love is

Умути пьёт вино, Сан текилу.       Умути курит Capitain Black с вишнёвым вкусом, Сан красные Marlboro.       Умути носит одежду всех возможных цветов, обожает кружево и мех, Сан предпочитает чёрное и практичное.       Умути обожает запредельно острую еду, Сан кое как осиливает кимчи.       Умути терпеть не может бездельничать, Сану только дай поваляться в постели.       Умути любит побыть один, Сан с трудом переносит одиночество и тишину.       Умути успел повзрослеть раньше времени, Сан всегда был заласканным ребёнком, толком не понимающим, что такое ответственность.       Умути всегда был спокойным и домашним, у Сана всегда было шилов одном месте, сподвигающее его на разного рода приключения.       Умути любит Риану и Мадонну, Сан слушает андеграундный хип-хоп.              И так до бесконечности.              Но они дружат ещё со средней школы, и вряд ли во Вселенной найдётся вода, способная их разлить.              Вторник — традиционно Семейный день, который Умути неизменно проводит с Руи, Хару и Хёном, не отвлекаясь даже на сообщения или просмотр ленты новостей. А вот пятница — каждая пятница, — всецело день с Саном. С первого дня знакомства они пропустили всего одну, когда дурачина Сан свалился с дерева, на которое забрался, чтобы повеселить Умути, и свалился, естественно, сломав ногу. Можно было бы провести пятницу и в больнице, но операцию назначили именно на этот день.              Когда Сан выписался, Умути строго настрого запретил ему ломать какие-либо части тела, как минимум, по вторникам и пятницам. И, к чести Сана, он ни разу не ослушался: руку сломал в среду, лоб рассёк в субботу, чуть не угодил под машину в четверг. Такой молодец.              Сан с большой любовью относится к Семье Умути, а Хару до сих пор делает вид, что держит его на карандаше, хотя, чуть что, именно к нему идёт за советом. Руи постоянно хихикает над старшим братиком, тренируя его нервы так профессионально, как не снилось ни одной армии. Руи, конечно, кого хочешь до ручки доведёт. Хён же очень любит, когда Сан приходит в гости, потому что тот с восторгом ест всё, что ему ни предложи, а Хён любит готовить неимоверно странную хрень, считая её высокой интернациональной кухней. В целом и правда вкусно, но Сан буквально фанат его поварского искусства.              Сан дуралей и вечный ребёнок, он то балуется, то покупает себе коллекционные игрушки за баснословные деньги, то капризничает, то уматывает в Токио или Осака на какой-нибудь аниме-фестиваль. Умути уже давно привык, потому что в душе его живёт твёрдая уверенность: когда будет нужно, не найдётся в мире мужчины храбрее и надёжнее Сана. Просто случая проявить себя пока не нашлось.              Сан умеет так принимать Умути, всего и сразу, целиком и без намёка на осуждение, что остаётся только диву даваться.              Когда, впервые напившись, сразу после выпускного, Умути, краснея и заикаясь от волнения, признался, что не особо определился с собственным гендером, Сан просто кивнул и попросил уточнять, какие местоимения ему стоит использовать в том или ином случае. Когда, где-то через год, Умути, так же смущаясь, признался, что, кажется, ему нравятся совсем не девочки, Сан просто легко пожал плечами и сказал, что это значит, что он, оказывается, не один такой.              Рядом с Саном Умути постепенно научился позволять себе красить глаза и ногти, носить женскую одежду и заплетать волосы в невероятно сложные причёски, и даже выходить в таком виде на прогулки, держа своего лучшего друга под руку, для храбрости.              Они никогда не говорят о романтике и отношениях, не являясь особенными поклонниками этой сферы жизни. Каждый считает, что пока не встретился Тот Самый, в жизни есть куда более интересные занятия, чем переживать по этому поводу.              Когда у тебя есть настоящие друзья, как-то не до одиночества.              Так и живут.              В очередную пятницу ничто не предвещает приключений. В этот раз они решают провести время у Сана, чтобы не бегать на перекуры во двор, да и просто побыть вдвоём, не отвлекаясь на внезапные явления Принцессы Руи и его колкие шуточки.              У Сана квартирка — просто чудо, благослови бог его щедрых родителей. Уютная (Умути пару лет над этим работал, упорно внося в интерьер множество деталей, превращающих дом в Дом) двушка на двадцать шестом этаже, просторная и светлая, с большой лоджией, открывающей прекрасный вид на крыши Итэвона, Ханган и Намсан.              На лоджии уже год как стоит диван, почти такой же удобный, как в гостиной семейной квартиры, заваленный добрым десятком разномастных подушек. Ещё есть удобный столик и даже подвесная качель, которую Умути просто обожает.              Отправив Умути устраиваться на диване, Сан собирает всё, что нужно для действительно хорошего вечера: полбутылки текилы, две бутылки полусладкого белого, большую миску со льдом, бокал и стопку, лимон и соль, какую-то мелочь на закуску.              Когда он входит на лоджию и закрывает дверь в квартиру, Умути уже сидит, подогнув под себя ноги, и с явным удовольствием курит первую за день сигаретку. Дым отчётливо отдаёт ароматом кислой вишни, и Сан вдыхает этот запах, довольно улыбаясь.              — Сегодня как? — спрашивает он, плюхаясь рядом и блаженно укладывая ноги на стоящее рядом кресло.              — Пусть юудет «она», — решает Умути, и с таким же наслаждением укладывает ноги Сану на колени.              Сан согласно кивает, устраивая стройные ноги удобнее, тянется к столу, чтобы налить им обоим.              — Сегодня напиваемся? Есть повод?              — Никакого повода, милая. Да и можно не напиваться, а просто выпить.              Умути прищуривается и ехидно улыбается:              — Две бутылки, Сани. А ты вино не пьёшь.              Сан же легко пожимает плечами, явно не видя в этом никакой проблемы.              — На всякий случай. Мало ли захочется нализаться.              Да, Сан использует именно это слово, и Умути всегда невольно хихикает. Потому что «напиться» и «нализаться» — это абсолютно разные состояния, и второе им обоим нравится куда больше.              До того с Сани хорошо и спокойно, даже если он начинает куролесить и баловаться. М-да, а мальчику вот-вот двадцать пять.              Лето, начало июня. К ночи становится прохладней, сигаретный дым улетает через открытое окно прямо в тёмное Сеульское небо, первая бутылка вина подходит к концу, да и текилы в бутылке остаётся на пару пальцев. Умути смеётся, потому что Сан до того глупо, но всё равно очень смешно шутит, вспоминая очередную историю своих дружков, с которыми он чаще всего влипает в передряги. Умути же включает песню за песней, которые недавно нашёл на просторах стриминговых площадок, и Сан внимательно слушает каждую, хотя ни одна не отвечает его вкусам.              Просто они нравятся Умути, а значит, точно стоят внимания.              Точнее, Уме. Умке. Сан выдумал это ласковое слово сразу после камингаута, посчитав, что, раз его дружок теперь ещё и подруженька, то должно быть и особенное имя.              Нализаться получается очень славно, так плавно и тягуче, так легко, что собственное тело обоим кажется невесомым. Сан, как всегда, сидит близко-близко, почти вплотную, лениво хихикая над какой-то очередной собственной шуточкой, и Умути смеётся тоже. Белое полусладкое вымывает из головы все мысли, да и содержание шутки тоже, но смеяться это не мешает, потому что до того с этим дурнем хорошо.              А потом что-то происходит. То ли с воздухом, пропитанным ароматным сигаретным дымом, то ли с ними самими, то ли вино с текилой делают своё дело. Что-то происходит, настолько медленное и плавное, что уловить это что-то толком не получается.              Но Сан, беззаботный заласканный ребёнок, вдруг оказывается ещё ближе, и смотрит абсолютно чёрными глазами, не моргая. Такой пьяненький и тёплый Сан.              — Куда ты смотришь? — через не менее пьяное хихиканье спрашивает Умути, но чего-то как-то забывает отстраниться.              — На твои губы, — честно отвечает тот так спокойно, словно это в порядке вещей.              Его искренность и простодушие могут обезоружить кого угодно.              — Дурак.              — Дурочка.              А потом, без предупреждения, словно поддавшись ласковому, но неумолимому течению, Сан берёт и целует. Прямо в теплые, винно-табачные, с ноткой вишни, губы. Нежно целует, мягко, спокойно, словно проделывал это тысячу раз.              Умути смеётся чуть громче, мягко толкает в грудь, но как-то неубедительно.              — Ну что ты творишь?              — Целую тебя.              — Дурак.              — Дурочка.              И целует ещё раз, чуть серьёзнее, ласково прихватывая за нижнюю губу, всё ещё чуть растянутую в улыбке.              И Умути отвечает, сладко-сладко, подаётся вперёд, чтобы положить тонкие руки на широкие плечи, наклоняет голову вбок и опять тихо смеётся.              — Перестань.              — Ага, — выдыхает Сан и продолжает целовать.              Что-то вспыхивает. То ли воздух, то ли мозг, то ли низ живота, то ли весь огромный мир. Жарко, томительно, неумолимо вспыхивает, когда Умути, моментально поддаваясь, прижимается всем телом, чтобы было удобнее целоваться с, вообще-то, лучшим другом.              Да, Умути шедеврально умеет не только нализываться вином, но и лизаться ртом в рот. Сан откровенно дуреет.              И вся штука в том, что ни один из них, ни разу за всю совместную жизнь, ни единого мгновения не думал о другом вот в таком ключе.              Поцелуй сбивает дыхание и становится так жарко, что хочется как можно скорее раздеться.              Когда Сан бесстыже переходит мокрыми поцелуями на доверчиво подставленную шею, Умути предпринимает жалкую попытку:              — Сани, нам нужно остановиться.              — Нужно.              — Я серьёзно.              — Я тоже, милая. Останови меня, — выцеловывает он по нежной коже, ловя мокрыми губами учащённый пульс.              — Не перекладывай на меня ответственность, дурак.              И, вместо того, чтобы хоть как-то оттолкнуть, Умути поворачивает голову и снова ловит поцелуй на губы, сладенько проходясь юрким языком по языку Сана, слизывая отголоски вкуса текилы.              — Иди ко мне, — ласково гудит Сан, утягивая к себе на колени, лицом к лицу, чтобы не просто близко, а вплотную, обхватывает ладонями до хрупкого тонкую талию, мягко сжимая узкие бока, без тени смущения опускает руки ниже, чуть сжимая пальцы.              Никакой грубости, только горячая, неторопливая нежность.              На этом, кажется, горизонт событий пройден, и уже ничего не отменить.              Кружится голова и пульс стучит в висках, заглушая любые мысли, даже не самые здравые. Каким-то образом они оказываются в спальне, и Умути опять глупо хихикает, ощутив под спиной прохладное покрывало.              Сан целуется дьявольски хорошо.              Так хорошо, что тонкие пальцы с длинными розовыми ноготками нетерпеливо дёргают застёжку его джинсов, а тело словно само выгибается, помогая стащить с себя тонкую кружевную майку. Для этого манёвра приходится отлипнуть друг от друга на несколько секунд, и Сан пользуется ими, чтобы снять футболку и рассмотреть соблазнительное тело под собой.              — Какая ты красивая, Ум. Это просто пиздец, какая ты красивая.              Наверное, Умути в жизни не слышал комплимента приятнее.              Сан чертовски хорошо целует не только в губы, Умути заворожённо оглаживает его напряжённые горячие плечи и рельефную спину, вовсе не замечая, как остаётся вовсе без одежды.              И ни грамма стыда. Ни толики сомнений. Чёрт возьми, никаких тормозов.              — Миледи, — мурчит Сан, подхватывая под коленкой самого неожиданного любовника. — Позвольте вашу ножку на плечо.              Неторопливый поцелуй мажет по косточке на щиколотке, по своду аккуратной стопы, и на этом Умути всё. Просто всё.              Единственное, на что его хватает, это хриплый вопрос:              — У тебя есть презервативы?              Сан утвердительно кивает, тут же скатываясь на бок и чуть не свисая с края кровати, чтобы залезть в непримечательную коробку, стоящую у торшера.              Глядя на это, Умути смеётся, сладко потягиваясь. Как юная дурочка, ей-богу.              — Ножку придётся вернуть на место, — Сан тоже смеётся, абсолютно довольный собой. — У тебя давно секса не было?              Умути только кивает, мол, давно, и Сан очень серьёзно хмыкает.              — Я хорошо о тебе позабочусь, Ум.              А потом всё сливается в одно яркое, раскалённое, как расплавленное золото, бесконечно блаженное пятно: прикосновения, поцелуи, жаркий бесстыжий шёпот, лёгкая щипкая боль от щедро смазанных пальцев, невольно вырывающиеся из груди стоны и искры перед глазами.              А после Умути видит самые яркие звёзды вблизи, когда от блаженства душа на несколько мгновений вылетает через макушку, когда всё тело дрожит так охренительно хорошо, что хочется плакать. Сан сочно матерится и наваливается сверху, так приятно придавливая всем своим весом, и блаженно шипит, когда розовые ноготки вжимаются в кожу спины и скребут до самой поясницы.              — Ума… это был лучший секс в моей жизни, — выдыхает Сан, подминая совершенно обессиленного Умути себе под бок.              В ответ тот только мычит что-то невнятно, и моментально засыпает.              Утро закрадывается в спальню осторожными лучами солнца, Умути просыпается, но не открывает глаза, просто прислушиваясь к тому, как восхитительно гудит всё тело, всё ещё полное отголосков удовольствия. Он потягивается гибкой кошкой, сладко зевает и улыбается.              А потом что-то происходит.              Огромный камень осознания произошедшего сваливается буквально на всё естество, и Умути не сразу может сделать вдох.              Потому что это всё больше, чем катастрофа.              Тёплый дурацкий Сан спит, подмяв подушку под голову, и на лице его читается такое блаженство, что хочется его встряхнуть. И, наверное, наорать.              — Бля… — выдыхает Умути, и осторожно встаёт, чтобы собрать свою одежду и юркнуть в душ.              На кухне его встречает потрёпаный Сан и запах свежего кофе.              — Привет, — выговаривает он как-то жалко.              — Привет.              Умути садится на подоконник, берёт пачку красных Marlboro и, прикурив, жадно затягивается.              Курить на пустой желудок — такая себе идея.              — Кажется, нам надо поговорить, милая.              Умути молчит до середины сигареты, потом берёт кофе и делает пару жадных глотков.              — Я сейчас разревусь. Какой же ты дурак! Как ты мог это допустить?!              Сан виновато опускает голову, полностью признавая свою ответственность, и не находит оправданий. Потому что их нет.              — Мне надо к Руи, — тише тихого шепчет Умути, не в силах посмотреть на того, кто ещё вчера был лучшим другом. — Мне очень надо к Руи, прямо сейчас.              — Наверное, мне нужно к Юнхо.              *              Руи, тёплый и уютный, тихо мычит, когда Умути забирается к нему в кровать и обнимает крепко-крепко.              — Привет, детка.              — Привет, детка.              — Боже, ты вся дрожишь. Что стряслось?!              На то он и самая лучшая в мире подружка, чтобы всё правильно понимать и не делать того, чего не стоит. Просто садится в кровати и долго пристально смотрит, словно насквозь сканируя.              — Хм, — в итоге говорит он своим смешным голосом, прийдя к неким выводам. — Выглядишь ты не очень. Явное похмелье, а ещё… ты выглядишь классно оттраханной. Такое ни с чем не перепутаешь.              Умути болезненно кривится и словно взаправду собирается разреветься.              — Тебя обидели?!              — Нет-нет, принцесса, нет. Я сама. Всё по согласию.              Руи хмыкает, склонив голову на бок.              — И кто этот счастливчик? — спрашивает он, и, кажется, сам понимает ответ. — Да ладно? Быть не может. Серьёзно? Сани?              Умути только забито кивает и жмурится изо всех сил.              — Я не имею ни малейшего понятия, как это произошло… Но мы переспали. Хотя, даже не особо пьяные были.              Руи тихо присвистывает и удручённо качает головой. Потом смотрит, и на лице его Умути читает не так, чтобы свойственное подружке сострадание.              — Хорошо хоть было?              — Умопомрачительно, — звучит это так, словно Умути признаётся в каком-то гадком грехе. — Невероятно хорошо. Мне казалось, что я погибну от удовольствия.              Руи кивает, принимая ответ, и снова долго-долго смотрит.              — И… что ты об этом думаешь?              Умути молчит. Думать об этом страшно, и хочется оттянуть осознание ответа. Но приходится говорить, потому что врать самому себе, это последнее дело.              — Думаю, что это катастрофа. Как мне теперь в глаза ему смотреть? Ничего уже не будет как прежде, понимаешь?              — Ну, некоторые могут спокойно продолжать общаться после секса…              — Но мы с ним не «общаемся», мы лучшие друзья! Но, подозреваю, что уже бывшие. И как с этим жить, я не понимаю. Я ещё и отругала его, словно только он виноват. И свалила, оставив наедине с произошедшим. Он выглядел, как побитый котёнок, ему же тоже страшно, он мной и нами дорожит не меньше, чем я.              — О-хо-хо… Дураки вы оба. Вам поговорить надо, а не отмалчиваться. Молчание ничего не спасёт, Умушка.              И, как всегда, Руи бескомпромиссно прав.              *              «Давай поговорим», — пишет Умути несколькими часами позже, и тихо шипит от боли, потому что губы искусаны до алых.              Искусаны и зацелованы.              Сан отвечает мгновенно, словно ждал сообщения изо всех сил. Пишет «приезжай, пожалуйста». Пишет «не говорить же о таком на улице, или при твоей семье», пишет «умоляю, приезжай!», а потом жалкое «я с ума схожу».              Умути просит вызвать ему такси, и уже через час трусливо курит третью подряд, стоя у дома, в котором совсем недавно произошёл крах всей жизни.              «Поднимайся, - пишет Сан, — дома можно курить».              Выглядит он плохо, глаза на мокром месте. Умути так его жалко, хочется сделать крохотный шажок и обнять крепко-крепко. Он старше любимого дурачка всего на три дня, но всегда считал себя взрослым и ответственным.              Но смелости обнять не хватает.              — Вина? — едва слышно спрашивает Сан, и очень осторожно улыбается.              — Нет уж, родной. Не хочется ещё раз натворить глупостей на пьяную голову.              И Сан говорит очевидное, лишая обоих хоть какого-то сносного оправдания:              — Мы не были пьяны настолько, чтобы не соображать.              Умути обессиленно вздыхает, скидывает кроссовочки в прихожей, забыв их аккуратно поставить, идёт на кухню, давно считая её своей, наливает стакан воды и выпивает залпом.              — Что теперь с нами будет?..              — У меня есть ответ, милый. Но он тебе, наверное, не понравится.              Сан использует мужские местоимения только когда разговор действительно серьёзный. И от этого совсем не становится легче.              — Давай, — Умути решается далеко не сразу, забравшись с ногами на диван и прикурив сигарету из всё той же пачки Marlboro. — Но я нихрена не готов.              Сан садится рядом, но не так близко, как раньше, уж тем более, не настолько, как вчера. Молчит, смотрит на свои руки, сложенные на коленях. Наверное, подбирает слова.              Потом вдруг встаёт, сам себе говорит «а я выпью немного», берет бутылку из холодильника и делает внушительный глоток прямо из горла. И голос его, когда он говорит, не поворачивая головы, звучит одновременно уверенно и взволнованно.              — Давай встречаться?              Умути чуть не роняет сигарету из напряжённых пальцев и впивается ошарашенным взглядом в сутулую спину.              — Что?              — Давай встречаться, — повторяет Сан, родной любимый Сани, и глаза у него чернючие от напряжения, когда он оборачивается.              — С ума сошёл?              Он возвращается на диван, забирает сигарету и, сделав глубокую затяжку, тушит её в переполненной пепельнице.              — Выслушай меня, милый. Просто выслушай. — Получив растерянный кивок, он резко выдыхает, кивает сам себе, и говорит: — Я люблю тебя больше всех в мире, и ты это прекрасно знаешь. И ты тоже меня любишь, Мути. Мы лучшие друзья. Нам хорошо и правильно вместе, у нас куча общего, мы знаем друг о друге, наверное, всё. И… чёрт возьми, Ум, это был самый охренительно прекрасный секс в моей жизни.              Умути, не успев тебя остановить, зачем-то тихо говорит:              — Это был… первый секс в моей жизни.              Сан распахивает глаза и ошарашенно моргает несколько раз. Кажется, он действительно до чёртиков поражён: то ли самим фактом, то ли признанием, то ли тем, что самый родной человек доверил ему стать первым.              — И да, — добавляет Умути, чувствуя, как краснеют щёки, — это было нечеловечески хорошо.              Сан прокашливается, даже трёт горло.              — Ох… ну, значит, я точно должен взять на себя ответственность за это.              Невольно Умути улыбается, маленькой робкой улыбкой.              — Не говори глупости, Сани.              — Да послушай же ты! Умка, мы должны встречаться! Мама всегда говорила, что идеальный партнёр — это твой лучший друг, которого ты ещё и хочешь. А я охренеть как хочу. Безумно тебя хочу, милая. Милый.              Умути сглатывает и опускает взгляд. Щёки пылают так сильно, что кожа начинает чесаться. Потому что он тоже. Охренеть как хочет.              — Но… Сан, это слишком странно. Слишком быстро. Я даже не представляю, как это возможно.              Сан кажется возмущённым теперь, наконец снова становясь самим собой: избалованным ребёнком, привыкшим получать всё, чего хочет.              — Давай так. Я сейчас тебя поцелую, хорошо-хорошо поцелую, и ты меня тоже, и тогда мы оба сможем понять, сможем ли встречаться.              — Блять. Сан, ты точно с ума сошёл. Ты вообще подумал о том, что будет завтра, когда ты остынешь? А через неделю, месяц? Если ты передумаешь, дурак дурацкий, я потеряю сразу двоих: и лучшего друга, и любовника.              — Перестань называть меня дураком.              — Дурак.              — А ты — моя принцесса.              — А ты дурак.              — Милая.              — Дурак! Дурак, дурак, дурак, дурак!              — Ты сейчас такая хорошенькая, Умка.              — Идиот.              — О, что-то новое.              Кажется, Сан уже начинает баловаться, растеряв все сомнения, и Умути хочется его стукнуть.              — Как можно быть таким легкомысленным?              Развить мысль обвинений он не успевает, потому что дурацкий Сан кладёт тёплую ладонь на его щёку, гладит большим пальцем по скуле, привлекает к себе и, не допуская возражений, целует.              Легко, не напирая, нежно-нежно целует, трогает плавным языком губы, вынуждает лизнуть в ответ, положить руки на плечи.              И моментально из тяжёлой головы улетучиваются все страхи, все тревоги и сомнения, оставляя после себя только ласковое тепло и лёгкую щекотку, словно во всё тело сразу попадают игривые пузырьки шампанского.              Умути целует в ответ, сладенько и ласково, и сам не замечает, как улыбается. Потому что сейчас, впервые в жизни, он чувствует себя абсолютно правильно. На своём месте, наконец-то.              Дома.              Сан это чувствует, и отвечает такой же улыбкой губы в губы, обнимает, утягивает к себе на колени, чтобы гладить по спине.              — Боже мой господи, Сан… Я с ума схожу, ничег не понимаю. Как так?              — Могли бы раньше сообразить, да? Я люблю тебя, дурочка.              — Не называй меня дурочкой.              — Ты должна сначала сказать «я тебя тоже», а потом всё остальное.              Умути целует сам. Впервые в жизни целует сам, глубже и настойчивей, сжимая в пальцах тугие плечи, и Сан тихо шипит.              — Ты мне всю спину изодрала ночью.              — Ой…              — И это было чуть ли не лучшей частью.              Умути чувствует себя так, словно попал в любовный роман, потому то в реальности так не бывает.              Но, кажется, бывает.              — Я тебя тоже, — запоздало отвечает он прямо в поцелуй.              А скоро сладко-сладко стонет, бесстыже раздвинув ноги и слушая, как Сан сбито шепчет такое, что задохнуться бы от смущения. Стонет, оставляет на сильной спине новые красные полосы, упиваясь блаженством, одним на двоих.              Через пару часов Сан обнимает со спины, устроившись на самом уютном диване на лоджии, с невероятным аппетитом ест заказанную в ближайшем ресторанчике лапшу и весело смеётся, рассказывая очередную байку.              Конечно, ничего не будет как прежде. Просто не в минус, а в плюс. Плюс бесконечные поцелуи и оглушительное удовольствие.              OWARI