Третий в комнате

      Будильник Анна выключила до сигнала: тело просыпалось по внутреннему расписанию, и за пятнадцать лет практики она привыкла доверять ему больше, чем технике. За окном стоял серый час, когда фонари ещё горели, но уже ничего не освещали. Она поставила чайник, зажгла лампу над кухонным столом — верхний свет в такую рань бил по глазам — и приоткрыла форточку. За ночь квартира становилась слишком тихой; с улицы потянуло холодом и редким шумом машин.       Книги лежали везде, где для них находилось место: на подоконнике, на стуле у кровати, стопкой возле ванной, с закладками из чеков и старых пропусков. Редкие гости принимали это за небрежность. Анна помнила положение каждого корешка и находила нужный том в темноте, на ощупь, по высоте стопки. Профессиональная литература держалась ближе к столу, беллетристика — к кровати. Ей было достаточно, что этот порядок работал, даже если со стороны его не замечали.       Радио по утрам она не включала: сводки третий день пересказывали одно и то же, а слушать, как дикторы подбирают слова к тому, что скоро ляжет перед ней протоколами, не имело смысла. В тишине прочитанное укладывалось точнее. Кофе пила стоя над бумагами, разложенными с вечера.       Приказ о назначении поступил три дня назад и с тех пор лежал поверх остальных бумаг. По запросу полиции региональное управление привлекало её консультирующим психотерапевтом к судебно-психологической экспертизе. Из документа следовало немногое: один пациент, содержание под следствием, сжатые сроки и совместное заключение к концу месяца. За этими безличными формулировками стояло дело, которое обсуждал весь город: массовое убийство и задержанный, спокойно дождавшийся полиции на месте преступления.       Экспертиза потребовалась из-за его показаний. Он не отрицал, что убийства совершены его руками, но утверждал, что в тот момент ими управлял кто-то другой — тот, кто жил внутри него. Приложенный к приказу график отводил каждому специалисту отдельные сессии. Кто-то в управлении заранее разделил их месяц на аккуратные клетки.       Раздвоение, психоз, диссоциация — пока эти слова оставались взаимозаменяемыми, как этикетки на пустых банках. Точные формулировки появятся после первой сессии, и подбирать их будет она.       Вторым специалистом назначили Бориса Романова. В приказе его фамилия стояла строкой выше, и Анна заметила это ещё накануне. Канцелярская мелочь, которая всё равно царапала.       Они были знакомы шапочно: две конференции и один круглый стол, на котором Романов рассуждал о доверии к пациенту так, словно доверие само по себе могло служить методом, а не оставалось неизбежным риском. Интуит. Из тех, кто сначала находит рану, а потом проверяет, существует ли она. Руководству понадобились представители разных школ — решение разумное и формально безупречное. Но итоговое заключение предстояло подписать обоим, а значит, из двух версий останется та, которую удастся доказать. Анна не сомневалась, чья именно.       Она сполоснула чашку и оделась в тёмное, без мягких линий — для мест, где оценивают с порога. В сумку положила новый блокнот; старый, с фамилиями и диагнозами, к делу не относился. Последней легла папка: жёсткий картон, тесёмки. Содержимое Анна знала лишь по приказу и новостям. Читать это на тёплой кухне, среди книг, она себе запретила.       В прихожей на секунду задержалась у зеркала: поправила воротник, стерла с лица домашнюю рассеянность и натянула профессиональное выражение. Дверь поддалась не сразу, замок щёлкнул тяжело. Она вышла на улицу.       Фонари гасли один за другим, оставляя утро серым и почти бесцветным.       

─── ◉ ───

      Город отпускал неохотно: три квартала пробки, школьные автобусы, перекрёсток у рынка, где светофор мигал жёлтым. Первую половину пути Анна вела машину почти автоматически и слушала радио вполуха — прогноз погоды, курс валют, чей-то юбилей. Печка сушила воздух, дворники время от времени смахивали морось. За стеклом начинался обычный рабочий день, которому не было дела ни до неё, ни до места, куда она ехала.       Сводка началась, когда она выехала на трассу. Диктор сменил интонацию прежде, чем перешёл к следующей новости: заговорил быстрее, жёстче, почти без пауз. Убийство в приюте оставалось главной темой. Эксперты обсуждали безопасность закрытых учреждений, представитель полиции просил не распространять непроверенные сведения, ведущая дважды назвала случившееся трагедией, которую город не забудет. Затем открыли телефонную линию. Женщина требовала объяснить, куда смотрели органы опеки; мужчина повторял слово «нелюдь», пока его голос не оборвала реклама. В эфире было больше возбуждения, чем горя, хотя большинство слушателей едва ли заметило бы разницу. Через два часа Анне предстояло сесть напротив человека, о котором они говорили. Для города эта история оставалась огромной и далёкой; для неё уже имела расписание.       Потом диктор произнёс: «семеро погибших» — чётко, без пояснений, как давно известную цифру. Она миновала поворот и только тогда поняла, что её насторожило. В первых сводках жертв было шесть; числа она запоминала точно. Возможно, кто-то из раненых умер, и сведения обновили с опозданием. Объяснение выглядело очевидным, однако диктор не сослался ни на больницу, ни на уточнённые данные. Семёрка прозвучала как устоявшаяся цифра. Проверить сейчас она не могла: руки лежали на руле, папка оставалась в сумке на заднем сиденье.       Дорога постепенно пустела. Развязки остались позади, город осел в зеркале дымчатым пятном, вдоль обочин потянулись поля с редкими рядами голых деревьев. К северу небо стало ниже и почти потеряло цвет; на его фоне серое утро в городе казалось светлее. Машины попадались всё реже, радио начало терять волну. Анна выключила его прежде, чем голоса растворились в помехах. В салоне остались шум двигателя, чистый блокнот, приказ и шесть погибших, которые за одну ночь превратились в семерых. Навигатор показывал ещё двадцать минут. Указателей на клинику не было — только номер шоссе, а ближе к концу появилась простая табличка с названием учреждения, без профиля и ведомственной принадлежности.       За последним холмом открылась ограда — высокая, ровная, слишком основательная для обычной больницы. За воротами стояла будка пропускного пункта, дальше темнели кирпичные корпуса. По внутренней стороне периметра двигались люди в одинаковой одежде. Они шли вдоль сетки медленно, соблюдая расстояние друг от друга. Из машины их прогулка выглядела почти мирной.       Анна сбросила скорость и включила поворотник, хотя сигналить было некому.       

─── ◉ ───

      Вблизи ограда оказалась двойной: внешняя сетка с козырьком из проволоки и вторая, пониже, метрах в четырёх за ней. Между ними лежала полоса стриженой травы, вдоль внутреннего ограждения тянулась утоптанная дорожка. По ней двигались восемь или девять человек в одинаковых тёмных куртках, надетых поверх больничной одежды. Одни медленно шли по кругу, другие стояли, подставив лица низкому небу. Издали это можно было принять за прогулку в санатории, если не замечать, что каждый следовал по одному и тому же узкому маршруту.       На машину никто не обернулся. Люди шли по кругу, не сбиваясь с шага, хотя гравий трещал под колёсами совсем рядом. Анна решила, что здесь приезжих давно перестали быть событием, и тогда увидела человека у сетки. Он стоял спиной к дороге. Когда машина поравнялась с ним, сначала повернулась голова, затем плечи и корпус — медленно, по частям. В зеркале он провожал её до ворот, не двигаясь с места. Для протокола — пациент проследил за проезжающим автомобилем. Но лицо его всё это время было обращено не к машине, а к водительскому месту.       Оставила машину на площадке перед воротами. Из шести размеченных мест одно занимал автомобиль с местными служебными номерами. На пропускном пункте её паспорт сверили с приказом, затем позвонили внутрь и назвали фамилию. Телефон попросили сдать: связь на территории всё равно глушилась, для личных вещей были предусмотрены ячейки. Металлическая дверца оказалась холодной, ключ крепился к резиновому браслету, как в бассейне. Досмотр сумки занял больше времени. Охранник перелистал новый блокнот, проверяя одну пустую страницу за другой, и передал памятку о запрещённых предметах. Список завершался словами: «иное по усмотрению администрации». В журнале посещений Анна расписалась в свободной графе и увидела строкой выше, под вчерашней датой, знакомую подпись. Романов приезжал на день раньше.       За КПП начинался шлюз с двумя тяжёлыми дверями и электрическими замками: следующая открывалась только после того, как закрывалась предыдущая. В проходе она впервые услышала клинику. Здание гудело ровно, на одной ноте: лампы дневного света, вентиляция и что-то более низкое, доносившееся из глубины корпуса. Через несколько мгновений отдельные звуки перестали различаться и слились в постоянный фон. Под потолком горел красный индикатор камеры. В пустом проходе объектив был направлен прямо на неё. Пахло линолеумом, хлоркой и слабее — столовой: чем-то варёным, сладковатым и вчерашним.       Сопровождающий санитар носил бейдж, на котором от имени сохранились только две буквы. Он повёл её по коридору первого этажа, мимо одинаковых дверей с окошками на уровне глаз. Справа за окнами располагался внутренний двор с единственной скамейкой, вкопанной посередине, на расстоянии от всех стен. Санитар не пытался заговорить, и Анна оставила вопросы при себе. У предпоследней двери он остановился, выбрал ключ из длинной связки и сообщил привычно, словно повторял десятый раз:       — Ваш кабинет. Общий с доктором Романовым. Материалы распорядились держать в одном месте.       Только теперь вчерашняя запись в журнале получила точный смысл. Романов не просто приезжал в клинику — он уже работал с делом. Пока она слушала сводку и запоминала изменившееся число погибших, он сидел над материалами. Снова на строку выше.       Санитар придержал дверь, пропуская её внутрь.              Кабинет оказался бывшей ординаторской: два стола стояли буквой «Г», рядом — шкаф с мутным стеклом и вешалка. На пробковой доске сохранился единственный листок, расписание дежурств за прошлый год. Часы над дверью остановились без четверти пять, оставив на стене время какого-то давно закончившегося дня. Пахло бумагой и старым кофе. За окном — внутренний двор с одной скамейкой посередине. Санитар ушёл, унеся с собой звяканье ключей. Гул здания не исчез, но в четырёх стенах казался почти домашним — как холодильник за стеной.       Второй стол уже был обжит — не завален, а прилажен по руке. Стопка книг: Боулби, Винникотт, сборник по диссоциативным расстройствам с десятком бумажных закладок. Рядом сохла перевёрнутая на салфетке кружка. На спинке стула висел серый свитер крупной вязки. Романов провёл здесь весь вчерашний день. Анна прочла корешки как тезисы доклада: рана, привязанность, раскол. Свой подход он привёз с собой.       Его экземпляр дела лежал на краю стола, закрытый и распухший от закладок. Анна раскрыла папку, не садясь. Почерк быстро уходил вправо; отдельные слова обрывались, словно рука не поспевала за мыслью. Напротив протокола задержания: «спокойна ≠ расчётлива. шок?» У строки о провалах памяти: «что именно не помнит — узнать границы». На первой странице, поверх машинописной шапки, дважды подчёркнутое: «травма?» Ниже, возле описания места задержания: «не ушла. ждала?» От этих слов пальцы на краю страницы похолодели прежде, чем включилась привычная логика.       Она поймала себя на том, что отвечает заметкам вполголоса, словно Романов сидел за соседним столом. Он выбрал направление по бумагам, ещё до встречи с пациентом. Досада была вполне профессиональной: он опережал её на сутки и, по её мнению, уже двигался не туда. Но под досадой быстро проступил азарт. Его не было рядом, а она уже спорила с ним — с уверенными, быстрыми пометками, оставленными без оглядки на чужое мнение. Анна знала, что судить человека по наклону букв — дурной тон и лженаука, и всё же его рука ей понравилась. Она сразу поправила себя: манера письма. Поправка ничего не изменила.       Папку вернула точно на прежнее место и выровняла по краю столешницы. Только отойдя, она заметила, как старательно убрала следы своего любопытства. Возвращаясь к своему столу, уловила слабый древесный запах одеколона, почти выветрившийся за сутки. Запах остался в памяти.       Своё место Анна привела в порядок за десять минут. Чистый блокнот, уже пролистанный охранником, лёг в центр; рядом — две ручки, протоколы слева, экспертные бланки справа. Наручные часы она сняла и положила циферблатом к себе. Здесь порядок должен был быть виден с первого взгляда. К половине кабинета, занятой Романовым, она больше не прикасалась. Граница прошла по углу двух столов.       Села и потянула за тесёмки своей папки. Аккуратный узел развязался легко, без сопротивления.       Радиосводка, как выяснилось с первых страниц, была к слушателям милосердна.              Внутри всё было устроено с канцелярской тщательностью: опись, разделители, номера листов в правом верхнем углу. Анна читала в привычном порядке — сначала числа, потом слова; числа лгут реже. Фотографии она вынула не глядя и положила лицом вниз. Сначала заключения, затем снимки: старое правило, не позволявшее изображению подменить вывод. В протоколе осмотра места происшествия значились шесть погибших, шесть актов судебно-медицинского исследования и шесть заключений. Седьмой жертвы в материалах не было. Диктор ошибся — в прямом эфире путали и не такое. Анна приняла это объяснение и всё же пересчитала заключения ещё раз.       Частный приют «Эшгров» находился в сорока минутах от города, в противоположной от клиники стороне. Шестьдесят два воспитанника, четырнадцать сотрудников. За одну ночь были убиты директор, четверо воспитателей и кастелянша — шестеро в возрасте от сорока трёх до шестидесяти одного года. Тела нашли в разных помещениях; орудием во всех случаях послужил кухонный нож из столовой приюта. Дети спали в другом крыле, и, согласно показаниям, до приезда полиции никто из них не проснулся. Распоряжением органов опеки «Эшгров» закрыли, воспитанников распределили по другим учреждениям. На этом справка заканчивалась.       Обвиняемая значилась в деле Аделаидой Марш, двадцати одного года. В «Эшгров» она поступила шестилетней; статус — отказная. Выпустилась в восемнадцать и следующие три года прожила в городе. Работала на складе, мойке и в доставке, приводов не имела. Соседи называли её тихой и вежливой. Эти слова повторялись слишком часто, чтобы что-то значить. В графе «пол» стояло «женский». Остальные строки анкеты не содержали ничего, что отличало бы Аделаиду Марш от сотен молодых людей, чья жизнь умещалась на одной странице.       Следом шли материалы прежних проверок; Романов оставил в этом разделе три закладки. Двенадцать лет воспитанники жаловались на жестокое обращение. Заявления, докладные школьного врача, детское письмо без подписи — все проверки завершались одинаково: «факты не нашли подтверждения». Последнюю закрыли за четыре года до убийств. Мотив был очевиден.       Судебно-медицинский раздел был сухим. Причина смерти — колото-резаные ранения. После смерти каждому нанесли симметричные разрезы от углов рта длиной 7–9 см — одним инструментом, с ровными краями. В двух заключениях повреждения названы аккуратными. Газеты писали об «улыбках»; в деле этого слова не было. Анна быстро просмотрела снимки. Остановила её точность формулировки: ярость даёт рваные края. Здесь не торопились.       Рапорт о задержании занимал одну страницу. Вызов поступил в 04:12, наряд прибыл в 04:31. Аделаиду Марш обнаружили в холле первого этажа: она сидела на банкетке у входа, нож лежал на полу в двух метрах от неё. Следы на одежде и руках совпали с образцами всех шестерых погибших; её физическое участие сомнений не вызывало. Сопротивления не оказала, поднялась сама и протянула руки раньше, чем получила команду. На месте и позднее, во время допроса, отвечала связно и вежливо, но не смогла восстановить события ночи: последнее воспоминание относилось к предыдущему вечеру. Затем шла фраза, из-за которой к делу привлекли их с Романовым: «Это делала не я. Внутри был другой». От имени задержанная отказалась и попросила называть её Сиф. Следователь записал оба имени через дробь; в бланке это выглядело как трещина.       Анна выписала четыре пункта и проверила их на противоречия. Мотив — двенадцать лет безрезультатных жалоб. Исполнение — расчёт, не аффект: шесть помещений, ни одного проснувшегося ребёнка, ровные посмертные разрезы. Амнезия охватывала только время убийств. «Другой внутри» появился ещё до встречи с врачами. Если это симуляция, «улыбки» могли быть подписью безумия. Оставалось спокойствие: она не бежала, а ждала полицию. Доктор Ллойд видела в этом расчёт — побег разрушил бы легенду. Всё складывалось слишком ровно.       Сессии по графику шли раздельно, её — первой. Кнут заходит первым; пряник подождёт до завтра. К завтрашнему дню она рассчитывала оставить в истории о «другом» первые пробоины.       В дверь постучали. Санитар — тот же или неотличимый от прежнего — сообщил, что пациентку завели в комнату для бесед. Анна взяла блокнот, две ручки и тонкую выжимку из дела.       Можно начинать.       

─── ◉ ───

      Комната для бесед была меньше кабинета: привинченный к полу стол, два стула напротив друг друга, узкое окно под самым потолком. Люминесцентный свет падал на середину столешницы. У двери находилась кнопка вызова в металлическом кожухе; ручка с внутренней стороны не обнаружилась. Она села лицом к выходу. Сквозь стены доносился тот же гул, только тише. На стол легли блокнот и две ручки. Выжимку из дела сразу отложила: во время разговора сверяться с ней она не собиралась.       Ровно в десять пациентку ввели в комнату. Она выглядела более хрупкой, чем представлялась Анне: невысокая, худая, с тонкими запястьями в металлических браслетах. Прямые волосы цвета тёмного вина были разделены пробором и резко выделялись на фоне чёрной одежды. Первое впечатление — совсем юная. Анна сразу одёрнула себя: хрупкость обвиняемой ничего не говорила о том, на что она способна.       У свободного стула пациентка остановилась, но не села. Она не осмотрела комнату и не обернулась к санитару, оставшемуся за её спиной. Смотрела только на Анну.       — Снимите наручники, — сказала Анна.       — Не положено, — отозвался санитар.       — Тогда оформите под мою ответственность. Бланк у вас есть?       Бланк нашёлся. Третью за утро подпись доктор Ллойд поставила не читая. Это был её первый ход: показать пациентке, что Анна не считает её опасной. Санитар расстегнул браслеты, забрал их и вышел; замок провернулся снаружи.       — Спасибо.       Слово прозвучало просто. Голос оказался низким, ровным, ближе к мужскому — не поставленным и не нарочно пониженным. С внешностью девушки он не сочетался. Особенности связок, гормональный фон, долгая работа с голосом — каждая причина была возможна.       Девушка села без осторожности, не облокачиваясь на стул: положила руки на стол, одну кисть поверх другой. Анна прочла эту манеру как мужскую. Вместе с голосом её оказалось достаточно: напротив уже сидел «он». Лёгкость этой перемены тревожила сильнее самой перемены.       — Аделаида, — начала она с имени, нарочно.       — В документах — да, — спокойно ответил он. — Сиф, если вам не трудно.       — Почему Сиф?       — Аделаида — имя из документов. Ко мне оно отношения не имеет.       Анна записала: отделяет себя от имени и тела. Пока это лишь её интерпретация, подходящая и для симуляции, и для расщепления.       — Хорошо, Сиф. Вы понимаете, зачем я здесь?       — Вы решаете, болен я или притворяюсь.       — Я устанавливаю ваше психическое состояние. Начнём с «Эшгрова». Погибшие — кем они были для вас?       — Воспитателями. Вы читали отчёты. Всё, что там писали дети, — правда.       — Проверки ничего не подтвердили.       — Да. Мы тоже это читали.       — Мы?       — Воспитанники. Отказы по жалобам вывешивали на доске у столовой. В назидание.       — Вы их ненавидели.       — Да.       — Двенадцать лет — большой срок. Ненависть за такое время успевает стать планом.       — У вас это записано вопросом или выводом?       Анна подняла глаза. Сиф смотрел спокойно, без вызова. Моргал редко, и она вдруг заметила, что уже ждёт каждого движения его век.       — Вопросы здесь задаю я.       — Простите, — извинение прозвучало как готовность подождать. — Вам не нравится слово?       — Какое слово?       — «Другой». Вы пишете его в кавычках.       Кавычки действительно стояли на странице. Блокнот лежал перед Анной, перевёрнутый к Сиф, через весь стол; при таком свете прочесть запись было трудно, но возможно. Пауза затянулась. В комнате остался только гул, дыхания напротив Анна не слышала.       — Что вы помните о той ночи?       — Вечер. Я был дома, в городе. Дальше — скамья у входа и фонари на потолке.       — Между этим?       — Ничего.       — Как вы добрались до «Эшгрова»? У вас нет машины.       — Не знаю. Позже мне сказали, что пешком дорога занимает четыре часа.       — Расскажите о другом.       — Я его не вижу. После него остаётся только пропавшее время и места, в которых просыпаюсь не там, где лёг. — Он рассказывал об этом просто как симптомы врачу, ничего не подкрашивая. — Больше ничего. Я не выдумываю. Вам ведь важно, чтобы я говорил только то, что есть.       — Ваша амнезия охватывает ровно время убийств. Удобно.       — Да. Я понимаю, как это выглядит с вашей стороны стола.       — Если вас признают невменяемой, вы не сядете. Вы это знаете.       — Знаю. Мне объяснил адвокат.       К Аделаиде Марш она обратилась в женском роде, он продолжал говорить о себе в мужском. Ни один из них не стал это уточнять.       — Полиции про «другого» вы сказали до адвоката. Откуда вы знали, что нужно говорить?       — Я не знал, что нужно говорить. Я рассказал, что произошло.       — В заключении разрезы на лицах жертв названы аккуратными. Тот, кто их делал, не торопился. Это похоже на ненависть?       — Не знаю. Я этого не видел.       — Вам показывали фотографии на допросе. Что вы почувствовали?       — Облегчение. — Он не понизил голоса и не отвёл глаз. — Я знаю, что этого нельзя говорить.       Анна записала слово целиком и подчеркнула. Ответ подтверждал мотив добровольно, без нажима с её стороны. Именно такого признания она и добивалась — и Сиф сам дал его в нужной форме.       Подготовленные вопросы закончились раньше отведённого часа, а ни одного противоречия в его рассказе так и не появилось. Во рту пересохло. Воды в комнате не было, но вызывать санитара ради стакана Анна не собиралась. Гул, прежде остававшийся фоном, теперь заполнял паузы. Она всё чаще обдумывала следующий вопрос; пациентка отвечала с прежней краткостью.       — Когда я говорил об «Эшгрове», вы не записывали. Начали только после того, как я признался в ненависти. Вам нужно лишь то, что говорит против меня?       — Мне нужно всё.       Нажим в собственном голосе она услышала сама — значит, услышал и он.       За весь час она не заметила у него ни одного жеста самоуспокоения: он не касался волос, не убирал руки под стол, не менял позы. Людей, способных так долго сохранять неподвижность без видимого напряжения, Анна встречала лишь дважды — оба были её коллегами и умели контролировать себя почти безупречно. Здесь тревожила не отдельная деталь, а их сочетание: тело молодой женщины, мужской голос, обвинение в шести убийствах и руки, весь час пролежавшие на столе без движения. Даже редкое моргание она начала ждать, как подтверждение, что напротив сидит живой человек. Каждый признак по отдельности поддавался объяснению; вместе они давили. Анна списала это на ранний подъём, дорогу, духоту и усталость.       В записях она почти не использовала местоимений: «сообщает», «отрицает», «подтверждает мотив». Безличная канцелярия. Следователь спрятался за дробь, анкета — за скобки; теперь такое же укрытие нашла и она. Половина страницы оказалась посвящена не ответам Сиф, а его наблюдениям за ней: «возвращает вопрос», «отвечает на незаданное», «следит за записями». В протоколе наблюдения объектом всё чаще становилась сама Анна. Ни оговорки, ни противоречия, ни лишнего знания деталей — ничего из того, ради чего она пришла, на странице не было. Она закрыла блокнот и нажала кнопку вызова.       Санитар вернулся и защёлкнул браслеты на запястьях Сиф. Тот поднялся и у самой двери остановился, словно собирался попрощаться.       — Доктор Ллойд. Диктор не ошибся.       Его увели. Вопроса «какой диктор» не прозвучал вслух. Дверь закрылась, комната снова опустела. Остался только гул, и теперь Анна слышала его отчётливее всего.       

─── ◉ ───

      Дверь комнаты для бесед закрылась за Анной. Она осмотрела её изнутри: ручки не было — только гладкая панель и кнопка вызова. Открывалась дверь лишь снаружи. Идя за санитаром, Анна впервые подумала, что провела там больше часа и ни разу об этом не вспомнила. Гул тянулся рядом, на своей единственной ноте.       На пропускном пункте ей вернули телефон. Экран заполнили рабочие и рекламные уведомления, внезапно показавшиеся неуместными. Анна расписалась о выходе. Вчерашняя запись Романова была строкой выше её подписи; завтра появится ещё одна. За воротами уже вечерело. Дорожка вдоль сетки опустела, полоса травы между оградами ушла в тень. Анна вспомнила утреннего человека у ворот и впервые за день подумала: домой.       Радио она не включила. В тишине разбирала брошенную напоследок фразу Сиф: в отделении наверняка были радио или телевизор. «Диктор не ошибся» — слова, рассчитанные на реакцию. Дешёвый фокус.       Город возвращался постепенно: развязки, заправки, первые многоэтажки. Фонари уже горели — те самые, что утром гасли у неё за спиной. У дома Анна долго искала место; необходимость следить за разметкой и бамперами отвлекла лучше любых объяснений. В квартире всё было попрежнему: книги на местах, привычная тишина. Она услышала её не сразу — сначала поймала себя на ожидании ровного гула. За стеной работал холодильник. Анна открыла форточку и постояла у окна, слушая улицу.       Ужин и душ. За чаем перечитала блокнот. Единственным итогом сессии оказалась страница о том, как пациент наблюдал за психотерапевтом, — материал скорее против неё. Завтра в ту же комнату войдёт Романов, привыкший доверять раньше, чем проверять. Пусть попробует. Ей хотелось увидеть, что останется от его мягкости после часа напротив того же спокойного лица и какие пометки появятся на полях дела.       Перед сном Анна проверила замок. Через несколько минут снова. Дверь была заперта. За ней оставалась обычная городская ночь, освещённая фонарями. Утром она просто жила в тишине квартиры; теперь вслушивалась в неё.