Hold on love

Жаркий турецкий денëк подходил к концу, и буквально полчаса назад Инстаграм прислал Дану уведомления о новых сторизах Арсение: сегодня его сыну исполнялось два года, и дом Тодирашей-Матоко украсило множество воздушных шаров пастельных оттенков, а стены соцсетей – фотографии, на которых впервые за долгое время мелькнули те люди, которых мир должен был запомнить как «семью Арсение». Мир не знал, что в это время на торжество в честь маленького Ивана направлялся тот человек, который теперь вëл максимально скрытный образ жизни – собственно сам Дан Бэлан. Он шëл по удушливой жаре Антальи, весь в чëрном, словно в трауре, но на душé у него был почти что штиль: за прошедший без малого год он научился усмирять бурю внутри, однако сил на это, вкупе с борьбой с зависимостью, уходило немало – и потому облик его всë ещë был весьма неопрятным. На голове его вместо стильной укладки было гнездо из волос, стянутых привычной уже для фанатов повязкой, а лицо закрывали тëмные очки и густая небрежная щетина; и в этом человеке, потерявшем былой лоск, наверное, сложно было сейчас признать некогда мировую суперзвезду. Дан стал частым и желанным гостем в доме, где рос ребëнок, когда-то рождëнный ему назло; после их примирения Дан сам настоял, чтобы Арсение ответственно отнëсся к воспитанию ребëнка, а спустя некоторое время Агнес подтвердила, что готова продолжить носить статус «невесты» для прикрытия, ведь о том, как она самолично сорвала их свадьбу, слава всем богам, знали только еë родители да служители храма. С тех пор Дан и Арсение не только куда более спокойно жили свои жизни порознь, но и, несомненно, регулярно искали поводов для встреч и уединения. Им пришлось пройти через ад ломки, но они выстояли; и их любовь, изломанная, израненная, отравленная алкоголем и мефедроном, удивительным образом помогла им справиться и с физическими последствиями, и с душевными ранами, которые они методично наносили себе и друг другу упрямством, трусостью и молчанием... И больше Дан был не намерен дать этой истории повториться. Он знал, что будет беречь их любовь и попытается смириться с тем, что у Арсение теперь есть семья, хотя иногда это бывало по-прежнему больно и вызывало в нëм волны ревности. Он старался подружиться с Агнес и сблизиться c Тодирашем-младшим, потому что всë-таки эти люди были дороги его возлюбленному. И сегодняшний праздник был прекрасным поводом и встретить Арсение, и укрепить эту связь, которую Дан выстраивал с его домашними. Так что, вооружившись огромной коробкой дорогущего конструктора, которую Дан нëс под мышкой, он подошëл к порогу их дома и нажал на звонок, готовясь к встрече. Иногда Дану казалось, что он живëт в двух разделëнных параллельных мирах: в одном из них были фанаты, всë ещë обсасывающие «роман» Дана и Тины, благополучная семья Арсение и их дрязги, высказанные Арсение на интервью четыре года назад; в другом же мире, укрытом от любопытных глаз, сын Арсение мог спать у Дана на руках, а в его доме у «жениха» давно была отдельная от Агнес спальня, где Дан регулярно оставался заночевать, были дни тихого блаженства и в апартаментах самого Дана – и это, возможно, было донельзя странной, но выигрышной стратегией для опустившейся на дно суперзвезды. Дан не жалел об этом. Пожалуй, сейчас, когда так много было потеряно, это и вправду был лучший вариант для всех, кого так или иначе затронула их ссора. Как бы он ни хотел обратного... Отбросив сожаления, Дан собрал в кулак всë своë мужество. Он пришëл, чтобы пообщаться с теми, кто был для Арсение важен – и сам же настаивал, чтобы Арсение сохранял свою автономию и не зацикливался только на их любви, как это бывало прежде. И он знал, что это правильно, пусть порой его сердце и противилось этому, желая, как в былые времена, сливаться с ним бездумно, теряя границы собственной личности. А ведь когда-то это казалось Дану вообще единственным возможным вариантом существования!.. Ну нет, сказал он себе. Он всë вынесет. Ради него, ради его Арсение. Дверь открылась, и на пороге возник счастливый отец с именинником на руках. Глаза Арсение были такими же ясно-голубыми, какими Дан полюбил их в юности, и они лучились счастьем, но от улыбки в уголках этих прелестных глаз собирались мелкие морщинки – отпечаток прожитых и порой выстраданных лет. Они оба старели, и лучшее, что они могли попытаться сделать на закате лет – хоть немного оздоровить их любовь на фоне их угасающих тел... Дан тоже улыбнулся, целуя Арсение в колючую щëку и тут же ловко обмениваясь ношами: в руках у его возлюбленного быстро оказалась пухлая коробка, а на локте Дана примостился маленький Ваня. – С днëм рождения, богатырь! – провозвестил Дан, чмокая Ваню в кончик носа, который тут же негодующе сморщился от этого лëгкого прикосновения, и сердце Дана пропустило удар: Арсение так же забавно морщил точно такой же формы нос. – Глянь-ка ты, весь в тату! Как дела, малыш, рассказывай! Арсение низко, вибрирующе хохотнул, наблюдая, как Дан воркует с его сыном, и у Дана от этого смешка что-то задрожало глубоко внутри. – Дян, – Ваня упëрся ладошками в плечи гостя с максимально серьëзным выражением детского личика. – Ваня, что надо сказать, когда кто-то в гости пришëл, м? – переспросил Арсение. – Привет надо сказать. Скажи Дану привет. – Пивет, – эхом отозвался малыш. – Это я – хулиган! – в тон ему продолжил Дан, цитируя свой бессмертный хит. Арсение снова загоготал. – Проходи давай, чего мы топчемся на пороге, – Арсение кивнул в сторону комнат и первым скрылся в дверном проëме. Дан скинул одной рукой кроссовки, всë ещë удерживая уже немаленький вес ребëнка на другом локте, и прошествовал следом. – Ну, как дела, малыш? – повторил Дан, взяв одну детскую ручку пальцами и помахивая ею в воздухе. – Хорошо? – Хасë, – ответил Иван. – Ты уже теперь большой мальчик! – продолжал приговаривать Дан. – Два года, умеешь считать до двух? Два, – он осторожно разогнул указательный и средний пальчик, показывая двойку рукой ребëнка. – Два годика сегодня Ванечке, да? А потом будет три... Увлëкшись, Дан не сразу заметил в комнате присутствие и матери ребëнка, пока не ощутил затылком пристальный взгляд. – О, привет! – забывшись, Дан снова помахал ладошкой Вани, который вдруг тоненько хихикнул от этого движения. – Как вы тут? – Помаленьку, – улыбнулась Агнес. Еë тëмные глаза пристально наблюдали за сыном, и Дан подумал, что она, наверное, не вполне доверяет наркоману в завязке, готовая в любой момент перехватить ребëнка если понадобится. Рассматривая еë, Дан внутренне возблагодарил природу, что у еë отпрыска всë же получились еë глаза, такие же шоколадные, как спелая вишня, иначе это было бы для Дана почти невыносимо. Нет, он всë ещë был собственником, и желал, чтобы синева глаз Арсение принадлежала только ему одному... – Торт будешь? – спросила она, и Дан покачал головой, но вот дитя на слове «торт» вдруг оживилось, и Дану пришлось сжать его маленькое тельце покрепче, чтобы тот не выпрыгнул от энтузиазма из его рук. – Тоть! Дя! – звонко воскликнул он. – Уважь ребëнка, – с укоризной сказала Агнес. – Видишь, человек хочет торт! Похоже, Арсение успел пожаловаться Агнес и на скудность данового рациона: Дан всë ещë был тощим, как скелет, и его кожаные брюки, некогда выгодно обтягивавшие его задницу, чтобы можно было привлекать этим юных фанаток, теперь висели на нëм, как на вешалке – равно как и чëрная же рубашка, застëгнутая на все пуговицы, призванная скрыть эту худобу. И если заботе Арсение Дан ещë мог как-то сопротивляться, то с женщиной, ведомой, похоже, чем-то вроде материнского инстинкта, спорить было бесполезно и даже опасно. – Ну только ради Вани кусочек! – сдался Дан. – Не бойся, это не бисквитный торт, я сама слежу за фигурой, а ему, – Агнес махнула рукой в сторону сына. – Вообще ещë нельзя бисквиты. Так что расслабься. Дан плюхнулся на диван, рядом с Арсение, осторожно опуская Ваню на пол. Тот сделал пару шагов по направлению к своему цветастому прорезиненному коврику для игр, но, похоже, решив, что ходьба – слишком энергозатратное занятие, опустился на четвереньки. Коробка с новым конструктором привлекла его, и ребëнок принялся еë разглядывать со всех сторон, ползая вокруг неë. Дан повернулся к Арсение и, прежде чем успел хоть что-то сказать, оказался утянут в долгий нежный поцелуй. Руки Арсение обвили его, привлекая ближе, и Дан почувствовал запах родной кожи, смешанный с ароматом какого-то фруктового (наверное, детского) мыла. Прикрыв глаза, он позволил себе потеряться в ощущениях, пока Арсение сам не отстранился, отпустив его нижнюю губу с тихим чмоком. – Эй... – Арсение огладил плечи Дана, глядя ему в лицо. – Я так рад тебя видеть. Я скучал. – Я тоже скучал, – негромко произнëс Дан, ощущая, как по телу вновь пробегает волна лëгкой дрожи от обуревающих его чувств. Пальцы нежно огладили скулу Арсение. – Ты... Ты мне нужен. Но ты молодец. Столько всего успеваешь... – Кхм-кхм! – раздался над ними голос Агнес. – Потом миловаться будете, мальчики. Сейчас вы на празднике моего сына! Впрочем, выражение лица Агнес, с лëгким хитрым прищуром глаз, не было по-настоящему недовольным. Она всегда была готова дать им пространство и время для уединения, и Дан был ей за это бесконечно благодарен. Он ведь сам чуть не струсил, только в последний момент решив прийти на венчание, которому не суждено было состояться, и именно она, женщина, которая была совершенно в своëм праве конкурировать с ним за сердце Арсение, заставила его всë же явиться. Именно она, вместо того, чтобы эгоистично лепить из отца своего ребëнка правильного мужа, столкнула их лицом к лицу с правдой о них самих и о их любви. По сути, она освободила их, разрешив годы их внутренней борьбы. Дан поднял на взгляд на Агнес, принимая от неë тарелку с кусочком йогуртового торта и ложку. Вручив гостю десерт, Агнес отправилась на коврик для игр и осторожно преподнесла лакомство сыну, но тот, кажется, уже напрочь забыл про торт, возбуждëнно ползая вокруг новенького конструктора. Дан ухмыльнулся себе, поглощая «правильный» торт: подарок, видимо, пришëлся очень к месту. Дан специально выбирал конструктор для малышей до трëх лет, яркий и красочный, без мелких деталей, которые могут быть отправлены любопытным ребëнком в глотку, но с множеством сложных элементов. – Откой! – попросил Иван, тыкая в подарок. – Ма, откой! – Ваня, надо волшебное слово! – сказал Арсение, вставая со своего места и тоже подходя к коврику. – Скажи маме «прошу тебя». – Пошу тя, откой! – с серьëзной мордашкой пролепетал ребëнок, и Агнес, нежно улыбнувшись своему отпрыску, принялась распаковывать конструктор. Дан доел свою порцию и вслед за остальными быстренько переместился к эпицентру происходящего. Несколько минут они вчетвером просто сидели и разглядывали с малышом его новую игру. Дан доставал детальки из коробки и корчил рожицы (а он это неплохо умел), и Ваня, заворожëнно глядя на него, заливисто хихикал; Дан продолжал развлекать маленького человека своим же подарком, ощущая, однако, некоторую неловкость, потому что оба его родителя сейчас пристально наблюдали за ним, и Дан не знал, чьë внимание его напрягает больше: нескрываемый восхищëнно-влюблëнный взгляд Арсение или какой-то странный и чересчур понимающий – Агнес. Конечно, внутренне усмехнулся Дан сам себе, не прерывая своего спектакля. Агнес его просто терпит, чтобы отец Ивана не бухал так часто, как раньше, и не пугал их общего сына красной пропитой рожей, но ведь на самом деле – кто ей Дан? Чужой мужик, который постоянно втрогается в их жизнь, и даже в день рождения припëрся в их дом и играет с еë ребëнком... – Арси, прибери, пожалуйста, на кухне, – вдруг произнесла Агнес. – Да брось, завтра вызовем клининг! – отмахнулся Арсение, но Агнес сделала какие-то волчьи глаза. – Прибери на кухне и загрузи посудомойку, – с нажимом повторила Агнес, и Арсение закатил глаза, но с тяжëлым вздохом поднялся и направился вглубь дома. Агнес снова перевела взгляд на Дана, и он инстинктивно втянул голову в плечи. – Хоть бы побрился! – с мягким смешком мурлыкнула Агнес, проводя кончиками пальцев по шершавой щеке Дана. – В честь праздника-то, а? Впрочем, вы прям два сапога – пара. Этот тоже вечно колючий ходит, – она кивнула на дверь, за которой скрылся еë «жених». – А мне Арс и таким нравится, – Дан попытался замять неловкость, натужно усмехнувшись и пожав плечами. – Впрочем, да, ваши заросли – это ваше дело. Зато твои зрачки нормального размера, – проговорила Агнес уже чуть серьëзнее. – Рада видеть, что тебе лучше. А то год назад ты был похож на призрака со стеклянными глазами и нëс какую-то благородную чушь... Дана окатило ледяной волной стыда. Он старался не вспоминать тот унизительный момент, когда он, упиваясь своей болью, принëс этой милой девушке старое кольцо Арсение, не понимая, к каким последствиям это может привести; если уж совсем прямо говорить – тот год под мефедроном он в целом помнил довольно скверно, и сейчас осознавал, что тогда, при встрече, наверняка вëл себя неадекватно – и поражался, как Агнес после этого вообще позволяла ему появляться здесь, в их тихой гавани, общаться с маленьким сыном и прямо при ней строить любовь с Арсение?.. Сглотнув, Дан отвëл глаза. – Слушай, – твëрдо отчеканила она, глядя на ужимки огромного небритого мужика, похожего сейчас на нашкодившего первоклассника перед мамой. – Перестань уже шугаться, ладненько? Я не собираюсь играть в оскорблëнную добродетель или держать тебя в заложниках твоих прошлых поступков, и не считаю тебя должником... Ты здесь – не чужой. Без тебя Арс был – как мертвец, ходил с отсутствующим взглядом, но теперь... – Я думал... Ты ведь имела полное право не сводить нас снова, – горько ответил Дан. Слова застревали в горле, но Дан пытался быть честным. – Ты мне лично вообще ничем не обязана, понимаешь, и я... Я думал, ты любишь его, – закончил Дан шëпотом. Агнес фыркнула. – Может, и люблю. Мне было хорошо с Арсом, но «мне хорошо с ним» и «мне плохо без него» – немного разные вещи, ты не находишь? Может, я и вовсе сама дура, что повелась на его красивые речи о семье и взрослении, знала ведь, что он годами по тебе сохнет, а всë равно, видишь... Пожалела, что ли, как сиротинушку, что уж теперь голову пеплом посыпать? Теперь у меня есть лучший на свете человек, – Агнес ласково погладила сына по спине, и он снова хихикнул, словно от щекотки, а сердце Дана дрогнуло от этого умилительного звука искренней детской радости. – И ему, этому лучшему человеку, нужен нормальный отец. Ребëнок счастлив, когда счастливы его родители, поэтому ты здесь: чтобы мой любимый сын ни в чëм не нуждался, чтобы был окружëн заботой и видел отца улыбающимся и расслабленным, а не озлобленным алкоголиком. Так что, Дан, давай уже, прекращай коситься на меня вечно, как побитый пëс. Приезжай, играй с Иваном, учите его с Арсом музыке, да делайте что хотите, в самом деле. Держи только этого алкаша в узде. Вы оба заслужили второй шанс – не просрите его. Дан шокированно смотрел на мудрую женщину перед собой и поражался тому, как она спокойно принимала его, несмотря ни на что. Несмотря на то, что Дан, по сути, разрушил еë брак и увëл еë жениха в свою постель... – Можешь даже считать, что Иван – частично и твой сын, – заговорщически понизив голос, Агнес подмигнула Дану. – Ты ведь тоже когда-то хотел детей, верно?.. – Я не заслужил твоей доброты, – выдохнул Дан надтреснуто. – Но... Спасибо. Повисла тишина. Пока Дан в прострации переваривал сказанное Агнес, маленький Тодираш вдруг вспомнил про торт. Бросив на полпути какую-то башню, которую он уже пытался слепить из конструктора, он бросился к тарелке и, раньше чем мать успела среагировать и подать ему ложечку, зачерпнул йогуртовый крем ладошкой и ободряюще хлопнул Дана куда-то в район живота. По дорогой чëрной рубашке мгновенно растеклось белое пятно. В этот же миг в дверном проëме вновь объявился Арсение: он со страхом оглядел открывшуюся ему сцену, но Дан, поймав его взгляд, внезапно ощутил какую-то странную лëгкость во всëм теле и тихонько рассмеялся. – Проказник ты! – воскликнул Дан, снова подхватывая ребëнка и сажая его к себе на колени. Запачканные пальчики прошлись и по его плечам, и по его лицу, оставляя новые следы на ткани и кремовые отпечатки на щеках, но Дан совершенно не обращал на это внимания: все его сомнения, все внутренние дрязги улеглись, оставляя чистую, безмятежную удовлетворëнность происходящим, которая в последнее время так часто спала внутри, но теперь Дан мог себе позволить этому чувству овладеть им целиком. Арсение вторил звукам счастья, вырывающимся откуда-то из глубин груди Дана, тоже опускаясь рядом. – Держись, любовь моя! – мягко сказал он, обхватывая Дана за плечи. – Сначала этот «проказник» руки об тебя вытирает, а дальше что?.. Скоро сделает тебя своим мальчиком на побегушках! Лучась улыбкой, Дан повернулся к Арсение и дразняще лизнул его в губы. – Как я и говорил: весь в тебя! – подколол он. Агнес покачала головой: точь-в-точь мама, вынужденная опекать не одного, а целых трëх неразумных сыновей. – Пойду хоть влажные салфетки принесу, – резюмировала она, поднимаясь на ноги – и скрылась в ванной под аккомпанемент зычного мужского гогота и детского тоненького смеха. *** Дан расположился на кровати, вытянув ноги. Уже был поздний вечер, и маленький Ваня смотрел в соседней комнате третий сон вместе с мамой, а Арсение пошëл освежиться в душ перед сном: краем уха Дан слышал отдалëнный плеск воды. Сам он, опираясь на подушки, просматривал накопившиеся за день сообщения. Праздник в компании не только возлюбленного Арсение, но и его невероятного сына пролетел почти незаметно за тëплыми, такими простыми и безыскусными, но так необходимыми Дану заботами... Сегодня, сейчас, он почувствовал себя почти что исцелившимся окончательно. «Почти» – лишь потому, что понимал, сколько времени было упущено и сколько лет пролегло между их с Арсение первым поцелуем и сегодняшним днëм. Без малого – четверть века. Такое, конечно, никогда не проходит бесследно. За это время изменился и мир вокруг, и сам Дан, и можно было словить настоящий панический удар от одного только осознания, как неумолимо и быстротечно время; однако Дан впервые за долгое время был спокоен практически до смирения, ведь рядом снова был он, Арсение, его якорь в бушующей пучине этого мира, осторовок его безопасности и оберег от времени – ведь, как оказалось, даже оно бессильно перед масштабом их с Арсение любви. Пролистывая ленту, Дан вдруг обнаружил непрочитанное голосовое сообщение от человека, который тоже был ему своеобразным якорем и поддержкой в не самые простые времена. Ему писала Тина. Они переписывались время от времени: раз в полтора-два месяца лениво обменивались новостями, и, прожив полгода в трезвости и мире с возлюбленным, Дан в какой-то из дней поделился этой своей победой с нею. И сейчас, сегодня, Тина решила ответить на это, так что, пока Дан ждал Арсение, у него было немного времени, и он нажал на диалог. Прибавив звук, он включил запись. Голос Тины был дружелюбным, но уставшим. «Видела сторизы от твоего Арсения, – говорила она. – Сегодня у его сына день рождения, похоже? Ты сам как? Тоже там, на празднике, признавайся? Я... Я так рада, что Вы помирились, правда, рада, но... Отвечая на твой вопрос: нет, прости, я не приеду, чтобы познакомиться с ним. Я знаю, что он замечательный. И я вам обоим желаю всего исключительно самого лучшего. Просто... Ты вот намедни стрим на десять минут запускал – молодец, нашëл в себе силы порепетировать, но комментарии, скорее всего, проигнорировал – впрочем, как всегда. А я почитала! И там всë ещë меня поминают так активно, что икать мне до старости, – на этом моменте она негромко усмехнулась. – Пойми, мой хороший, нельзя нам пока видеться. Да, даже в Турции – мало ли кто увидит. Я их, конечно, не виню... Нам сейчас тяжело. И людям нужна надежда, вот они и цепляются за мысли, что у их кумиров любовь-морковь, но мне, как ты понимаешь, это внимание не нужно... Тебе, думаю, тоже. Так что отложим знакомство до лучших времëн, окей? Не пропадай. Может, ты ещë захочешь и музыку писать, м? Давай, доброй ночи. И береги своего Арсения. До связи». Дан печально улыбнулся: о, эта прекрасная женщина как всегда была права! Он жалел, что некогда затеял этот экранный «роман», хотя и понимал, что, наверное, вся эта истерия не на пустом месте возникла, и не только благодаря его актëрским способностям. В целом, они ведь и правда были, как говорят, «красивой парой», и именно благодаря Тине Дан научился ценить не телесную, а эмоциональную близость. Но Агнес была права: «мне хорошо с ней» и «мне плохо без него» были практически несопоставимыми вещами. Без Арсение он никогда не существовал по-настоящему. Дан отложил телефон – его экран да тусклый торшер были единственными световыми пятнами в темноте спальни – и посидел в тишине, прикрыв глаза и позволяя мыслям свободно блуждать, пока на пороге комнаты не появился, собственно, еë хозяин, закутанный в банный халат. Арсение прошëл к кровати и сел на еë край, притягивая Дана в объятия. Дан подчинился его сильным рукам совершенно беспрекословно. – Спасибо, что пришëл сегодня, – сказал Арсение, покачивая Дана. – Спасибо, что позвал, – не остался в долгу Дан. – Разве я мог иначе? Ваня очень тебя любит, постоянно вспоминает. Та машинка, которую ты ему подарил с месяц назад – он постоянно ею играет! – Арсение погладил Дана по шее большим пальцем, и от его прикосновений по телу Дана снова разливались приятные волны мурашек. Дан аккуратно взял его ладонь и мягко поцеловал еë в самый центр, не смущаясь этих сентиментальных жестов. Арсение, наблюдавший за этим, положил голову Дану на плечо, ещë влажное от следов салфеток и торта, и лицо его, освещëнное лишь оранжевым пятном от торшера, вдруг посерьëзнело, а в глубине глаз зажглось что-то... Необъяснимое, но до глубины души знакомое Дану. Ему внезапно показалось от этого взгляда, что он впервые за долгое время ощутил вес и реальность своего тела. Он больше не был больным наркоманом или отверженным любовником... Он был здесь и сейчас – просто собой. Он был важен. Он был любим столькими людьми – даже сыном Арсение, который оставил на его рубашке пятна, всë ещë пахнущие йогуртовым кремом, и это была жизнь, во всей еë полноте. – Эй... Ты в порядке? Дан понял, что он немного завис, наслаждаясь этим неожиданным и странным ощущением собственного бытия как такового. – Да, я просто, кхм... – Дан откашлялся, всë ещë поглаживая пальцы Арсение в своих – и это тоже было безумно приятно. Словно они с Арсение были реальнее самой реальности как таковой. – Не знаю, как объяснить... – Я тут подумал... – утробным голосом произнëс Арсение, и у Дана завибрировали поджилки от этого низкого звука. – Мы уже научились говорить, научились объяснять, и... Мы ведь не разучимся? И иногда... Мы можем себе позволить... Он замолчал, но его голодный взгляд проник в самую душу Дана. – Любить без слов, – закончил Дан за него. – Да... – Я думал об этом весь день, – глухо признался Дан, чувствуя, как в животе начинает спиралью закручиваться жар предвкушения чего-то особенного, почти забытого. – Я тоже хочу... Как тогда... Быть с тобой... – Быть тобой, – подхватил Арсение жарким шëпотом. – Дааааа... Последнее слово уже было еле слышным, больше похожим на умоляющий, подхрипловатый выдох. Арсение напружинился, забираясь с ногами на постель, и его лицо оказалось напротив лица Дана. Их взгляды, словно два магнита, не могли преодолеть притяжения их любви, их дыхание, срывавшееся с приоткрытых губ, смешалось в воздухе между ними. Дан просто смотрел на Арсение и не мог налюбоваться, и последние связные мысли уступали место кристально чистому, обоюдному наслаждению, которому они давно привыкли отдаваться абсолютно бездумно. Когда тела говорили о их любви громче любых слов... Арсение осторожно снял с Дана очки и положил их на тумбочку. Следом его пальцы подцепили и стянули с волос повязку, позволяя им рассыпаться по лбу и щекам Дана вороньим гнездом. Его руки действовали бережно, но уверенно, и Дан знал, что никому он не мог доверять так, как этому невероятному мужчине, что сейчас лишал его привычной брони. Мозолистые пальцы тут же вплелись в дановы кудри, массируя затылок и притягивая его ближе, и Дан смежил веки, подаваясь вперëд и позволяя губам Арсение сомкнуться на своих с горячим влажным придыханием. Он ответил на поцелуй, склоняя голову и углубляя его, притискивая Арсение ближе, чтобы их тела могли соприкоснуться. От груди Арсение тоже шло тепло, как и от рук, от него пахло гелем для душа и зубной пастой, он был шершавым, твëрдым и терпким, как и подобает быть сорокалетнему мужчине, и это опьяняло лучше любых наркотиков. Дан подключил язык, проходясь им по губам, кромке зубов и встречая другой язык, и поцелуй становился напористым и даже собственническим, а руки уже бесконтрольно гуляли по телам, исследуя и присваивая. Сквозь рваные выдохи проскальзывали низкие, на грани инфразвука, стоны, и в этих неслышных звуках клокотала прорва страсти. Их тела всë ещë помнили, каково это – отдавать и отдаваться, несмотря на то, как их хозяева последовательно отравляли и уничтожали их. И если от мефедроновой зависимости ещë можно было хоть как-то вылечиться, то от зависимости от Арсение у Дана не получится вылечиться уже никогда. Он и не хотел. Дан раскрывал рот шире, движения его языка и губ становились размашистее, и Арсение вцеловывался в него всë глубже, почти что вгрызаясь, ероша и без того торчащие во все стороны волосы Дана, сжимая отросшие пряди со страстью, граничащей со злостью. «Мой», – говорили его жадные руки. «Твой, твой», – отзывались дановы губы, не прекращающие ни на секунду их страстного танца. Кровь шумела в ушах, заглушая шуршание одежды и постельного белья, сладкие причмокивания, суматошное дыхание и гулкое биение двух любящих сердец... Пальцы Арсение добрались до пуговиц рубашки Дана и ловко расстегнули весь ряд, даже не мешая им продолжать глубоко, неистово целоваться – Арсение уже привык справляться с одеждой Дана, совершенно на это не отвлекаясь. Дан ахнул и выгнулся, когда ладони огладили его грудь, задевая чувствительные соски, и только тогда Арсение отпустил его губы, чтобы захватить один из сосков, осторожно теребя его зубами. Тело Дана прошило совершенно безумное наслаждение. Он уже забыл, каково это – отдаваться страсти вот так, не помня себя, он думал, что больше никогда не почувствует чего-то подобного после того ада, через который они прошли за последние шесть лет, но Арсение всë ещë был здесь, с ним, ласкал его, доводя до умопомрачения своими требовательными прикосновениями пухлых губ, что, отпустив сосок, принялись путешествовать по коже живота и груди Дана, чередуя короткие, почти невесомые поцелуи с засосами. Он очень, очень хорошо знал карту тела Дана. Почти двадцать пять лет вместе... Дан бился на постели, подставляясь под этот горячий рот, позволяя ему сладко мучить себя, сгорая от расползающегося по всему телу возбуждения. Это было вроде бы и привычно, и в то же время – иначе... Будто впервые в жизни Дан перестал сомневаться в том, что имеет на это полное право. Перестал бояться потерять это. Желая потеряться в бурлящем потоке страсти, Дан знал, что не потеряет Арсение. Больше никогда. И от этого тоже было просто сумасшедше хорошо... Дан был избавлен от одежды, и, почувствовав полную свободу и свою совершенную уязвимость, только подстëгивавшую его желание, опрокинул Арсение на спину, тоже принимаясь раздевать его и покрывать его тело ненасытными поцелуями. Переплëл свои пальцы с его, вжимая в постель его жилистое запястье, и, спускаясь губами всë ниже, уткнулся носом в лобковые волосы, вбирая в себя тяжëлый мускусный запах мужского возбуждения. Запах его Арсение. Поддавшись почти неосознаваемому порыву, Дан взял член в рот и начал покачивать головой, потираясь языком о чувствительную головку, и Арсение протяжно шумно выдохнул широко раскрытым ртом. Твëрдость его тела, его раскованные движения – всë это говорило о том, что он так же отдаëтся происходящему, как и сам Дан, теряя способность связно мыслить и весь превращаясь в оголëнный нерв. Превращаясь в любовь, которую невозможно разрушить или отнять, потому что невозможно отнять тебя у тебя самого. Они пытались перестать быть собой, потому что это был единственный способ отказаться от их любви, но у них ничего не вышло. Почти разрушившись, они смогли снова обрести себя через заботу друг о друге, но теперь в их отношения возвращалась и страсть, сногсшибательная, исходящая из самых бессознательных глубин их естества, она была необходимой ступенью их исцеления, и Дан ощущал себя невероятно счастливым, несмотря на то, что уже не был ни красавчиком, ни мировой знаменитостью, ни гениальным композитором. Но у него во рту был налитой, толстый ствол – и это было высшей степенью блаженства. Арсение снова схватил его за волосы, заставляя его прервать своë увлекательное занятие, и потянул на себя, вновь сминая дановы губы в глубоком поцелуе. Их члены соприкоснулись, заставляя обоих вздрогнуть, как от удара током, их бëдра стали ритмично потираться друг об друга, усиливая нажим, и под веками Дана вспыхивали сверхновые, а в груди жгло почти нестерпимо, и пережитая ими боль, ещë жившая где-то на краю сознания, странным образом усиливала все эти ощущения. Потому что, только пережив падение, можно по-настоящему научиться наслаждаться полëтом. И теперь Дан поклялся себе держаться за эту любовь, что раскрывалась между ними во всей еë полноте. Арсение снова перевернул Дана на спину и слепо, не отрываясь от пожирания губ возлюбленного, потянулся к тумбочке, выуживая оттуда тюбик смазки. Его накачанные бëдра оседлали Дана и сжали, не давая пошевелиться, и, когда он выпрямился во весь свой немаленький рост, Дан мог только наблюдать, тяжело дыша, как Арсение заводит скользкие от геля пальцы за спину, прогибаясь в пояснице. Готовя себя... Горло Дана сжалось от спазма, а пальцы вцепились в простынь. Он весь дрожал от ожидания, и по его шее пробежала, щекоча кожу, струйка пота. Он уже был на грани, от одного только вида Арсение, такого открытого, расхристанного, растягивающего себя... Это было просто невероятно. Арсение выдавил на руку ещë немного лубриканта и дразнящим движением прошëлся по члену Дана, приподнимаясь на коленях над постелью, и Дан заворожëнно смотрел, как его ствол, придерживаемый Арсение, проникает в него, раскрывая бархатные стенки. Давление и жар в первые секунды были почти невыносимыми, и Дан собрал в кулак всю свою волю, даже задерживая дыхание, чтобы не кончить просто от этих ощущений. Арсение тоже дал себе короткую передышку, прежде чем начать раскачиваться, скользя вдоль чувствительного органа и развратно выгибаясь от каждого движения. Комната наполнилась тихими влажными шлепками, что ускорялись, доводя любовников до полного растворения друг в друге. Дан едва ли мог дышать – воздух, казалось, разрывал лëгкие, а тело горело от интенсивности ощущений. Его внутренний, какой-то почти дикий человек рвался наружу, руководимый лишь первобытной стихией любви... Набирая темп и меняя угол вхождения, Арсение всхлипнул от удовольствия, а потом вскрикнул, подходя к точке кипения, и Дан зажал ему рот ладонью, загнанно шипя: – Тише, придурок... Нашего сына разбудишь!.. Арсение вобрал пальцы Дана в рот, несильно прикусывая, и дëрнулся, сбиваясь с ритма, и в следующее мгновение его внутренние мышцы сжали член Дана практически до боли, выбрасывая его за грань сокрушительного удовольствия. Перед глазами замерцал цветной фейерверк, тело содрогнулось, и на несколько долгих мгновений Дан перестал существовать, сам по себе, становясь единым целым со своим возлюбленным – и с самой стихией любви, сметающей всë на своëм пути. Они могли позволить себе отпустить этот контроль – впервые за этот год. Дан пришëл в себя только тогда, когда Арсение повалился рядом с ним, и его всë ещë частое дыхание опалило ему ухо. – Ты хоть... Понял... Что ты сейчас... Сказал... – прорычал он, притискивая Дана к себе руками и ногами. Дан еле слышно застонал от сладкой дрожи, что всë ещë волнами проходилась по его телу, перевернулся на бок – и встретился глазами с сияющим в полутьме бирюзовым взглядом. – Мммм?.. – переспросил Дан, всë ещë не вполне способный членораздельно изъясняться. – Нашего? Нашего сына?! Глаза Дана шокированно округлились. – Ох... Вот чëрт, я... Арсение не дал ему развить мысль, затыкая его глубоким поцелуем. – Я так хотел... С тех пор, как мы вместе, я думал о том, какой же я дурак, что так долго бегал от тебя, и как сильно я хотел бы... Детей с тобой. Чтобы Ваня и вправду был – нашим сыном... – прошептал Арсение, когда поцелуй распался. – Агнес... Она сказала мне сегодня, что я могу... Могу считать его немножечко... Своим, – Дан слабо улыбнулся, ощущая, как заполошно бьëтся сердце от интимности этого момента. Они только что слились воедино в бессловесном экстазе, а теперь их любовь словно обрела плотность, особую грань реальности в маленьком человеке, что сейчас крепко спал в соседней комнате этого дома. И Арсение, как и ранее Агнес, легализовал роль Дана в этой только начавшейся жизни. – Ну, конечно! – Арсение сжал плечи Дана, тоже расцветая широкой улыбкой. – Ведь мы с тобой – одно целое. И, если я его отец, то ты тоже в равной степени! Иначе и быть не может! Они помолчали, наслаждаясь тишиной и общим осознанием этого чуда их любви – это было нечто совершенно необыкновенное, совершенно им обоим незнакомое. Их дыхания успокаивались, их губы ещë встречались – уже ленивее, нежнее, пока Дан вдруг не спросил, прикрывая глаза: – Сенто... Ты вспоминал хоть иногда наш первый раз? Арсение, улыбаясь, погладил Дана по щеке. – Какой из? – Самый первый. – Постоянно. Дан посмотрел ему в глаза, снова наслаждаясь их взаимным притяжением. – Это было... Потрясающе, – произнëс он одними губами. – Мы уже тогда стали одним целым... – Нет, мы были ещë раньше. Всегда. Просто в тот день мы это впервые осознали, – ответил Арсение также истово. – Откуда ты знаешь?.. – А как, по-твоему, мы поняли, что хотим?.. Я до сих пор сам себя не понимаю иногда, но тогда я точно знал, что ты хочешь этого так же сильно, как и я. И ты знал – и не сомневался. Эта мысль была очень странной, но и в самом деле объясняла всë. Дан уткнулся лбом в плечо Арсение, поглаживая его по спине ладонью и наслаждаясь его невероятной реальностью, плотностью, осязаемостью и своей потребностью быть с ним, в нëм, быть им. – Я люблю тебя, – пробормотал Дан, не зная, что ещë сказать в ответ, и руки Арсение крепче и бережнее укутали его, как в безопасный, тëплый кокон. – Я тебя тоже. И я счастлив, что у нас с тобой есть сын, – мурлыкнул Арсение, и в его голосе сквозила улыбка, за которую Дан был готов пойти менять мир. Задрëмывая, он ещë ощущал радость любимого человека, что наполняла их комнату. И вся их любовь была здесь. Любовь была здесь. Любовь была ими.