Инструкция по самоуничтожению миссии для тех, кто устал быть агентом

***

Во время второй магической войны Лондон задыхался в дыму. Небо над Министерством было вечно серым — не от туч, а от пепла, который поднимался над руинами домов, магазинов, жизней. Война не гремела. Она шептала. Она приходила ночью, оставляя на порогах черные метки, и уходила с пустыми детскими кроватями. Она пряталась в тишине между взрывами, в дрожи рук, в пустых взглядах матерей, которые больше не ждали писем. Лондон пах гарью и страхом. Но страшнее гари был запах озона — магии, которую использовали слишком часто, слишком жестоко. Она оседала на зубах металлическим привкусом и въедалась в кожу, как проклятие. Воздух был настолько плотным, что невозможно было сделать вдох, не чувствуя на языке привкус смерти. Улицы опустели — не потому, что некому было их заполнять, а потому что все боялись выходить. Даже магия казалась беспомощной. Даже волшебники, привыкшие творить чудеса, смотрели на небо с пустыми лицами. Где-то в этом аду, в тени дымящихся развалин, существовал Драко Малфой. Он научился лгать в девять лет. Отцу. Матери. Себе. Сначала ложь была вынужденной — он просто говорил то, что от него хотели услышать. Потом она стала привычкой. Рефлексом. Единственным языком, на котором он мог говорить свободно. Но хуже всего было то, что он перестал отличать, где заканчивается ложь и начинается он сам. К семнадцати он лгал так естественно, что правда перестала иметь значение. Она исчезла где-то между "мы победим" и "я не боюсь". Растворилась в темных коридорах Малфой-мэнора, где каждое слово могло стать приговором. Испарилась в зеленых вспышках Авады, которые он видел слишком часто. Он перестал верить в собственную маску — но носил ее, потому что без нее он рассыпался бы на куски. Драко стоял на перепутье двух войн, двух правд, двух смертей. Он балансировал на лезвии так долго, что ожоги от соприкосновения с двух сторон стали привычными. Он стоял в центре перекрестного огня и не вздрагивал, когда пули пролетали в миллиметре от виска — он не имел права бояться. Страх выдает. Страх — это трещина в маске. А его маска была идеальной. Никто не знал, на чьей он стороне. Никто не мог сказать наверняка. Особенно когда он передавал информацию через Северуса. Потому что если бы кто-то узнал, что у них есть этот канал, Драко сожгли бы заживо обе стороны. Северус был его крестным. Его наставником. Единственным взрослым, который никогда не лгал Драко. Ну, почти никогда. Снейп лгал всем. Это было его оружием, его щитом, его проклятием. Но Драко он говорил правду. Тихо. По ночам. Когда в кабинете горела только одна свеча, и тени плясали на стенах, как призраки прошлого. — Ты будешь моей тенью, — сказал Снейп однажды. — Моими глазами. Моими руками. Ты будешь делать то, что я не могу. И однажды, когда меня не станет, ты займешь мое место. Драко не спросил почему. Он знал. Потому что Снейп видел в нем себя. Мальчика, который любил слишком сильно. Слишком глубоко. Слишком безнадежно. — Ты будешь страдать, — добавил Снейп, глядя в огонь. — Ты будешь тонуть, захлебываться, но не утонешь. Потому что страдание — единственное, что делает нас живыми. И единственное, что не дает забыть, ради чего мы дышим. Драко запомнил эти слова. Они пригодились. Когда Снейп пал, Драко занял его место. Но он не был Снейпом. Он был моложе, злее, отчаяннее.  Он стоял за шахматной доской, где фигурами были живые люди. Где каждый ход мог стоить десятка жизней. Где пешками становились те, кто верил ему. Где ферзем был он сам — и его сердце, которое он старательно хоронил под слоем цинизма и холода. Он передавал информацию Ордену Феникса. Сухую. Точную. Безэмоциональную. Координаты. Имена. Даты. Коды. Время патрулей. Места засад. Пароли. Явки. Все, что могло спасти жизнь. Ничего личного. Никто не спрашивал, откуда он это знает. Никто не спрашивал, сколько раз он стоял в трех шагах от Пожирателей и слышал, как обсуждают казни, в которых он сам должен был участвовать. Никто не хотел знать. Потому что знание — это ответственность. А ответственность — это боль. Но Гарри Поттер знал. Он всегда знал больше, чем показывал. Может быть, потому что сам был частью войны с самого рождения. Может быть, потому что инстинкт выживания у него был развит лучше, чем у любого другого волшебника в этой проклятой войне. Гарри видел это в Драко. Он видел, как белобрысый слизеринец сжимает челюсть, когда слышит очередное имя в списке погибших. Как его пальцы дрожат над картой, когда он отмечает точки падения Пожирателей. Как он смотрит сквозь стекло в ночь, и глаза его не отражают звезд — только пустоту. Бесконечную, ледяную, выжженную пустоту. Он видел, как Драко просыпался с криком по ночам в штабе Ордена — и тут же заставлял себя замолчать, зажимая рот ладонью, чтобы никто не слышал. Как он пил успокоительное зелье, чтобы уснуть. Как он стоял под душем и смывал с себя чужую кровь, которой не было видно, но которая была повсюду. Гарри видел все это. И не мог избавиться от вопроса, который въелся в подкорку, как заноза, как заклятие, которое не снять: почему? Почему Малфой так отчаянно рисковал? Без приказа Ордена. Без надежды на прощение. Без единой очевидной причины. Гарри перебирал варианты. Месть? Нет. Снейп уже был мертв. Те, кто убил его, тоже мертвы. Кровь не вернуть. Спасение семьи? Люциус и Нарцисса были в безопасности — Драко сам обеспечил им убежище. Он вытащил их из Малфой-мэнора за два месяца до падения Волан-де-Морта. Он рисковал собой, чтобы спасти их. Он сделал это. Они были живы. Вины? Искупления? Может быть. Но Гарри чувствовал — не то. Не совсем.  Тогда что? И однажды он заметил. Не ушами — глазами. Они сидели в штабе — Гарри, Рон, Гермиона и Драко, случайно оказавшиеся в одной комнате. Было поздно, почти ночь. Гермиона читала какую-то старую книгу, водя пальцем по строкам, шевеля губами. Рон дремал на диване. Гарри разбирал карты. А Драко стоял у окна. И смотрел на Гермиону. Гарри замер. Это был не взгляд врага. Не ненависть, к которой он привык за годы в Хогвартсе. Не презрение, которым Малфой окатывал Грейнджер еще в школе. Это было иначе. Тяжело. Долго. Так, будто она была единственной живой душой во всей этой мертвой вселенной. Так, будто она была светом в конце туннеля, который он не имел права искать. Взгляд украдкой. Взгляд, который он прятал, как краденое золото. Взгляд, который прожигал дыры в ее затылке, когда она не видела. Гарри проследил за его взглядом. Гермиона подняла глаза, и в этот миг Драко уже смотрел в окно — так естественно, будто и не отводил взгляда. Но Гарри видел. Он видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подоконник. Видел, как дернулась челюсть. Как он сделал вдох — слишком глубокий для спокойного человека. Гарри отмел эту мысль сразу. Чувства? У Малфоя? К Гермионе? Это казалось абсурдом. Нелепостью. Шуткой, которую война сыграла с его восприятием. Помутнением рассудка на фоне боевых действий. Он же бредил сам несколько раз после ранений — может, и сейчас бредит? Он похоронил это наблюдение глубоко в памяти, как одну из многих странностей войны, которые не имели смысла. Он ошибся. Волан-де-Морт был повержен. Не героическим подвигом, не великим заклятием, а тем самым старым законом магии, о котором все знали, но никто не верил: магия не прощает, когда ее используют против того, кто не должен умереть. И Пожиратели побежали. Кто-то бился до конца, кто-то сдавался, кто-то исчезал в ночи. Драко не бежал. Он стоял посреди Хогвартса, в дыму и обломках, и смотрел, как падает Волан-де-Морт. И впервые за семь лет он почувствовал, что может сделать вдох. Наутро наступила тишина. Она была громче взрывов. Громче криков умирающих. Громче магии, которая переполняла воздух. Тишина — самая страшная вещь на свете, потому что в ней слышно собственное сердце. И собственные мысли. Которые больше нельзя заглушить криками и взрывами. Суды длились месяцами. Драко стоял в клетке не как герой и не как жертва. Он стоял как человек, который выжил. И этого было достаточно, чтобы его ненавидели. Слизеринцы получали сроки, оправдания, условные приговоры. Драко получил «оправдан» — и клеймо на всю жизнь. Он не оправдывался. Не просил прощения. Он просто стоял и ждал. И когда судьи произнесли вердикт, он не почувствовал облегчения. Он почувствовал только пустоту И тогда появился он. Аластор Грюм. Старый параноик, который не доверял никому — даже своей тени. Его магический глаз вращался быстрее, чем мысли обычного человека, и он смотрел на них — Нотта, Забини, Малфоя — не как на преступников, не как на жертв, а как на оружие. Которое нужно наточить. — Вы не герои, — сказал он хрипло. Голос скрипел, как ржавая дверь. — Вы пережили войну. Вы знаете врага изнутри. Вы не прощены, но вы полезны. И я сделаю из вас то, что спасет жизни. Или убьет вас. Мне все равно. И он забрал их. Всех. Поттер, Малфой, Уизли, Нотт, Забини. Грюм не спрашивал согласия. Он просто пришел в Министерство и забрал личные дела. Он не слушал возражений. Он был тем, кто имел право — потому что его глаз видел то, чего не видели другие. Он втолкнул их в академию, где стены были обиты магией, а окна не открывались. Где вместо воздуха был страх, а вместо уроков — выживание. Грюм был великолепным шпионом. Он владел темной магией, как никто другой. Он мог убить человека десятью разными способами, и все они были бы бесшумными. Он знал рукопашный бой, психологическое давление, допросы с пристрастием. Он учил их по-своему. Не доверять. Проверять трижды. Стрелять первым. Думать, что все вокруг — враги. Потому что так он жил. И так они должны были жить. И они учились. Они ненавидели друг друга. Вначале. Поттер не мог смотреть на Малфоя без сжатых кулаков. Каждое утро он просыпался и напоминал себе, что этот белобрысый слизеринец — бывший враг, и неважно, что он помогал Ордену. Малфой не мог слышать голос Уизли без кривой усмешки. Рыжий дурак, который всю жизнь ненавидел его — и продолжает ненавидеть. Но теперь они в одной команде, и ничего с этим не сделать. Забини молчал. Он всегда молчал. Только наблюдал. Смотрел на всех своим холодным, оценивающим взглядом и ждал. Нотт просто делал то, что ему говорили. Он был тихим, исполнительным, опасным. Он скрывал свои мысли так же искусно, как Малфой — свои чувства. Но академия не прощала слабости. Она заставляла их работать в парах. Она сталкивала их в коридорах, где не было света, и заставляла искать выход вместе. Она подвешивала их над пропастью и говорила: "Выбирай — падать или тянуть руку тому, кого ненавидишь". Она учила их единственному, что имело значение — доверию. Страшному. Хрупкому. Неожиданному. Они сблизились. Сначала сквозь зубы, с проклятиями и угрозами. Потом — через молчаливое понимание, когда чужая рука спасала тебя от смерти в сотый раз. А затем — и через нечто большее. Доверие. Когда Малфой прикрывал спину Поттеру в бою, Гарри переставал задавать вопросы. Когда Уизли протягивал Малфою руку, чтобы вытащить из обвала, тот не раздумывал — хватал и выбирался. Когда Забини и Нотт возвращались из разведки с ценными сведениями, никто не спрашивал, как они это сделали. Они стали командой. Последнее испытание Грюм устроил им на реальной операции. Без предупреждения. Без подсказок. Они прошли через нее. Они потеряли кровь, пот, слезы. Они вытаскивали друг друга из огня. А потом была пытка. Не учебная. Настоящая. Грюм договорился с аврорами, что их возьмут «в теплый прием». И они не знали, что это часть экзамена. Они выдержали. Все пятеро. Даже когда казалось, что сознание вот-вот померкнет, ни один не произнес ни слова — Вы прошли, — сказал он коротко. — Теперь могу гордо назвать вас шпионами. Их забрал Аврорат. Не как героев. Как тени. Их зачислили в отдел, у которого даже не было вывески. Обычная дверь в конце темного коридора Министерства. Комнаты без окон. Файлы без названий. Они называли его Отделом шпионов. Официально — Отделом по особо тяжким преступлениям. Неофициально — «Гнездом». Потому что из него не возвращались. Или возвращались, но уже другими. Нотт, Забини, Поттер, Малфой и Уизли — одна команда. Вынужденно близкая. Опасная. Настолько смертельная в своей сплоченности, что враги боялись даже называть их имена вслух. Слишком много тайн на пятерых. Слишком много крови на руках. Слишком много общего, чтобы разойтись. Год спустя к ним присоединились Гермиона и Джинни. Первая — как стратег. Она окончила академию экстерном, в совершенстве владела тактикой и анализом. Она стала мозгом отдела — тем, кто просчитывает все на шаг вперед. Вторая — как боевая единица. Джинни прошла через войну, потеряла брата, но не сломалась. Она стала жесткой, быстрой, беспощадной. И она пришла не потому, что хотела. А потому что поняла: Гарри никогда не уйдет из Гнезда. И она пошла за ним. И тишина в кабинете перестала быть пустой. Она стала живой — наполненной шепотом, скрипом перьев, звоном гильз, запахом кофе и пороха. Кабинет был тесным. Душным. В нем пахло кофе, пылью старых архивов и напряжением. Команда сидела вокруг стола, и воздух вибрировал от невысказанных слов. Особенно когда Драко смотрел на Гермиону. И Гарри снова заметил этот взгляд. И понял, что не ошибался в войну. Он ошибался, когда думал, что это ему кажется. Теперь он знал точно. И это знание было опаснее любого заклинания. Потому что в Гнезде чувства — самое опасное оружие. Они делают уязвимым. Они заставляют совершать ошибки. Они могут разрушить все — команду, миссию, жизни. И Драко Малфой только что возвел курок прямо себе в висок.

***

Три месяца назад

Сентябрь принес в Лондон не только дожди. Он принёс смерть. Странную, тихую, выжженную на запястьях арабскими цитатами. Авроры сначала списали первое убийство на религиозный фанатизм. Второе — на совпадение. Третье заставило их нахмуриться. Четвертое — сбросить маски. Пятое — когда нашли тело четырнадцатилетней девочки — заставило Министерство признать: это не серия. Это система. Это война. Сегодня это дело попало в руки Аластора Грюма. Старый параноик молчал, копал, ждал. Он не доверял никому — даже собственным выводам. Но через два часа после того, как он увидел фотографии запястий девочки, он решил: ждать больше нельзя. Он явился в их отдел с тяжелым, почти мрачным расположением духа. И с папкой, которая была тонкой, как лезвие, и тяжелой, как могильная плита. Вызов пришёл поздно вечером. Резкий, тревожный сигнал, который невозможно было проигнорировать. Тот самый сигнал, который Грюм включал только в крайних случаях. Тот, что прожигал кожу и заставлял сердце сжиматься. Грюм не терпел опозданий. Он не терпел полумер. И когда его агенты начали собираться в оперативной комнате, он стоял в центре, прожигая каждого своим магическим глазом, который вращался быстрее, чем мысли обычного человека. Они явились в течение двух минут. И каждый принёс с собой частицу своей жизни, которую только что вырвали из нормальности. Гарри Поттер ворвался первым. Он был в смокинге — чёрном, дорогом, сидящем идеально по фигуре. Но галстук был сорван и болтался на шее, как удавка. Пуговицы рубашки расстёгнуты небрежно — не от расслабленности, а от того, что он рвал их, когда услышал сигнал. Ткань мягко облегала его плечи, поблёскивая под тусклым светом ламп. Но глаза его были пустыми, как у человека, который только что вышел из праздника и увидел, что мир за его пределами горит. Он провёл рукой по взъерошенным волосам, выдохнул с явным раздражением и бросил быстрый взгляд на Грюма. В его взгляде был немой вопрос: «Что настолько срочно, что нельзя подождать до утра?» — и ответ он уже знал. Потому что таких вызовов не бывает без причины. За его спиной появилась Джинни Уизли. Красное платье облегало её стройную фигуру, как вторая кожа — дерзкое, яркое, горячее. Тонкие бретельки сползали с плеч, открывая бледную кожу, а подол заканчивался чуть выше колен, подчёркивая длину ног. Но на её лице больше не было праздничного румянца. Оно стало бледным, напряжённым, сосредоточенным — боевым. Она сняла туфли на ходу, оставшись босиком на холодном бетонном полу, потому что в каблуках нельзя драться. Она выглядела так, будто только что сошла с обложки модного журнала, но глаза её были острыми, как лезвия. И она уже знала: сегодняшняя ночь не закончится шампанским. Они праздновали годовщину. Дорогой ресторан, шампанское, тихий свет свечей. Всё это осталось где-то там — за дверью, где не было трупов. И Джинни, глядя на лицо Грюма, поняла: у неё больше никогда не будет этого вечера. Не таким. Рон Уизли влетел следом — и Гарри едва не хмыкнул, несмотря на серьёзность момента. Не потому, что было смешно, а потому, что контраст был слишком жестоким. Рыжий был в фанатской форме «Воронов» — яркой, кричащей, с огромной цифрой на спине, с золотыми нашивками и развевающимися рукавами. Его лицо всё ещё горело от криков на трибунах, глаза блестели от азарта, волосы были влажными после дождя. В руке он сжимал картонный стаканчик с пивом — дешёвым, пенистым, тем, что продают на стадионах. Он был счастлив. Он был жив. Он был настоящим — и это делало его таким уязвимым. Но когда Рон увидел лицо Грюма, улыбка сползла с его лица, и пиво осталось стоять на ближайшем столе. Больше он к нему не притронулся. Потому что он понял: счастье кончилось. Снова. Блейз Забини и Теодор Нотт появились вместе — в развевающихся жёлто-зелёных флагах Болгарии, обёрнутых вокруг плеч, как шарфы. Оба раскрасневшиеся, взъерошенные, с кривыми усмешками на лицах. Блейз шутливо махнул рукой в приветствии, обнажая крепкие предплечья — и на мгновение его взгляд задержался на лице Грюма. Усмешка погасла, как свеча на ветру. Нотт лишь слегка приподнял бровь, но в глазах его мелькнула тень беспокойства. Он уже знал. Он всегда знал. Потому что Тео чувствовал опасность за версту — это выработалось во время войны, когда он смотрел, как пытают людей. Они явно были на матче Квиддича. Играли «Болгарские Витебские» против «Поттерширских Воронов». Кто выиграл — осталось загадкой, потому что их лица вытянулись в ту же секунду, как они увидели выражение лица Грюма. И флаги, ещё минуту назад такие яркие и победные, вдруг стали серыми. А затем вошла она. Гермиона Грейджер. Оперативная комната, казалось, стала душнее в два раза. Не от её присутствия как такового. От той энергии, которую она принесла с собой — живой, горячей, почти осязаемой. Девушка явно собиралась на тренировку. На ней были короткие велосипедные шорты — обтягивающие, чёрные, из мягкой эластичной ткани, которая подчёркивала каждый изгиб её длинных стройных ног. Они заканчивались высоко на бёдрах, открывая загорелую кожу, которая ещё хранила тепло летнего вечера. От долгих пробежек и тренировок мышцы её ног были идеально очерчены — тонкие икры, сильные бёдра, плавный переход к талии, которую едва прикрывал край шорт. Верх — спортивный топ, облегающий её грудь, открывающий плечи и ключицы. Тонкие бретельки сползли чуть вниз, обнажая тёмные полоски загара — следы от солнца и летних дней, проведённых на свежем воздухе. Её кожа блестела от пота — она явно бежала, когда получила вызов, и теперь дышала чуть тяжелее обычного. Грудь поднималась и опускалась в такт каждому сбитому вдоху, и капельки пота медленно скатывались по шее, исчезая за тканью топика. Она выглядела так, будто только что выбежала из летнего вечера — живая, горячая, настоящая. И её появление было как удар под дых для каждого мужчины в комнате. Мужская часть кабинета замерла. Это длилось всего мгновение — но это мгновение было красноречивее любого признания. Гарри сглотнул и поспешно отвернулся к карте на стене. Его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. Он не смотрел на неё. Он не мог. Не потому что ему было стыдно, а потому что он знал: Гермиона — не его. Она никогда не была его. Но тело реагировало быстрее разума. Джинни скользнула по нему взглядом, но ничего не сказала — только поджала губы и отвела глаза. Она знала. Она всегда знала, что Гарри видит в Гермионе что-то, чего нет в ней. И это была их молчаливая война — не высказанная, но ощутимая. Рон поперхнулся пивом, закашлялся и покраснел — то ли от пива, то ли от увиденного. Он вытер рот тыльной стороной ладони и уставился в пол, внезапно заинтересовавшись узором на плитке. Он был женат на другой. Он любил её. Но Гермиона была его прошлым — и прошлое имеет привычку возвращаться. Забини присвистнул едва слышно — тихий, почти невесомый звук, который тут же исчез в тишине. Он быстро спрятал улыбку за невозмутимым лицом, но его глаза задержались на ногах Гермионы на секунду дольше, чем следовало. Блейз был эстетом — он ценил красоту, как произведение искусства. И Гермиона, в этот момент, была произведением искусства. Даже Нотт, который обычно не реагировал ни на что, задержал на ней взгляд на пару секунд — его взгляд скользнул от её влажных волос к ключицам, от ключиц к бёдрам, и он медленно моргнул, прежде чем отвернуться. Но в его глазах не было вожделения. Только понимание. Потому что Тео знал, как выглядят люди, которые несут в себе огонь. И Гермиона горела. Но Драко Малфой… Драко перестал дышать. Он стоял в углу, прислонившись плечом к стене. Он явно оттачивал свои навыки стрельбы — пальцы до сих пор слегка подрагивали от напряжения, и в воздухе витал тонкий, едва уловимый запах магии и оружия. Металлический. Горьковатый. Опасный. На нём была расстёгнутая рубашка — белая, дорогая, с длинными рукавами, закатанными до локтей. Ткань была тонкой, почти прозрачной на просвет, открывая смуглую кожу предплечий с тёмной порослью волос. Элегантные брюки сидели идеально — чёрные, прямые, с идеальной стрелкой. На ногах — туфли из мягкой чёрной кожи, но без носков, открывающие щиколотки. Он выглядел опасным. Невозможным. Слишком красивым для этого подвала, слишком тёмным для этого мира. Его запах — древесный, терпкий, с нотками табака и чего-то тёмного, почти запретного — смешивался с запахом пороха. Когда Гермиона вошла, он замер. Его серебристые глаза широко распахнулись. Они прошлись по ней медленно, жадно, почти болезненно — от влажных волос на висках до ключиц, блестящих от пота, от обтянутого топиком бюста до длинных голых ног. Его взгляд задержался на капельке пота, которая скатилась по её шее, исчезла за тканью топика, и он сглотнул — шумно, сухо, с трудом. Его челюсть сжалась так сильно, что заныли зубы. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул вновь. Его пальцы, ещё недавно сжимавшие воображаемую палочку, безвольно опустились вдоль тела, и он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Он забыл все свои язвительные фразочки. Он забыл, как дышать. Он забыл, как называется его собственная фамилия. В этот момент Драко Малфой, шпион, убийца, тень — был просто мужчиной, который смотрел на женщину и не мог понять, как она может существовать в одном с ним мире. — Малфой, — рявкнул Грюм, не глядя на него. — Закрой рот, чтоб мухи не залетали. Драко дёрнулся, как от пощёчины. Он быстро моргнул, мотнул головой, прогоняя наваждение, и натянул на лицо привычную маску ледяного безразличия. Но его глаза всё ещё выдавали его. Они не могли оторваться от неё — от её шеи, от того, как ткань топика натягивалась при каждом вдохе, от того, как её волосы падали на плечи, как кожа блестела в тусклом свете ламп. Гермиона села за стол. Случайно или нет — но она выбрала место рядом с ним. Между ними оставалось всего несколько сантиметров. И когда она усаживалась, её голые колени задели его бёдра. Она вздрогнула. Он замер. Тёплая, влажная кожа коснулась его через тонкую ткань брюк. Драко почувствовал это как удар — электрический разряд, пробежавший от колена до самого центра груди, до кончиков пальцев, до затылка, где волосы встали дыбом. Он сжал пальцы в кулак так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. Он не дышал. Он не смел пошевелиться, потому что если бы он пошевелился — она бы поняла. Поняла всё. Поняла, что он сходит с ума от одного только прикосновения её кожи. Гермиона тоже замерла на мгновение. Она смотрела прямо перед собой, на Грюма, но щёки её порозовели — сначала лёгким румянцем, потом ярче, горячее. Она сидела неподвижно, боясь пошевелиться — потому что при малейшем движении её нога снова касалась его. И это было невыносимо. Она чувствовала его запах. Металл. Оружие. Дорогой одеколон с нотками древесины и табака. От него пахло опасностью. И этот запах ударил ей в голову быстрее, чем она успела себя одёрнуть. Она ощутила тепло его тела через тонкую ткань брюк — жар, который проникал сквозь ткань её шорт, обжигал кожу, заставлял сердце биться быстрее. Она чувствовала его дыхание — сбившееся, неровное. Она слышала, как он сглатывает, как его горло сжимается. Она знала, что нельзя. Она знала, что это неправильно. Она знала, что он — Драко Малфой, бывший враг, слизеринец, человек, который когда-то называл её грязнокровкой. Но тело не слушалось разума. И это было самое страшное. Грюм испытующе посмотрел на каждого из них. Его магический глаз вращался быстро, методично, сканируя лица, считывая эмоции, фиксируя каждое микродвижение. Он видел всё — и краску на щеках Гермионы, и побелевшие костяшки Драко, и то, как они сидят слишком близко, чтобы быть просто коллегами. Он видел, как её пальцы сжимают край стола, как его дыхание сбивается. Но он ничего не сказал. Он лишь хмыкнул — коротко, сухо, многозначительно. Он ждал этого. Он знал, что рано или поздно это случится. И он готовился использовать это. — Как вы знаете, дорогие мои, — начал он, и голос его скрипел, как ржавая дверь, — пару месяцев назад начали происходить убийства. Наш дорогой Аврорат сначала посчитал, что это нечто обыденное. Религиозные побуждения. Грюм сделал паузу и обвёл их взглядом. Все молчали. В комнате слышно было только тяжёлое дыхание Гермионы и глухой стук сердца Драко. Где-то за стеной гудела лампа. Часы тикали. Время тянулось, как патока. — Первой жертвой стала Анна Харбор, — продолжил Грюм. — Американка. Работала в отделе торговли, вводила магические сделки с Ираном. Второй жертвой стал Патрик Уилсон. Отдел транспорта. Тоже занимался развитием отношений по продаже транспорта с Ираном. Гермиона слушала внимательно. Она уже забыла о своей ноге — или делала вид, что забыла. Её мозг работал, как хорошо отлаженный механизм. Шестерёнки крутились. Она анализировала, сопоставляла, искала связи. Но краем сознания она чувствовала его. Тепло его тела. Запах его кожи. Дрожь его пальцев, сжатых в кулак. Драко чувствовал её тепло. Оно проникало сквозь ткань брюк, жгло кожу, заставляло его мысли путаться. Он пытался сосредоточиться на словах Грюма, но половина информации ускользала — потому что он слышал только её дыхание. Чувствовал только её ногу, касающуюся его. Видел только её профиль — острый подбородок, изогнутые брови, губы, которые она прикусывала в задумчивости. Он ненавидел себя за это. И не мог остановиться. — Третьей жертвой стал телохранитель министра магии, — сказал Грюм. — Герберт Блэквуд. Родом из Ирана. Гермиона напряглась. Она подняла глаза на Грюма, и в её взгляде мелькнула вспышка понимания. Она поняла связь раньше, чем он закончил фразу. Её пальцы дрогнули, сжимая край стола. — Четвёртая жертва появилась на днях, — продолжил Грюм, и голос его стал тише, тяжелее. — Четырнадцатилетняя девушка. Студентка Пуффендуя. Её семья тоже сбежала из Ирана. Гермиона вздрогнула. Она не могла смотреть на экран, где уже начали появляться фотографии. Она закрыла глаза на мгновение. Её дыхание сбилось — не от страха, а от боли.Она сжала пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. В её голове пронеслась мысль: «Она могла быть мной. В другой жизни. В другой войне». Драко почувствовал, как она напряглась. Он видел, как дрогнули её ресницы. Как её губы сжались в тонкую линию. Он чувствовал, как её плечо — всё ещё касающееся его — стало твёрже, напряжённее. И в нём что-то дрогнуло. Желание защитить. Прикрыть. Увести подальше от этого. Он сжал челюсть и заставил себя смотреть на Грюма. — Улавливаете, откуда корни растут? — спросил Грюм. Он обвёл всех взглядом и остановился на Забини. Блейз сразу заговорил. Голос его был спокоен, ровен, без эмоций — как у человека, который привык анализировать, а не чувствовать. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди, и его флаг Болгарии сполз с плеча. Но в глазах его больше не было лёгкости — только холодная сосредоточенность. — В Иране сейчас у власти находятся Талибы, — сказал он. — Да, в какой-то степени их устои просто омерзительны. Но они никогда не угрожали другим магическим государствам. У них свои законы, своя борьба, но она внутри. Магия Ирана всегда была закрытой системой. Они не выходят за пределы. Грюм похвально хмыкнул. Коротко, сухо. — Забини предельно прав, — сказал он. — Но у каждой жертвы на запястье были выжжены персидские цитаты. Он взмахнул палочкой, и над столом повисли строки — выжженные огнём, пульсирующие, живые. Они висели в воздухе, как клеймо, как приговор. Буквы светились багровым — не алым, не красным, а именно багровым, цветом запёкшейся крови. Они мерцали, пульсировали в такт сердцебиению каждого, кто на них смотрел. Гермиона вгляделась в буквы. Её глаза быстро пробежали по строкам. Она переводила мысленно. Она чувствовала тяжесть слов — древних, жестоких, пропитанных кровью. Первая:

السيْفُ يَقْطَعُ، وَ الكَلِمَةُ تَبْرَأُ، وَ الثأْرُ يَبْقَى

«Меч ранит, слово исцеляет, а месть остаётся».

Вторая:

وَ لَئِنْ تَأَخرَ ثَأْرُنَا عَنْ حِينِهِ *** لَنَعُودَن كَمَا يَعُودُ الضرْغَدُ

«И если наша месть задерживается сверх срока, мы вернёмся к ней, как возвращается верблюд, томимый жаждой».

Третья:

الصبر مفتاح الفرج، و إنّما نيل المطالب بالصبر، و الانتقامُ جميلٌ إذا تمكّنتَ منه

«Терпение — ключ к облегчению, и цели достигаются лишь терпением. Месть прекрасна, когда ты имеешь над врагом полную силу».

Четвёртая:

الذل أسهلُ من طلبِ الثأرِ بالعَجَل، و الطعنُ من خلفٍ ليسَ من شيمِ الكرام

«Позор легче, чем спешка в поисках мести. А удар в спину не из обычаев благородных».

Гарри Поттер не сдержался. — Ёб твою мать, — выдохнул он. Его голос сорвался — не от страха, а от отвращения, от бессильной ярости. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он провёл рукой по лицу, по глазам, будто пытаясь стереть увиденное. — Это же не просто месть. Это — ритуал. Они хотят, чтобы мы знали, почему они это делают. Они хотят, чтобы мы боялись. Джинни задержала дыхание. Она смотрела на цитаты, не моргая, и её пальцы вцепились в край стола так сильно, что побелели ногти. Её красное платье казалось насмешкой над этим местом, над этим делом, над этой смертью. Она смотрела на слова о мести и думала о Фредe. О том, как она хотела отомстить. О том, что месть не принесла облегчения. Только пустоту. Рон сидел с разинутым ртом. Он не знал персидского. Он не понимал слов. Но он понимал смысл — месть, терпение, кровь. Это было написано на лицах жертв, на их запястьях, на их перерезанных жизнях. Он поднял глаза на Грюма, и в его взгляде был немой вопрос: «Почему дети? За что?». И он не получил ответа. Нотт приобрёл задумчивый вид. Он смотрел на цитаты долго, слишком долго. Его глаза сузились. Он что-то просчитывал — как всегда делал, когда задача была сложнее, чем казалась на первый взгляд. Его пальцы барабанили по столу — тихо, ритмично, методично. Он знал эти слова. Он слышал их раньше. В Иране. В подвалах. На стенах, где держали пленников. И это знание холодило кровь. Драко стал угрюмым. Он молчал. Его лицо превратилось в каменную маску — холодную, непроницаемую, мёртвую. Но его пальцы дрожали — не от страха, а от сдерживаемой ярости. Он ненавидел такие дела. Он ненавидел, когда убивали детей. И он ненавидел, что сидит здесь, с этой женщиной рядом, и не может дышать. Не может думать. Не может сосредоточиться. Потому что её запах смешивался с запахом крови на фотографиях, и это было невыносимо. А в голове Гермионы Грейджер начали шевелиться шестерёнки. Она видела цитаты. Она читала их. Она переводила мысленно каждое слово. Она видела закономерность. Она чувствовала связь. Первые три жертвы — взрослые. Работники Министерства. Влиятельные люди. А четвёртая — девочка. Ребёнок. Почему? За что? Она открыла рот, чтобы спросить — но Грюм взмахнул рукой, не дав никому слова. — Не спешите, — сказал он жёстко. — Я ещё не закончил. Он вывел фотографии тел на громадный магический экран. Трупы. Женщины. Мужчины. Девочка. Все с выжженными запястьями. Все с пустыми глазами. Все с одинаковым следом — кровь, пепел, письмена. Фотографии были жуткими — неестественные позы, бледная кожа, чёрные следы ожогов на запястьях. Девочка лежала на боку, поджав колени к груди, как будто пыталась защититься. И это было самым страшным — она знала, что умирает. Она пыталась спрятаться. Гермиона вздрогнула. Она не могла смотреть на ребёнка. Она отвернулась, и её плечо коснулось плеча Драко. Он замер. Она — тоже. Никто не заметил. Все смотрели на экран. Все смотрели на Грюма. Все смотрели на смерть. А они — чувствовали друг друга. Драко сжал челюсть так, что заныли зубы. Он хотел отодвинуться. Он должен был отодвинуться. Но его тело не слушалось. Он оставался на месте, позволяя её плечу касаться его плеча, позволяя её теплу проникать под кожу, в кровь, в кости. Он чувствовал, как она дрожит — мелко, почти незаметно. И он знал, что это не от страха. Это от боли. От той же боли, что разрывала его грудь. Грюм продолжал, не замечая их — или делая вид, что не замечает: — Как вы понимаете, у нас всё ведёт к Ирану. Мы собрали список тех, кто имеет какое-либо отношение к этой стране. Он щёлкнул пальцами, и в руках каждого шпиона появились досье. Толстые папки. Плотные листы. Сотни имён. Фамилии. Фотографии. Биографии. Связи. Гермиона взяла свою папку, но не открыла — она всё ещё не могла смотреть на фотографии жертв. Она смотрела на свои пальцы, которые дрожали, и не могла заставить их остановиться. — Более сотни человек, — сказал Грюм. — Магический след на местах преступлений не удалось засечь. Магическое перемещение в тот день тоже не было замечено. Убийца всё ещё в стране. Нотт поднял глаза на босса. Его голос прозвучал ровно, спокойно, без тени страха. — А тогда при чём здесь мы? Грюм улыбнулся. Страшно. Медленно. Так, что у всех побежали мурашки по коже. Его улыбка была кривой, почти злой — как у волка, который нашёл след. — А притом, мой дорогой Тео, — сказал он тихо, почти ласково, — что во Франции, Германии, России происходят аналогичные случаи. Какая-то тайная организация пытается истребить людей. И наша с вами задача — не просто найти убийцу. Наша задача — разобраться, почему они начали сейчас. Почему они вышли из тени. Почему они убили ребёнка. Потому что это — не просто месть. Это — послание. Он выдержал паузу. Его глаз вращался бешено, сканируя их лица. — А теперь познакомьтесь с вашими коллегами. Дверь открылась. Первой вошла Пэнси Паркинсон. Она была всё такой же — острой, колючей, с идеальной укладкой и лёгкой усмешкой на губах. Но глаза её стали холоднее, жёстче — война не пощадила и её. На ней был строгий костюм, облегающий, с юбкой чуть выше колен. Она сразу же побежала к слизеринцам, обняла Забини и Нотта, улыбнулась Драко. Они когда-то были близкими друзьями. Война разбросала их. Теперь — свела снова. Но в объятиях Пэнси была не только радость. В них была тоска по тем временам, когда всё было проще. Когда смерть не была их работой. За ней шагнул высокий блондин. Хантер Блюменрозен. Представитель Германии. Холодный, собранный, с пронзительными голубыми глазами и идеальным костюмом. Он окинул комнату быстрым взглядом, ни на ком не задержавшись, и сел за стол, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, как маска — и это делало его опасным. Он не сказал ни слова. Он просто ждал. Как ждёт хищник. И последним — Григорий. Григори, как попытался сказать Грюм, но сломал язык и махнул рукой. Болконский. Русский. Широкий, мощный, с тяжёлым взглядом и лёгкой щетиной на лице. Он был одет в простую чёрную футболку и джинсы, но его руки, сложенные на груди, были испещрены шрамами — старыми, белыми, и новыми, розовыми, которые ещё не зажили до конца. Он окинул комнату долгим взглядом, остановился на Гермионе на секунду, и кивнул — коротко, почти незаметно. В его глазах не было интереса. Было уважение. Он видел в ней бойца. И этого было достаточно. Команда пополнилась. Комната стала теснее. Воздух — плотнее. Новые запахи, новые лица, новые угрозы. Гермиона сидела неподвижно. Её плечо всё ещё касалось плеча Драко. Она больше не отодвигалась. Она не знала — почему. Может быть, потому что ей было холодно от фотографий на экране. Может быть, потому что он был тёплым. Может быть, потому что она чувствовала, что он тоже не дышит. Драко смотрел прямо перед собой. Он не смотрел на Гермиону. Он боялся посмотреть на неё — потому что если бы он посмотрел, он бы сорвался. Он бы притянул её к себе. Зарылся бы головой в её волосы. Прошептал бы, что всё будет хорошо. Но он сидел неподвижно. Как камень. Как статуя. Как человек, который научился не чувствовать. Только его пальцы дрожали. И её дыхание сбивалось Грюм обвёл всех взглядом. Его глаз остановился на Драко, потом на Гермионе, потом снова на Драко. Он хмыкнул — коротко, сухо, многозначительно. Но ничего не сказал. — Работаем, — бросил он. — У вас есть досье. У вас есть три дня. Мне нужны имена. Мне нужны связи. Мне нужен убийца. Он сделал паузу. — И мне нужен ответ на вопрос — кто и зачем истребляет людей, связанных с Ираном. По всему миру. Он вышел. Дверь за ним закрылась с гулким стуком. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, плотная, живая. И в этой тишине Драко почувствовал, как Гермиона чуть заметно выдохнула — и её плечо стало мягче, расслабленнее.

***

Утро уже другого дня

Следующее утро началось на заре. Лондон просыпался медленно, нехотя. Серое небо затягивало тучами, солнце только начинало пробиваться сквозь плотную пелену, разливая по городу бледный, холодный свет. Где-то вдалеке слышались крики чаек, шум первых машин, и город, как огромный спящий зверь, начинал потихоньку просыпаться. Но в оперативном отделе было тихо — слишком тихо для места, где решались судьбы людей. Тишина здесь была не спокойной, а тяжелой, вязкой, как патока. Она давила на уши, на виски, на грудную клетку. Джинни сегодня был официальный выходной. Она нежилась в кровати, укрывшись одеялом, раскинув руки в стороны. Её рыжие волосы разметались по подушке, лицо было расслабленным, безмятежным, и Гарри, прежде чем уйти, долго смотрел на неё с порога спальни. В свете серого утра она казалась почти прозрачной — хрупкой, тихой, нежной. Он почти пожалел, что не остался, что не лёг рядом, обнял её, прижался лицом к её волосам и заснул, чувствуя её дыхание на своей коже. Почти. Но работа звала — звала так громко, что голос её перекрывал всё остальное. Он не мог игнорировать этот зов. Он никогда не мог. И когда он закрывал за собой дверь, ему казалось, что он оставляет часть себя в этой спальне. Часть, которая никогда не вернётся. Он заварил себе чашечку чёрного кофе — крепкого, горького, такого, что прожигает горло и заставляет мозг просыпаться, вырывая его из липкого сна. Он сделал глоток, поморщился от горечи, почувствовал, как горячая жидкость обжигает пищевод и разливается где-то в груди теплом, — и аппарировал в штаб. На часах было около пяти утра. Оперативная комната встретила его полумраком. Дневной свет ещё не пробился сквозь плотные шторы, которые всегда были задёрнуты — Грюм запрещал открывать их, говорил, что тень — лучший друг шпиона. Горела только одна лампа над столом, отбрасывая жёлтый, дрожащий свет на бумаги, папки, фотографии, исписанные листы, чашки с остывшим кофе и пустые упаковки от печенья. В комнате пахло бумагой, чернилами и усталостью. И за своими столами, склонившись над досье, сидели Блейз Забини и Драко Малфой. Гарри остановился на пороге, окинул их взглядом и усмехнулся. В этом жесте не было злорадства — скорее усталое понимание. Он сам был таким. Слишком много раз. — Здорово, неспящие бедолаги, — сказал он, проходя внутрь и закрывая за собой дверь. Его голос в тишине прозвучал громко, почти неестественно. — Чем заняты? Слизеринцы повернулись к нему одновременно. Это было почти синхронно — как будто они репетировали этот момент. На их лицах были усталые, но внимательные улыбки. Вид у них был нахмуренный, сосредоточенный — они явно копались в бумагах всю ночь, и это оставило на них свой отпечаток. Вокруг них громоздились горы папок, исписанных листов, распечаток, фотографий. Хаос, который царил в штабе, казался почти осязаемым — он лежал на каждом листе бумаги, на каждой чашке, на каждом стуле. Гарри взял стул, подтащил его к столу и сел, скрестив руки на груди. Он посмотрел на Блейза — под глазами у того залегли тёмные круги, кожа казалась бледнее обычного, а взгляд был тяжёлым, уставшим, с красными прожилками. Блейз сидел, сгорбившись, и его пальцы всё ещё сжимали ручку, хотя он явно не писал уже полчаса. Блейз удручённо сглотнул, провёл рукой по лицу и потёр переносицу. — Поттер, — сказал он хрипло. Голос его звучал так, будто он не пил несколько часов. — Ты тоже не спишь? — Я хотя бы пытался, — усмехнулся Гарри, откидываясь на спинку стула. — А вы так и не ложились? Драко откинулся на стул, и в этот момент солнце, наконец, пробилось сквозь тучи, прорвалось сквозь щели в шторах и залило его профиль мягким золотистым светом. Гарри на мгновение задержал на нём взгляд. Слизеринец действительно изменился за последние годы. Повзрослел, вытянулся, черты лица стали острее, жёстче, мужественнее. Исчезла та мальчишеская надменность, которая была в Хогвартсе — та, что делала его врагом, карикатурой, плохим парнем. Теперь в его глазах светилась усталость, но не сломленность. Что-то другое. Более глубокое. Более тёмное. Более взрослое. Серебристые глаза Драко слегка прищурились, когда солнечный луч коснулся их, и он поморщился — привычка, оставшаяся с детства, когда он слишком долго сидел в темноте Малфой-мэнора. — Священный ты наш, — произнёс Драко, и его голос — низкий, хрипловатый после бессонной ночи, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой — разнёсся по комнате. Он звучал мягче, чем обычно. Без той острой иглы, которую Драко всегда вплетал в свои слова. — И тебе доброе утро. Гарри усмехнулся. Ему было странно слышать это «Священный» без привычного яда. Странно, но почему-то приятно. Они изменились. Все они изменились. — Что у вас? — спросил Гарри, кивая на разбросанные по столу бумаги. Драко потянулся, хрустнув шеей, и сел ровнее. Мышцы его плеч напряглись на мгновение, потом расслабились. Он взял со стола несколько бумаг, разложил их перед собой, провёл пальцами по краям, будто проверяя их подлинность. — В общем, — начал он, и голос его стал деловым, собранным, хотя в нём всё ещё чувствовалась та хрипотца, — у нас с Блейзом появилось пару идей ночью. И мы решили проверить свою догадку. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и его серебристые глаза на мгновение задержались на дверях, будто он ждал, что кто-то войдёт. Но никто не вошёл. Тишина стояла плотная, почти осязаемая. — Как ты помнишь, — продолжил Драко, — феномен того, чьё имя лучше забыть, распространился не только на Британию. У него были приспешники и в других странах. И Иран, как ты сам понимаешь, не стал исключением. Гарри нахмурился, но промолчал, давая Драко закончить. Его пальцы сжались на подлокотнике стула, и он чуть подался вперёд. — У тогдашнего министра магии Ирана, Хабдулы О'Менери, были схожие с тёмным лордом замашки, — сказал Драко, и его голос стал холоднее. В нём появилась сталь. — Он ненавидел тех, кто не хотел существовать в рамках его системы. Его власть держалась на страхе. Всех, кто не доказывал лояльность, убивали. Он замолчал на мгновение, давая словам осесть в воздухе. — И вот — совпадение, — продолжил он. — Мы нашли пару имён тех, кто был его сторонником. Тех, кто поддерживал его режим. Тех, кто помогал ему держать Иран в страхе. Блейз подал голос, и его голос звучал так же устало, как и выглядел он сам. Он поставил локти на стол и потёр глаза ладонями. — После смены власти и прихода более либерального управленца со своими новыми приколами, — сказал он, и в его голосе послышалась горечь, — эти сторонники — они сбежали. Собрали вещи, семьи, деньги — и исчезли. И мы думаем, они как раз скрылись у нас. В Британии. Драко кивнул. Он поднял одну из бумаг — старую, пожелтевшую, с потёртыми краями — и протянул её Гарри. — Но нам нужен Нотт, чтобы подтвердить пару моментов, — добавил он. — Насколько мы помним, именно его отец был отправлен тёмным лордом на переговоры с иранцами. И Тео был с ним. Он помолчал, и его голос стал тише, почти мрачным. Глаза его потемнели. — Его отец таскал его с собой как шавку, — сказал Драко, и в его голосе послышалась та горечь, которую он редко кому показывал. — Чтобы тот видел пытки. Чтобы запомнил, что бывает с теми, кто не подчиняется. Гарри Поттер резко выдохнул. Воздух вырвался из его лёгких, как удар. Он сжал челюсть так сильно, что заныли зубы, чувствуя, как в груди закипает глухая ярость — не направленная на кого-то конкретного, а просто на эту жестокость, на этот мир, который ломал детей. Он помнил Тео Нотта — тихого, замкнутого, всегда держащегося в тени. Теперь он понимал, почему. Не потому что он был трусом. Не потому что он был слабым. А потому что он слишком много видел в детстве. Слишком много боли. Слишком много крови. Слишком много страха. — А в чём тогда мотив их преступления? — спросил Гарри, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он почти справился. Почти. Раздался звук. Тихий, мягкий хлопок, который разорвал тишину, как нож — бумагу. Из воздуха появилась Гермиона. Она была в бордовых брюках — узких, сидящих идеально по фигуре, обтягивающих её бёдра и подчёркивающих длину ног. Ткань мягко облегала каждую линию, каждое движение, и при каждом шаге брюки чуть шуршали. Белая рубашка — тонкая, почти прозрачная на свету, из дорогого шёлка, — была заправлена в брюки, а поверх неё надета кожаная портупея, облегающая её торс, подчёркивающая талию, плечи, грудь. Чёрная кожа туго обхватывала её тело, создавая контраст с белизной рубашки, и ремни с металлическими пряжками перекрещивались на её груди, на спине, на бёдрах, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, каждый мускул. Она выглядела по-военному собранной, опасной, и в то же время — невероятно притягательной. Смесь уязвимости и силы, которая заставляла сердце биться быстрее. Её волосы были распущены — каштановые, мягкие, с лёгкими золотистыми прядями, выбившимися из общей массы. Они спадали на плечи мягкими волнами, обрамляя лицо, и она откинула их назад, открывая бледную кожу шеи, ключицы, плечи. Под глазами у неё тоже залегли тени — она явно не спала всю ночь, видимо, так же, как и слизеринцы, копалась в бумагах. Кожа под глазами была чуть синеватой, нежной, почти прозрачной на просвет. Но глаза её горели. Они светились возбуждением, которое появляется у учёных, когда они находят ответ на сложный вопрос — азарт, страсть, восторг первооткрывателя. В них была жизнь. Огонь. Искра. Она вошла в комнату с уверенностью, которая была свойственна только ей — шаги её были лёгкими, но твёрдыми, и она двигалась так, будто знала, куда идёт. Она никогда не колебалась. Она всегда была уверена в себе. И это — больше, чем что-либо другое — притягивало к ней взгляды. — А причина в том, что мы имеем дело с Той Стороной*, — сказала она, проходя в комнату, и голос её звучал ровно, спокойно, с лёгкой хрипотцой от бессонницы. * Та Сторона - тайная шпионская организация, которая приобрела известной во время второй магической войны. Она поощряла убийства Волан-де-Морта и ему подобных. Их тактика основывалась на подрыве существующего режима изнутри. Но организация считалась прекратившей действия после падения приспешника Волан-де-Морта в Германии (в Иране режим пал годом ранее). Она опустилась на соседний стул — тот, что стоял ближе к Драко, и села, слегка откинувшись на спинку. Её руки легли на стол, и она, не глядя, открыла ящик стола, откуда достала волшебный пистолет — гладкий, чёрный, с серебряными вставками, отполированный до блеска. Гермиона привычным движением, отработанным до автоматизма, проверила обойму, передёрнула затвор и запихнула его в ремни портупеи, на бедро. Оружие плотно легло на кожу, и она поправила ремешки, затягивая их потуже, чтобы пистолет не болтался. Драко заинтересованно посмотрел на неё. Его серебристые глаза медленно прошлись от её лица к плечам, от плеч к груди, обтянутой портупеей, и задержались на том месте, где ремень перекрещивался с её бедром. Он перевёл дыхание. Очень медленно. Очень глубоко. Так, что его грудь поднялась и опустилась под рубашкой, и он почувствовал, как воздух застрял где-то в горле, отказываясь выходить. В его взгляде мелькнула тень — что-то тёплое, почти болезненное, что он тут же спрятал за маской безразличия. Но он не мог отвести взгляда от того, как её пальцы сжимают ремень, как кожа тянется под её руками, как её дыхание заставляет грудь подниматься и опускаться. Забини тоже уставился на неё — но как-то иначе. Он глянул на Драко, поймал его взгляд, заметил ту тень, которая мелькнула в глазах его друга, и на его губах мелькнула едва заметная усмешка. Он явно что-то заметил. Но ничего не сказал. Только слегка приподнял бровь и откинулся на спинку стула. — Продолжай, дорогая, — сказал Забини, складывая руки на груди. Его голос был расслабленным, почти ленивым, но в глазах горел интерес. — Мы все заинтригованы. Гермиона кивнула, не глядя на него. Она взяла со стола пару бумаг, разложила их перед собой, но продолжала говорить, не поднимая глаз. — Я слышала, о чём вы тут говорили, — сказала она, и её голос стал деловым, собранным. Она больше не была той взволнованной девушкой, которая вошла — теперь она была аналитиком, стратегом, мозгом операции. — В общем, я проверила половину ночи, ломала себе голову, потому что связи между жертвами как будто и нету. Кроме того, что они все связаны с Ираном в какой-то степени. Она сделала паузу и подняла глаза. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Драко — и она задержалась на нём на секунду дольше, чем следовало. Где-то глубоко в её зрачках промелькнуло что-то тёплое, почти уязвимое — но она быстро отвела взгляд, сглотнула, и её пальцы слегка дрогнули, сжимая бумаги. — И я решила проверить их ещё раз, — продолжила она, и голос её стал жёстче, увереннее. — И каково было моё удивление, что их досье у всех начинает свою хронологию в Лондоне только пять лет назад. Она подняла глаза и посмотрела на каждого по очереди. Гарри нахмурился. Блейз приподнял бровь. Драко подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Возникает вопрос, — сказала Гермиона, приподнимая бровь. — А что они делали всё это время до этого? Гарри посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула искра понимания. — И что, ты копнула дальше? — спросил он. Гермиона кивнула. Она встала из-за стола, подошла к доске, висящей на стене, и начала рисовать на ней линии связи, даты, имена, стрелки. Её движения были быстрыми, точными, почти танцевальными. — Я копнула, — подтвердила она, не оборачиваясь. — Потому что что-то было не так. Как будто липовое что-то, не находите? Она перевела дыхание, повернулась к ним и продолжила, обводя рукой разложенные на столе бумаги: — Я проверила сады, школы, места работы, где они якобы были. Вроде бы всё сходилось. Но было одно "но", которое зацепило мой глаз. Гермиона прошлась вдоль стола, и её пальцы пробежали по бумагам, перебирая их, словно она искала что-то конкретное. Она остановилась у своего стула, но не села, а оперлась руками о стол, слегка подавшись вперёд. — Вы же знаете, что в Великобритании принято, что в базу данных вбиваются отпечатки пальцев, как только волшебник появляется на свет. Правило не новое — ему уже более века. И у второй жертвы, Патрика Уилсона, таких отпечатков не было. Она остановилась и обернулась к ним. В свете лампы её глаза блестели — в них горел азарт охотника, нашедшего след. Она была прекрасна в этот момент — живая, горячая, уверенная. — Я решила поднять источники из Хогвартса, — продолжила она, откидывая прядь волос с лица. — Там писали, что он был выпускником Когтеврана. Что занимался квиддичем. И как думаете, что я обнаружила? Она сделала паузу. В комнате повисла тишина. Было слышно, как гудит лампа, как за окном проехала машина, как Гарри медленно переводит дыхание. Драко нахмуренно слушал её. Он сидел неподвижно, слегка подавшись вперёд, и его глаза были прикованы к её лицу. Он смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение в этой комнате. Когда она задала вопрос, он встретился с ней взглядом, и их глаза встретились — на мгновение, на долю секунды. — Как я понимаю, его не было ни на одной фотографии? — медленно спросил он. Голос его был тихим, почти шёпотом. Гермиона победно улыбнулась. Она подошла к нему — неожиданно близко, так, что он мог почувствовать её запах — шёлк, кофе, книги, что-то тёплое и женственное. И она хлопнула его по плечу, одарив короткой, уверенной улыбкой. — Бери больше, — сказала она, и в её голосе послышались нотки триумфа. Драко слегка наклонил голову, и уголки его губ дрогнули в почти незаметной усмешке. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, что он тут же скрыл за маской безразличия. Но его пальцы, лежащие на столе, дрогнули, будто он хотел коснуться её руки. Забини тогда подал голос. Он откинулся на спинку стула и скрестил ноги, сложив руки на груди. — И его не было ни в одном дневнике тренировок? — спросил он, прищурившись. — Ни одной росписи о том, что он принимал участие в тренировках и матчах? Гермиона повернулась к нему, и в её глазах блеснул огонёк. Она развернулась на каблуках и указала на Блейза пальцем. — В точку, — ответила она. — Ни одной. Он был фантомом. Выдумкой. Бумажкой, которую кто-то создал, чтобы внедриться в систему. Гарри медленно перевёл взгляд с неё на Блейза, потом на Драко. Он чувствовал, как в его голове начинает формироваться идея. Смутная, опасная, но — единственно возможная. Он встал, подошёл к столу и упёрся руками в его край. — В общем, я вот что думаю, — сказал Гарри, понижая голос так, что он почти перешёл в шёпот. — Может, эти жертвы были подставными агентами? Или бежавшими агентами, которые вклинивались в нашу систему? Но только вопрос другой… Он сделал паузу, обводя всех взглядом. Его глаза сузились. — Почему их убрали? Странно, да? Та Сторона приложила столько усилий, чтобы они вклинились, не исправила все несостыковали. Что-то явно не то в этом деле. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, почти осязаемая. Она была плотной, как стена. Она окутывала их, обволакивала, давила на плечи. В ней можно было утонуть. Гарри видел, как напряглись плечи Драко, как его пальцы сжались в кулак, как он встретился взглядом с Гермионой. В этом взгляде было слишком много невысказанного. Слишком много вопросов. Слишком много всего, что нельзя было озвучить при посторонних. Она смотрела на него, и в её глазах дрогнуло что-то, чего она не могла контролировать. Её пальцы — лежащие на столе — слегка дрогнули. Она хотела коснуться его руки. Она хотела сказать, что он не один. Она хотела быть с ним. Вместе. В этой темноте. Драко медленно перевёл дыхание. Он смотрел на неё, и, казалось, в этот момент мир вокруг них перестал существовать. Только она. Только её глаза, горящие азартом. Только её голос, который звучал в его голове снова и снова. Только её дыхание, которое смешивалось с его дыханием. И между ними — снова — повисла та самая тишина. Которая была громче любых слов. Гарри почувствовал это. Он переглянулся с Блейзом, который тоже заметил, как Драко смотрит на неё, как она задерживает дыхание, как воздух между ними становится почти осязаемым. Блейз слегка приподнял бровь и покачал головой — едва заметно, только для Гарри. И Гарри понял — они оба знали. Они оба чувствовали. Они оба ждали, когда это напряжение разрешится. Но никто не знал — когда и как. Гарри откашлялся. — Давайте копать дальше. Но когда он поднял глаза, то увидел, что Драко и Гермиона всё ещё смотрят друг на друга. И тишина между ними становилась всё плотнее. Всё тяжелее. Всё опаснее.

***

По тренировочному залу издавались звуки стрельбы. Глухие, ритмичные хлопки разрывали тишину подвала, отражаясь от бетонных стен и смешиваясь с металлическим звоном гильз, падающих на холодный каменный пол. Каждая гильза, коснувшись бетона, издавала тонкий, звенящий звук, который тут же затухал в тишине, поглощённый сыростью и мраком подземелья. В воздухе пахло порохом — терпким, горьким, почти удушающим, — и потом, и горечью. Тем особым запахом, который появляется только в тирах, когда кто-то слишком долго и слишком злостно пытается выпустить пар. Гермиона стреляла по мишеням. Она стояла в стойке — идеальной, выверенной до миллиметра, с ногами на ширине плеч, с прямыми руками, с правильным хватом. Её пальцы сжимали рукоять пистолета, как единственное спасение, как точку опоры в этом шатающемся мире. Она выдыхала — медленно, глубоко, как учили. И нажимала на спуск. Но её руки дрожали. Не от усталости. От злости. От той глухой, вязкой злобы, которая копилась внутри неё весь день, весь вечер, всю эту проклятую неделю. Она копилась под рёбрами, у самого сердца, в кончиках пальцев, которые сжимали оружие. Она промахивалась. Снова. И снова. И снова. Пули уходили в молоко — в стены, в потолок, в бетонные перекрытия, — выбивая искры из камня, оставляя чёрные следы копоти и крошечные кратеры. Она целилась, прицеливалась, выдыхала — и всё равно промахивалась. Потому что её мысли были не здесь. Потому что перед глазами стояла она.

Пэнси.

Гермиона стиснула зубы так сильно, что заныли челюсти, и выстрелила снова. Пуля ушла влево, чиркнула по краю мишени и вонзилась в бетонную стену. Мимо. Она выругалась сквозь зубы — тихо, зло, смачно. Слово, которое она никогда не позволила бы себе произнести вслух при посторонних, сорвалось с губ, как шипение змеи. В нём была вся её ярость. Вся её боль. Вся её ненависть к себе за то, что она чувствует. Она была зла на себя. На свою глупую, нелепую ревность. На то, как её сердце сжалось до боли, почти до остановки, когда она увидела, как Пэнси обнимает Тео. Как он прижимает её к себе — собственнически, уверенно, как будто она его. Как она смеётся ему в плечо — легко, свободно, беззаботно. Как они выглядят — счастливые, расслабленные, настоящие. Как будто нет войны, нет прошлого, нет этой крови на их руках. И как Драко смотрел на них. С той лёгкой, почти ностальгической усмешкой, которая заставила внутри Гермионы что-то сжаться до боли. С той тёплой искрой в глазах, которую она видела так редко, но так отчаянно хотела присвоить себе. «Он думал, что он её единственная любовь». Эта фраза, брошенная им в шутку, прозвучала в её голове снова и снова, как заевшая пластинка. Она знала, что это была шутка. Она знала, что между Драко и Пэнси давно ничего нет. Она знала всё это. Но ревность — чувство иррациональное. Оно не слушает доводов разума. Оно живёт в груди, в животе, в кончиках пальцев, в каждом нерве, в каждой клетке тела. Оно жжёт. Оно разъедает. Оно заставляет сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Гермиона опустила пистолет и закрыла глаза. Нет. Нет, нет, нет. Она не должна этого чувствовать. Они друг другу никто. У них нет будущего. Даже после всего пережитого — той шаткой дружбы, которая выросла между ними за годы работы, того доверия, которое они построили на обломках ненависти, того странного, почти неловкого понимания, которое появилось между ними после всех этих миссий, всех этих ночей в засадах, всех этих моментов, когда они смотрели друг на друга и видели не врага, а человека. Это и есть благословение. Это и есть максимум, на что она может рассчитывать. Она не имеет права чувствовать то, что чувствует. Но она не могла не думать. Не могла не сравнивать. Пэнси была одета в форму французского Аврората — тёмно-синюю, строгую, с красивой серебряной буквой «F» на груди, вышитой золотыми нитями. Форма сидела на ней идеально — подчёркивала тонкую талию, длинные ноги, изящные плечи, хрупкие ключицы, выглядывающие из-под ворота. Её тёмные волосы были уложены в безупречный пучок, ни одной выбившейся пряди, ни одного непослушного локона. Макияж был идеальным — подведённые глаза, нежные румяна, губы, блестящие лёгким блеском. Она выглядела как принцесса из своего французского замка — холодная, недосягаемая, безупречная. Настоящая аристократка. А Гермиона на её фоне была блеклым пятном. Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле тира — растрёпанные волосы, влажное от пота лицо, тени под глазами, покрасневшие от усталости. Она выглядела так, будто не спала неделю. Будто её выжали, как лимон, и выбросили на помойку. Будто она не была той самой Гермионой Грейнджер — умной, сильной, уверенной. Нет. Она была просто девушкой. Ревнивой, глупой, жалкой девушкой, которая сходит с ума от того, что кто-то смотрит на Драко Малфоя чуть дольше, чем следовало. Она красивее. Эта мысль ударила под дых, как удар кулаком — твёрдо, болезненно, неожиданно. Гермиона зажмурилась, прогоняя её. Это не имело значения. Это не должно иметь значения. Но имело. И она ненавидела себя за это. Она подняла пистолет и выстрелила снова. Пуля просвистела мимо цели, оставляя за собой тонкую дымную полосу. Промах. Где-то наверху, в оперативной комнате, Тео подтвердил список. Тот самый, который Драко и Блейз вывели ночью. Да, во время командировки с отцом в Иран он встречал этих людей. Видел их. Запомнил их лица, их голоса, их жесты. И подтвердил, что у них есть бежавшие тогдашние иранские приспешники. Те, кто поддерживал режим Хабдулы О'Менери, кто помогал ему держать страну в страхе, кто убивал по его приказу. Грюм, услышав их версии, только хмыкнул — коротко, сухо, многозначительно. Сказал, что в рамках международной юрисдикции их нельзя упечь за решётку, не доказав причастность. Их задача сейчас — организовать секретную миссию по сбору информации. Вклиниться во все структуры. Достать информацию. Понять мотивы убийства. Вроде бы ничего нового. Но это было первое дело за всё время её нахождения в отделе, когда убили ребёнка. Четырнадцатилетнюю девочку. Студентку Пуффендуя. С каштановыми волосами. С веснушками на носу. С широкой улыбкой на школьной фотографии. Гермиона не могла представить, насколько это было ужасно. Она видела фотографии. Она видела пустые глаза. Она видела выжженные на запястье цитаты, обугленную кожу, чёрные буквы, впитавшиеся в плоть. Её тошнило. Её тошнило от этой жестокости, от этой бессмысленной, кровавой мести, которая настигла ребёнка. Ребёнка, который даже не знал, кто его убивает. Ребёнка, который просто оказался не в то время, не в том месте, не с той фамилией. И её не оставляли мысли о прошлом инциденте с Драко. Тот званый вечер в Нью-Йорке. Полгода назад. Секретная миссия по поимке крупного поддельщика палочек. Она помнила всё. Каждую секунду. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Как он склонился к ней в свете хрустальных люстр, с глазами, потемневшими до почти чёрного цвета. Как его серебристые зрачки расширились, захватывая её полностью, лишая воли. Как он смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной в этом мире. Как его руки сжались на её талии — сильно, собственнически, уверенно, с такой силой, что она почувствовала, как его пальцы впиваются в её кожу через тонкую ткань платья. Как он вёл всю миссию, доказывая всем, что она — его невеста. Как он целовал её при посторонних — страстно, глубоко, так, что у неё подкашивались колени, а в голове шумело от одного только его запаха. Она тогда так заигралась, что сама начала в это верить. И это было самое страшное. Она начала верить в то, что это по-настоящему. Что он чувствует то же самое. Что между ними есть что-то большее, чем просто работа, просто игра, просто вынужденная близость. А потом была его миссия с Дафной Гринграсс. Приглашённый эксперт по древним артефактам. Блондинка с голубыми глазами и идеальной улыбкой. Им тоже пришлось изображать из себя возлюбленных. Гермиона была на подмоге. И она ревновала. Так сильно, что внутри всё горело — в груди, в животе, в горле, где застревали злые слова. Она хотела задушить Дафну. Она хотела вцепиться в её идеальные волосы, в её холёное лицо, в её длинные пальцы, которые касались плеча Драко, гладили его рукав, поправляли его галстук. Она хотела стать преступником — только чтобы убрать эту женщину с его пути. Только чтобы он снова смотрел только на неё. Её сдержал тогда Блейз. Он увёл её с места операции, когда она уже была готова сорваться — с красными пятнами на щеках, с дрожащими губами, с глазами, в которых горело безумие. Он взял её за руку, отвёл в сторону и сказал тихо, почти шёпотом: «Дыши, Грейнджер. Это игра». Он хранил её маленький секрет. Никто никогда не узнал, что в тот момент она была готова разрушить всё. И вот теперь — снова. Пэнси. Опять. И Гермиона снова испытывает это чувство. Оно разъедает её изнутри, как кислота, как огонь, как яд, который медленно, но верно уничтожает её изнутри. Она сама усмехнулась своим мыслям — горько, зло, с отчаянием. Она влипла в это дерьмо по самые уши. По самую макушку. По самую душу. Она вздрагивает от любого взаимодействия с ним. От любого случайного прикосновения. От любого взгляда, брошенного в её сторону. От его голоса, от его дыхания, от того, как он произносит её имя. Это точка невозврата. Она перешагнула её давно — ещё в Нью-Йорке, ещё на том званом вечере, ещё когда он впервые поцеловал её для отвода глаз. С тех пор она не может вернуться. И она это прекрасно понимает. Она стреляла снова. И снова. И снова. Каждый выстрел был как удар — по мишени, по её собственной злости, по тому, что она не могла контролировать. Закатное солнце осталось где-то за стенами подвала, за толстыми бетонными перекрытиями, за слоями земли и магии. Здесь, внизу, было темно, сыро, холодно. Только вспышки выстрелов освещали её лицо на мгновение — и снова погружали во мрак. Свет вырывался из дула пистолета, на мгновение озаряя её пальцы, её сжатые губы, её суженные глаза. И снова исчезал. Она отчаянно пыталась попасть в цели более дальнего радиуса. Те, что висели в самом конце зала — маленькие, почти незаметные в темноте. Но из-за злости на саму себя её руки дрожали. Мелко, почти незаметно, но достаточно, чтобы сбить прицел. Она промахивалась. Снова. И снова. Она не заметила, как он оказался здесь. Он стоял, прислонившись к бетонной колонне, и ухмылялся её промахам. Его руки были скрещены на груди, одна нога слегка согнута, голова слегка наклонена, взгляд — насмешливый, тёплый, опасный. В тусклом свете, пробивающемся из единственной лампы, его силуэт был резким, чётким — плечи, руки, длинные ноги. Он был здесь уже какое-то время — она не знала, сколько. Но он смотрел. Внимательно. С интересом. Она почувствовала движение затылком. Инстинкт, который она развивала годами, сработал мгновенно. Она развернулась — быстро, резко, как учили. Она приняла боевую стойку, согнув колени, опустив центр тяжести, и замахнулась, готовая вмазать незнакомцу со всей силы. Но он заблокировал. Движение было быстрым, точным, почти неуловимым — сильные пальцы обхватили её запястья, перехватив удар в миллиметре от его лица. И он притянул её к себе. Рывком. Так, что она потеряла равновесие и оказалась прижатой к его груди. — Не думал, что ты так отчаянно хочешь попортить моё милое личико, — произнёс он, и в его голосе звучала лёгкая, дразнящая усмешка. Но в ней было нечто большее — тёплое, почти ласковое, от чего у неё внутри всё перевернулось. Гермиона оскалилась и подняла голову. Их разделяли миллиметры. Она чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, с запахом кофе и мятного чая. Она чувствовала его сердцебиение — сильное, ровное, спокойное. И она ненавидела, что оно не сбивается, в отличие от её собственного. — Не хочешь испортить своё красивое личико, — ответила она, и её голос был низким, хриплым от гнева, но в нём дрожала тонкая, едва заметная нота — он, он слышал её, — не подкрадывайся так. Он ухмыльнулся ещё больше. Скорее всего, подумал, что она назвала его красивым. И это было почти правдой. Почти. Его глаза зажглись какой-то тёплой искрой, и он наклонил голову чуть ближе. Но он не отпустил её. Она двинулась, чтобы высвободиться, но его руки сжались на её запястьях ещё сильнее. Пальцы впились в кожу — не больно, но ощутимо. Так, что она почувствовала каждое его прикосновение. — Ты очень дергаешься, — прошептал он, наклонившись к её уху. Его голос стал тише, глубже, почти интимным. Губы почти касались её уха, обжигая кожу горячим дыханием. — Пистолет не любит это. И я тоже. Гермиона вздрогнула от близости. Её тело отреагировало мгновенно — мурашки пробежали по рукам, по спине, по шее, где его дыхание касалось кожи. Она чувствовала его тепло, его запах — тот самый, от которого у неё всегда кружилась голова. Древесный, терпкий, с нотками табака и металла — запах оружия и опасности, который сводил её с ума. Она ничего не ответила. Она не могла. Слова застряли в горле, перекрытые дыханием, которое не хотело выходить. Драко развернул её — плавно, настойчиво, так, что она даже не успела сопротивляться. Теперь она стояла спиной к нему, чувствуя его грудь за своей спиной, его бёдра у своих ягодиц, его руки на своих запястьях. Он приблизился сзади так, что между ними не осталось ни миллиметра. Она чувствовала каждый мускул его тела, прижатого к ней. Он взял её руки, вложил в них пистолет и поставил их в стойку. Его пальцы переплелись с её пальцами, накрывая их, направляя. Она подчинилась. Её тело двигалось само, потому что разум отключился. Она чувствовала только его. Только его тепло, его руки, его дыхание, его голос. — В стрельбе существует понятие ПКВ, — произнёс он, и его голос, серьёзный на поверхности, таил в глубине тёплую, медовую опасность. Каждое слово впивалось в её кожу, оседало в груди, заставляло сердце биться быстрее. Его руки вытянули её руки вперёд, к мишеням. Движение было нарочито медленным, растянутым, чтобы холодок от его близости успел пробежать по каждому её позвонку, растопить лёд страха и разжечь новое, тревожное тепло. — Прицел... Пауза. Она почувствовала, как его губы почти коснулись её виска. Его дыхание, согретое словами, смешалось с её учащённым, сбившимся с ритма дыханием. Воздух стал густым, сладким, как патока. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как его пальцы сжимают её пальцы, как его грудь прижимается к её спине. — Курок... Она буквально чувствовала его сердце за своей спиной. Сильное, ритмичное биение, отдававшееся в её позвоночнике, вторило её собственному бешеному стуку. Его грудная клетка была надёжной стеной, а голос — тягучим и сладким, как яд. Он запускал внутри неё химическую бурю. Ту самую, которую поэты называют «полётом», а учёные — безумием. — Выстрел. Толчок. Не просто отдача оружия. Это был толчок мироздания. Пуля, вырвавшись, унесла с собой часть напряжения. Но пятый калибр оказался тяжёл для её хрупкого стана. По закону инерции, её тело рванулось назад — навстречу пустоте. Но пустоты не было. Были его руки. Сильные, уверенные, они обхватили её талию, притянули к себе, погасив отдачу, но разожгли нечто иное. Он не отпустил её сразу. На мгновение, растянувшееся в вечность, он удержал её так — плотно прижав к себе, давая почувствовать всю твёрдость своих мышц и всё пожирающее пламя того взгляда, который она, должно быть, чувствовала на своей коже. Контакт стал слишком плотным, слишком личным. Граница между инструктажем и объятием растворилась в мгновение ока. Она чувствовала его бёдра, прижатые к её ягодицам. Его пресс, прижатый к её спине. Его руки, обхватившие её талию, пальцы которой слегка сжимались, почти поглаживая её кожу через тонкую ткань топика. Она чувствовала его дыхание на своей шее, на том месте, где пульсировала кровь, готовая вырваться наружу. Они флиртуют или тренируются? Этот немой вопрос теперь горел между ними, вибрировал в каждом украденном вздохе, в близости, которая говорила о доверии и нарушала все профессиональные дистанции, обещая нечто бесконечно большее. Ответ на него предстояло лишь узнать. И этот поиск был опаснее любой пули, потому что цель теперь была не в бумажной мишени, а глубоко в сердце каждого из них. Драко медленно выдохнул и прошептал ей на ухо: — Что ж, приятно узнать, что моя новоиспечённая жена умеет за себя постоять. Его голос был низким, почти хриплым, и в нём слышалась странная гордость. Словно он действительно гордился тем, что она сильная. Словно это было важно для него. Гермиона напряглась, как статуя. Её тело окаменело, дыхание перехватило, сердце остановилось на мгновение, а потом забилось с бешеной силой. Она резко повернулась к нему — в его руках, в его объятиях, — и уставилась на него с немым вопросом в широко распахнутых глазах. — Что? — выдохнула она. Голос сорвался на хрип, в котором смешались изумление, паника и ещё что-то — что-то тёплое, что она отчаянно пыталась подавить. Драко отпустил её — медленно, нехотя, — и протянул ей папку. Тонкую, с грифом «Совершенно секретно» и гербом Министерства. Его пальцы задержались на её пальцах на долю секунды дольше, чем требовалось, и она почувствовала это — этот мимолётный, почти незаметный жест, который сказал больше, чем любые слова. Гермиона отпрянула от него, как от огня. Она взяла папку дрожащими руками, чувствуя, как её пальцы плохо слушаются, как они скользят по бумаге, не в силах её удержать. Она открыла её и начала читать. Глаза её быстро пробегали по строкам, и с каждой секундой её лицо становилось всё бледнее, всё напряжённее, всё тревожнее. Грюм явно решил вырыть ей могилу. Он поставил её напарницей с Драко. Они будут играть женатую пару. Их зашлют прямиком в Тегеран. В посольство. Она будет играть жену посла. — Чёрт, — вырвалось у неё. Слово вылетело прежде, чем она успела его сдержать, — громко, отрывисто, с ноткой паники. Она подняла глаза на Драко, и в них был страх. Настоящий, неприкрытый страх. Она понимала, что это, блять, значило. Это значило, что им не просто придётся пообниматься пару раз на публике. Иран — закрытая страна с очень жёсткими правилами. Им придётся превозмочь себя, переступить через свою гордость, через свою неприязнь, через свою историю. Потому что если их раскроют, нынешний шах — или те, кто сейчас у власти — к чёрту их расстреляет. За весь этот фарс и шпионаж в угоду британского Министерства. Она нервно сглотнула. Адамова яблоко дёрнулось, и она почувствовала, как в горле пересохло. Это означало, что ей придётся проводить с Драко тет-а-тет более двадцати четырёх часов. Вместе. В закрытом помещении. В стране, где каждый их шаг будет под наблюдением. И наверное, даже спать в одних апартаментах. В одной постели. Обниматься. Притворяться. — Чёрт, — повторила она громче, и её голос сорвался на хрип. — Драко, это... — Я знаю, — сказал он тихо. Он стоял перед ней, и в его глазах больше не было насмешки. Только серьёзность. Только тёплое, почти нежное понимание. — Я знаю, Гермиона. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Она замерла, чувствуя, как он приближается, как его руки снова тянутся к ней — медленно, осторожно, будто боясь спугнуть. — Слушай, — сказал он тихо, почти шёпотом, — я уверен, что мы справимся. Он достал из кармана небольшую бархатную коробочку и протянул её ей. Гермиона взяла её дрожащими пальцами и открыла. Крышка щёлкнула, и внутри засверкал свет, отбрасывая блики на её лицо. Внутри лежали кольца. Два. Золотое — массивное, с крупным изумрудом, окружённым мелкими бриллиантами, и тонкое, с россыпью маленьких бриллиантов, которое идеально подошло бы к её пальцу. Они были с тонкой гравировкой внутри, которую она не могла разобрать, но чувствовала пальцами — какие-то руны, символы, даты. — Я принёс кольца, — сказал Драко, и в его голосе послышалась странная мягкость. — Чтобы ты могла подобрать себе подходящее. И нам Грюм сказал, нужен будет магический обряд. Нас точно проверят, поэтому нас ничего не должно выдать. Гермиона нервно уставилась на него. Она почувствовала, как горло сжалось, а сердце забилось где-то в груди, как птица в клетке, пытающаяся вырваться на свободу. — Ты говоришь про магическое бракосочетание? — спросила она, и её голос прозвучал высоко, почти истерично, срываясь на каждом слоге. В глазах Драко заиграли чертики. Он усмехнулся — но не зло, не язвительно, а почти тепло. Почти нежно. Так, что у неё внутри всё перевернулось. — Да, — сказал он. — Грюм знает, как сделать так, чтобы это была фикция. И чтобы нас при проверке не выдало то, что мы не женаты. Так что нам надо будет просто претерпеть его руны. А там, дело за малым — идеально сыграть, добыть информацию и вернуться домой. Он шагнул к ней ближе, и она почувствовала его запах снова. Тот самый, от которого у неё всегда кружилась голова. Древесный, терпкий, тёплый. Он обволакивал её, как туман, заставляя забыть о том, что она хотела сказать. — Миссис Эванс, — сказал он. Тихо, почти шёпотом. Его рука легла на её плечо — легко, осторожно, будто он касался хрупкого стекла. — Мы справимся. Гермиона подняла на него глаза. В них было столько всего — страха, сомнения, паники... И ещё что-то тёплое, что она отчаянно пыталась скрыть. Что-то, что она не могла контролировать, что рвалось наружу, несмотря на все её усилия. Она смотрела в его глаза — серебристые, глубокие, с лёгкой искоркой, которая появлялась только когда он смотрел на неё. И она чувствовала, как её сопротивление тает, как её стены рушатся одна за другой. — Ты уверен? — спросила она. Её голос дрожал — тонко, почти неслышно, но он услышал. Он посмотрел на неё — долго, серьёзно, так, что она почувствовала себя прозрачной. Его пальцы слегка сжались на её плече, поглаживая кожу через ткань топика. — Я никогда не был ни в чём так уверен, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения.