Застёжка

***

— Я, знаешь, бля, — Дана горбится над коктейлем так, будто потреблять его иначе, высасывая из трубочки, вот совсем и никак нельзя, будто бы не выпьется любой ценой. — Иногда ваще думаю о том, что с мужчинами общаться нельзя. Никогда нахуй. Ни с какими. Дана на барном стуле нервно дрыгает ногой и вот-вот уляжется на стойку: уже укладывает руки, чтобы голову поудобнее устроить. Тоня осанку держит до победного и далеко не так привычно-выдресированно. Всё равно на фоне скрючившейся Даны выглядит готовой к разговору о решении неисправимого. На деле хочется только разглядывать милые пятна пьяного румянца, но Тоня ни за что об этом не скажет. — Что насчёт братьев? И Тоня плывёт, улыбается невольно, глядя на Данин позвоночник с прилепившейся к нему полупрозрачной футболкой. Под обтянутой тканью бюстгальтер глаза мозолит: на застёжке петелька одна слетела — не по размеру же — и нездоровый перфекционизм жрёт, потянуться из-за него хочется и поправить, чтобы вдруг не слетело — ничего более. — Я ж те говорила, — Дана вздыхает мученически, глазами своими зеленющими поочерёдно моргает. — Исключение это. Да и я к их прибабахам уже привыкла. Если б жрал перфекционизм, Тоню бы сто раз выбесили эти волосы из низкого хвостика растрепавшиеся, прядки короткие ко лбу прилизанные пóтом. Если б жрал именно перфекционизм, если б Дана тут действительно была близка к кривому-косому каминг-ауту, то и представлений пошлых о поцелуе смазанном — наверняка ведь в Даниной пьяной манере — не смогло бы возникнуть. А ведь возникает одно за другим. — Почему думаешь, что к странностям других мужчин не привыкнешь? — Тоня тянет улыбочку острую, острый взгляд в ответ с удовольствием выдерживая на себе. — Так потому что, блять, требуют, и не соответствуют нихуя, — Дана возмущается так, словно её в стотысячный раз требуют объяснять очевидное. — А если и соответствуют, то на другое ёбнутые. Или пропадают снихуя и без объяснений. За эти два курса у Даны ни с одним молодым человеком не срослось — удивительно. Тоня хмыкает неслышимо: интересно, почему же у одной Даны ничего из раза в раз не выходит? Почему все те, кто хоть как-то подошли под банальные критерии адекватности вдруг резко её бросили? Тоня искренне не понимает. Совсем-совсем не понимает. — Видимо со мной чёт не так, — Дана прерывает тишину, которая в баре и не тишина вовсе, складывает брови домиком, по-щенячьи смотрит и губы поджимает грустно-грустно. — Нет, не говори такое, — Тоня из себя слова выпинывает вместо того, чтобы наклониться ближе к чужому лицу и выцеловать напряжение. — Ты замечательная. В тебе столько жизни, ты знаешь? Дана смотрит исподлобья и нахмуренных бровей. — А кому она всралась? — Дана заученным рефлексом на хорошие слова огрызается, зубы показывает — прелесть, и никогда не надоедает. — Жизнь эта. Печальная и так яро себя не принимающая. Тоня сейчас умрёт в подавленном желании сделать что-то в корне неправильное. Дана к подобному только подначивает, испытующе вперивается своими красивыми глазами: — Тебе хотя бы? М, Нин? — Красивые глаза падают аккурат на уровень губ. Тоня целует её тут же. И как же ей на всех похую, когда Дана решается по-свойски закинуть руки ей на плечи: значит, что застёжку можно будет не поправить, а отстегнуть.