Письма на лиловых стикерах

Мы завтракали за журнальным столом на полу гостиной. Помню, как проверил время — семь пятнадцать утра. Не знаю, как умудрился проспать. Теперь мы опаздывали, но меня больше волновал его румянец. Я видел, он что-то хочет сказать. — Я пропущу тренировку в субботу вечером… можно? Меня позвал один человек… — он мялся, — поужинать. — Друг? — Ммм. Не совсем? Он был трейни одновременно с тобой, но ты его, наверное, не помнишь. Полгода назад случайно столкнулись в Осаке, представляешь. Я ему дал свой номер… Он заедет за мной. Чонин подозрительно волновался, хотя ничего особенного не поведал. Давно я его таким не видел. Вывод сложился сам. — Ты сейчас пытаешься сказать, что идешь на свидание? Мне ответили наполовину смущенной, наполовину хитрой улыбкой. Время поджимало — машина ждала на улице, а мы были еще раздеты. Хаос расписания затянул нас, и мы не возвращались к этому разговору. До вечера субботы.

* * *

Я привык заказывать продукты в конце каждой недели. Для нас обоих, конечно. Чонин однажды застудил горло и пару дней молчал, потому что боялся повредить связки. На кухонном столе лежала пачка квадратных лиловых стикеров. Не помню, откуда они взялись. Может, их случайно положили в заказ. Чонин оторвал один, написал свои пожелания и приклеил мне на голую спину. Я чуть руку не вывернул, пока доставал. Там значилось: молоко банановое (3 шт) батончик протеин 35 г любые (много) крекеры сыр НЕ БЕРИ. НЕВКУСНО. арахис жарен овощи (как обычно) Потом горло Чонина пришло в норму, но я снова застал его с карандашом. — Мне понравилось писать, — он мило пожал плечами. Это стало нашей традицией. Я находил записки в блендере, внутри рюкзака, на зеркале моей ванной комнаты. Однажды я лег подремать и попросил разбудить меня через пару часов. Когда продрал глаза, на подушке ждал стикер: «просыпайся, хён!!!». Я заржал, как дурак. Чонин тоже похохотал за стеной. Чуть позже я отомстил — выключил свет, пока он мылся в душе. Дважды. Наедине с ним я превращался в ребенка. Из меня лились глупости, я щипал его за голые пятки, торчащие из-под одеяла, носился за ним по квартире. Он неизбежно уставал от меня, брал роль старшего и ворчал. Потом мы менялись. Я не мог признаться, что наслаждаюсь каждой минутой. Иногда я впадал в привычное херовое состояние и закрывался от всего мира. Близкие редко видели меня таким. Потому что я прятал от них эту часть, зная, что лучше покалечу себя, чем кого-то еще. От Чонина скрыть не вышло. Но он понял меня — потому, наверное, что сам любил побыть один. Мы могли не общаться часами, даже днями. Но он все равно оставлял стикер со смешной рожицей или с пожеланием хорошего дня (на английском, чтобы я им гордился). Я привык к коробкам с обувью, раскиданным в прихожей, привык к молочному аромату его шампуня. Привык чистить кофемашину, чтобы его кофе никогда не горчил. Привык, что забываю о времени. Стресс, ругань, вся эта хрень оставалась там, за входной дверью. Мы с Чонином прятались дома, как в уютном снежном шаре с толстым стеклом. Наша жизнь шла спокойно и предсказуемо — в лучшем смысле этого слова. Я думал, так будет всегда. Глупый наивный Чани.

* * *

Март выдался снежным, причем настолько, что мой тренер по боксу застрял в сугробе и отменил тренировку. Свободным временем я распорядился с умом — расчистил семьдесят девять вкладок своего браузера (остались только важные двадцать три), продул клавиатуру баллоном со сжатым воздухом и принялся выбирать подарок на грядущий праздник одного знакомого хорька. Чонин ворвался ко мне голый по пояс, с тканевой маской на лице и тремя вешалками в руках. — Хён, хён, — он тяжело дышал, — какая толстовка лучше?! Точно. Вечер субботы. Свидание. — Ммм. Синяя. — Хм… Да, синяя. Спасибо. Он убежал обратно, а я понял, что забыл с ним поговорить. Закрыл ноутбук, пошел следом и встал на пороге. Брови поползли вверх — по его комнате будто прошлось цунами. Кровать превратилась в гору джемперов, ремней и сумок. — Слушай, по поводу свидания… Чонин крутился возле зеркала. — Я знаю, знаю. Темные очки на улице снимать не буду. — Ага, — я прислонился к дверному косяку, — и на людях не целуйся. Если дойдет до чего-то более интересного, человек должен подписать… На меня посмотрели со смешливым презрением. Я аж заткнулся. — Я не буду заниматься «интересным» на первой встрече, хён. Я же не ловелас, как ты. — Во-первых, это было один раз. А во-вторых, нихрена себе! Чего?! — Та подруга Ханны, забыл? — Чонин приподнял бровь. — Когда ты летал домой. — Окей, пару раз. Но мы сейчас говорим не про меня. Ты не можешь заранее знать, как пройдет вечер. Он отвернулся и стал агрессивно расчесываться. Я видел, что достал его, но должен был напомнить о правилах. — Ты обиделся, лисёнок? — Нет, — он тихо вздохнул, движения его рук смягчились, — просто хочу объяснить… Подождав минуту, я пригласил себя внутрь и уселся на край его кровати. Наши взгляды встретились в отражении зеркала. — Вы с Сарой пошли к ней домой через час после знакомства. Да? Я этого не понимаю. Как можно хотеть человека, которого ты едва знаешь? Ты можешь объяснить? Кадры пронеслись в памяти — цветной фонтан во дворе, пузырьки шампанского, ее обветренные губы. Лифчик, который я почему-то не мог расстегнуть. И осуждающий взгляд Ханны, когда я рассказал, что провел ночь с ее близкой подругой. — Ну… Между нами возникла симпатия. Я не хотел ничего серьезного, она тоже. Мы просто… приятно провели ночь. Не было времени на знакомство, знаешь. — И ты не думал про частички еды в ее слюне? Он скукожил лицо, и я чуть не заныл от умиления. — Нет, но теперь начну думать. Слушай, но ты же… У тебя ведь… было… Я притаился возле черты, не зная, могу ли шагнуть дальше. Черта могла оказаться шипастым забором. Чонин начал рыться в шкатулке, обшитой черным бархатом. Маленький миланский сувенир от меня. — Как ты можешь смущаться? Ты же сочинил песню про секс-поезд. — В миллионный раз, моя песня не про… — Нет, Чан, я не девственник. Ты это хотел услышать? Просто не понимаю, от чего все тащатся. Но я хотел бы понять. Я тоже… — он стал говорить тише, — хочу близости. Хочу испытать это чувство, когда не можешь оторваться от человека. Когда в нем будто прячется часть тебя самого, и ты тянешься, чтобы соединиться с ней. Страшно было пошевелиться. Чонин не просто впустил меня ближе. За одну минуту он рассказал о себе больше, чем за несколько лет. Хотелось ответить чем-то толковым. — Может, ты… как это называется… демиург? Чонин посмотрел на меня, как на дурачка. — Ты хотел сказать «демисексуал»? — Боже, да. Щас, погоди. Чтобы не позориться, я достал телефон и загуглил. Чонин все еще копошился в шкатулке, примеряя разные серьги. Я улегся поудобнее и начал читать: — Демисексуал — это человек… — Ну вот, я не бог… — Чонин надул губы. — …который испытывает сексуальное влечение только после образования сильной эмоциональной привязанности. Случайный секс им не нужен. Отношения они строят на основе полного доверия… Похоже на правду? — Да, похоже… Кажется, это… Аааааа! На пол с грохотом вывалилось содержимое косметички, которую он случайно задел: тоналки, хайлайтеры, баночки с глиттером. Чонин застонал в ладони. Я подскочил к нему сзади, чтобы помассировать плечи. — Все хорошо. Не надо, не поднимай. Я приберусь, когда ты уйдешь. Закрой глаза, сделай вдох. Вот так, умница. И еще раз. Чонин медленно качнулся назад, прямиком на меня. One, two, three… four… five. Я мысленно отсчитал пять секунд — столько обычно длились наши объятия. Но прошла минута, а Чонин не двигался. Наоборот, размяк на моей груди и запрокинул голову. Я устроил подбородок на его плече. Не знаю, сколько мы простояли так, прижавшись друг к другу. Его дыхание выровнялось, румянец стал нежно-розовым. — Давно ты выше меня? — Всегда был, — Чонин обернулся, и наши носы соприкоснулись. — Если хочешь… я не пойду. Я вдруг понял, что действительно хочу. Но я этого, конечно же, не сказал. Вместо этого развернул Чонина к себе, аккуратно поправил челку и пожелал хорошего вечера. Он не улыбался. Молча смотрел на меня исподлобья, изогнув брови. Скоро за ним захлопнулась дверь. Телефон вибрировал и бесил меня. Я знал, что там: менеджер-ним писал по поводу встречи с Fendi, Чанбин еще вчера просил заценить отрывок, мама хвасталась дизайном кухни. Нужно было им всем ответить. А я сидел на полу, в горе одежды Чонина, и собирал его украшения. Когда на телефон снова что-то пришло, я выругался вслух. За окном завыла сирена, видимо, чтобы окончательно меня доебать. Я выругался еще раз. И еще. На кухне я выпил стакан воды, сел на пол, чтоб заземлиться, и всё-таки достал телефон. Всплыло уведомление — Ликси переслал эдит по геншину. Я почти закрыл ТикТок, но в меня что-то вселилось. Что-то странное. Я вбил в поиск имя Чонина. В тот момент кто-то разливал вино по бокалам со словами: «тебе, наверное, не говорили, но ты так похож на кумихо!». Я поморщился. Может, я бы тоже его пригласил. Если бы мог. Может… Заткнись, заткнись, заткнись. Дома не было алкоголя — Джисон выпил последнее пиво, когда забегал на прошлой неделе. До магазина я не дошел. Так и просидел на полу весь вечер, листая тиктоки. Как придурок.

* * *

Ночью это случилось снова. Трое парней увезли меня в непонятную глушь. Первый, как всегда, работал лопатой. Второй смеялся над моим носом. Третий курил. Все трое носили мое лицо, различались только прически. Я пытался сбежать, но тщетно. Меня хоронили заживо. Засыпали мокрой червивой землей. Сначала я, как обычно, порадовался — никому от меня больше ничего не надо. Но земля забралась в нос, а оттуда поползла вниз по горлу, и стало паршиво. Страшно. Я знал, что это просто кошмар. Но если парни жили в моем бессознательном, мучения были самыми настоящими. Передо мной появилось лицо. Не мое — красивое. И перепуганное. Я приподнялся на локтях, урывками глотая воздух. Земли не было. Только я, моя кривая перегородка и Чонин, одетый в пижаму с дельфинами. — Господи, я так испугался… Хён, тебе нужно к врачу. Она же сказала прийти на повторный прием, а ты не пошел. Принести воды? — Все нормально. Иди к себе. Чонин не послушался — скинул тапки, убрал волосы в маленький хвост и забрался под одеяло. Мы жили вместе третий год, но еще никогда не спали вместе. Я не хотел, чтобы он видел меня слабым, но по иронии не нашел сил спорить. — Ненавижу свой нос. — Хватит так говорить! Хороший у тебя нос! — он зазвучал низко, по-пусански напористо, как всегда, когда ворчал на меня. — Мне надоело, что ты гнобишь себя. Из всех людей — ты! Я чувствовал его взгляд, но почему-то не решился взглянуть в ответ. — Знаешь, о чем я мечтаю больше всего? — прошептал Чонин. — Мы не будем заводить игуану. — Будем, но я не про это. Я мечтаю, что однажды ты увидишь себя моими глазами. Кажется, Йени мечтал, чтобы я заплакал. — Не получится. Для этого мне надо стать лисом. Иди к себе. — Заставь меня. Чонин повертел подушку, устроился на боку и закрыл глаза. Кто его так избаловал? Ах, да. Это был я. — Как прошло свидание? — Ммм. Мы… вкусно поели. Я мог расспросить подробнее, но не стал. Вместо этого уткнулся лбом ему в плечо. Чонин повернул голову, и мою щеку согрело его дыхание. Так мы и уснули.

* * *

Я не сразу понял, что произошло. Но с того дня моя рутина заметно пошатнулась. Из нее медленно исчезал Чонин. Конечно, я видел его во время съемок, но он почти не появлялся дома. Обычно я всегда знал, где он находится. Не потому, что следил — он рассказывал сам. Когда перестал, я догадывался, почему. За первым свиданием последовали другие. А это меня уже не касалось. Перед очередными съемками я поймал его в комнате отдыха. Чонин стоял у кулера, бледный и уставший. Мы почти не общались последние пару недель, спали в разное время, и я ухватился за эти минуты наедине. — Все хорошо, Чонин-а? — Угу, — он не смотрел на меня. — Ребята еще не знают, мне только сегодня сообщили. Скорее всего, в начале июня мы поедем в Пусан. — О… здорово. Чонин улыбнулся, но как-то вымученно. Будто его напрягало, что я стою рядом. Я думал, он обрадуется новости. Или хотя бы посмотрит на меня. Пришлось грубо стянуть кожаный чокер с шеи — мне стало трудно дышать. — Все в порядке? Мы мало пересекаемся. Забавно, да? Вроде вместе живем. — Ага. Я убедился, что рядом никого нет. — Хотя бы расскажи про своего парня. Не обижает тебя? — Перестань, пожалуйста, — пластик стаканчика скрипнул под его серыми матовыми ногтями, — я не ребенок. Разговор не клеился. Чонин развел мёд в кипятке, сел на диван подальше от меня и достал телефон. Спокойно, Кристофер, сказал я себе. Не загоняйся. Как обычно, я заранее просмотрел сценарий видеоролика, а потому не ждал сюрпризов. Зато сюрприз ждал меня. На вопрос «если бы пришлось поменяться соседями, с кем бы вы жили?» кто-то отшутился, кто-то сказал, что оставил бы как есть, потому что лень снова переезжать. Очередь дошла до Чонина. Я думал, он назовет Хёнджина. Или Сынмина. Но Чонин снова натянуто улыбнулся — прямо как во время разговора у кулера — и сказал: — Я хочу жить один. Нихуя себе, подумал я. Как мы оказались здесь? Получается, я чего-то не знал. Что-то пропустил. С одной стороны, я прекрасно его понимал — кто в двадцать пять хочет ютиться с соседом, когда можно жить в пентхаусе с панорамным видом на реку Хан? Да боже, я сам тогда был в процессе подбора квартиры. И все же, его слова оставили ранку, противную, как порез от бумаги. Прошла неделя, месяц. Два, сука, месяца. А ранка не заживала. Еще и кровоточила. Я вспоминал эти слова, когда работал в студии, когда жарил свинину для Бинни, когда проходил паспортный контроль, когда улыбался для фото, когда пожимал руку Сильвии Вентурини, когда смывал макияж ватным диском. Я фантазировал, как возвращаюсь в тот момент, встаю и говорю ему: «Ах, вот как?!». Мы перестали проводить время вместе. Совсем. И я больше не находил лиловых посланий, хотя проверял каждый угол нашего дома.

* * *

Из Милана я вернулся в пять утра по нашему времени. В шесть тридцать уже глотал горький кофе. Стоял на пороге чужой комнаты с чашкой в руке и смотрел на идеально заправленную кровать. Раньше меня бы ждал стикер с пожеланием хорошего дня, но те времена прошли. Настали хреновые дни. Я загонялся, что чем-то его обидел и не заметил. Потом загонялся, что загоняюсь. Потом хватался за волосы и стонал. Как обычно, я сам себя задолбал. Китайская медитация, которую я делал по совету психолога, не сработала. Тоже, в общем-то, как обычно. Мне стало холодно в нашей квартире. Я сбежал. Впервые в жизни заявился в гости без приглашения. Дверь едва распахнулась, а я уже начал звереть. Даже не поздоровался, когда увидел багряное пятно, похожее на… — Хёнджин, это что такое? — Комариный… — он прикрыл шею рукой, — укус. Да, мне же пять лет, и я никогда не видел засос. — Ага. А комар дома? — У себя в комнате. Ты… зайдешь? Раздевшись в прихожей, я первым делом пошел к Чанбину. Он, видимо, услышал мои грозные шаги, потому что торопливо открыл дверь. — У него завтра съемка, — снова я забыл поздороваться. — Ты помнишь, что было в прошлый раз? Чанбин сложил ладони в молитвенном жесте. — Прости, я знаю. Сам не понял, как так вышло. Пожалуйста… хён, я не выношу, когда у тебя такое лицо. — Какое? У меня другого нет, к сожалению. — Будто ты разочарован во мне до конца жизни. Я с силой потер виски. — Не разочарован. Просто заебался. А вы мне под руку попались, женатики сахарные. Чанбин похлопал меня по плечу. Он заметил, что со мной что-то не так, и беспокойно нахмурился. — Давай поговорим. — Поговорим. Но не сейчас, ладно? Спасибо, Бинни. Я оставил его в покое и пошел на кухню. Хёнджин валялся на подоконнике, свесив ногу вниз, и нюхал ветку пышного голубого цветка. Такие росли возле их общежития — гортензии, кажется. В кастрюльке на плите что-то варилось. Я вдруг вспомнил, что не ел со вчерашнего утра. — Ты поешь с нами? — Спасибо, не хочу, — меня волновало только одно. — Ты знаешь, где Чонин? — У Ёнбока с Сынмином, — Хван ответил так, будто это что-то очевидное. — Ясно. На самом деле, ничего не было ясно. Я пожалел, что вообще пришел. — Мне его так жалко, это ужас… Больно смотреть даже… Наверное, он перестал приходить, потому что я его замучил объятиями. Но что мне делать? Это же его первое серьезное расставание. Чего? Хёнджин помахал веткой перед моим лицом. — Хён, ты тут? Кстати, Чонин до сих пор не сказал, что случилось. Я его уже месяц пытаю. Ты знаешь? Месяц? МЕСЯЦ? — Нет, я… был занят в последнее время. Зря я думал, что ребята помогут мне разобраться. От них я вышел, понимая еще меньше, чем до этого. Душный июньский день заканчивался, на улице стемнело, и Чонин наверняка уже вернулся домой. Ноги привели меня на парковку. Я забрался в машину и уронил голову на руль. Кажется, даже задремал немного. Когда выпрямился, увидел фигуру в розовой оверсайз куртке. Она принадлежала Ёнбоку — ее подарил Минхо на прошлый день рождения. Но напротив машины стоял не Ёнбок. Чонин смотрел на меня широко раскрытыми глазами. И улыбался, будто у нас все было хорошо. Я уже совершенно ничего не понимал. Разблокировал двери и жестом пригласил его внутрь. Прежде, чем забраться на пассажирское, Чонин глубоко вздохнул и на пару секунд закрыл глаза.

* * *

Мы молча сидели в салоне посреди полупустой парковки. Он вертел бутылку с чем-то мутным, иногда ерзал, шурша гигантскими рукавами чужой куртки. Наконец, я спросил, особо не рассчитывая на честный ответ: — Что у тебя нового? Расскажи мне. Как ты спал сегодня. Чем занимался с ребятами. Что за бадья у тебя в руках. Что-нибудь, что угодно, пожалуйста, Йени. Это же я. — Да ничего особенного, — тихо сказал Чонин после долгой паузы. Терпение кончилось. Я сорвался. — Чонин, я больше не могу ломать голову. Скоро ломать будет нечего. Что я сделал? Он опустил взгляд. — Ты ничего не сделал, хён. — Тогда почему мы так отдалились? Почему я ничего не знаю про твое расставание? — Потому что ты бы спросил, что случилось, — его голос тускнел с каждым словом, — а я не могу рассказать. Я рассматривал его нежный профиль и боролся с порывом схватить за плечи, развернуть, заставить посмотреть на меня. Господи, как же я скучал, я так сильно скучал. — Но я думал… В чем дело? Просто скажи мне! — я не удержался, хлопнул рукой по приборной панели, и Чонин крупно вздрогнул. — Я с ума схожу, я ебнусь скоро, ты не видишь?! На мгновение Чонин посмотрел мне в глаза. В его взгляде что-то мелькнуло — может, жалость, страх, или раздражение, я не понял. Он снова опустил голову, волнистая челка упала ему на глаза. Я хотел поправить ее, но побоялся остаться без пальцев. Чонин начал теребить этикетку бутылки. — Я… думал, такое бывает только в глупых ромкомах. Но это случилось со мной. На третье свидание он повез меня на пляж, потому что я сказал, что скучаю по воде. Все было хорошо. А потом я… назвал его чужим именем. Вот так. — Оу… Как он отреагировал? — Никак, — Чонин помотал головой. — Волны сильно шумели, по-моему, он вообще меня не услышал. — Не понял. А в чем проблема тогда? — Я же себя услышал. — Слушай, — я пытался звучать мягко, — ты оговорился. Со всеми бывает. Ты просто… — Нет, Чан. Не просто. Нужно было грустить вместе с ним, но я радовался, чёрт возьми. Потому что он снова разговаривал со мной. Я представил, что мы поднимемся наверх, выпьем чего-нибудь крепкого, и к ночи все будет как раньше. Но Чонин на одном дыхании выпалил... — Я не буду продлевать контракт, хён. Моя семья уже в курсе. ...и отвернулся к окну. Я не знал, что делать — смеяться, плакать, схватить его за руку, пока он не убежал от меня навсегда. Сердце стучало тяжело и болезненно отдавало в виски. Я сглотнул тошноту. — Чонин. Ты назвал своего парня другим именем. И теперь хочешь уйти из группы? — Да. — Ага. Объяснишь, как связаны эти вещи? Он молчал. — Ты… — до меня наконец дошло, — ты что, влюбился в кого-то из наших? Чонин судорожно выдохнул, и я понял, что попал в точку. Попытался прикинуть, о ком идет речь. О Чанбине? Сынмине? Не обо мне же. Вряд ли обо мне. Тот, кто видел мою поломанную изнанку, не захочет со мной быть, не захочет тащить этот груз. Уже проходили. Нет, точно не обо мне. — Ты ему признавался? — Нет… — Чонин прижал ладони к груди, — оно только мое, Чан. Никто не должен видеть это. Не хочу, чтобы ребята обсуждали, чтобы жалели меня… Все будет хорошо, я знаю, что справлюсь. Но мне придется уйти, иначе оно никогда не пройдет. — А если твои чувства взаимны? — голос позорно дрогнул, и я закашлялся. — Ему нравятся девушки. — И что. Ему могут нравиться и парни тоже. Чонин грустно улыбнулся. — Это было бы слишком хорошо… Мы еще какое-то время помолчали. — Феликс-хён угощал комбучей сегодня, он ее сам делал, и никому не понравилось, кроме меня. Я выпил целую кастрюлю, представляешь? — Чонин тихонько рассмеялся. — Он налил мне с собой. Мне опять нужно в туалет… Он побежал домой. Я не сразу пошел за ним, потому что несколько растерялся. Точнее сказать, я ОХУЕЛ. Десять минут назад я знал сценарий собственной жизни на пять лет вперед. После разговора с Чонином я не знал вообще ничего. Что делать дальше, как нам работать, как жить? Ребята смогут без него? А Стэй? А я? Дома я сбросил кроссовки и пополз на свет, как пришибленный мотылек. На кухне закипал чайник. Чонин уже переоделся в свой рыжий домашний свитер с короткими рукавами. Он вытащил вилку из ящика и тут же ее уронил. Когда наклонился, чтобы поднять, заметил меня. — Хочу потушить овощи, будешь? Я сделаю не остро. — Да, спасибо. Я голодный, как волк, — я набрал воздуха в легкие. — Чье имя ты сказал? Чонин поджал губы, его плечи опустились. Он отвернулся к плите. — Не пытай меня… хённим, пожалуйста. — Чье имя? — я шагнул ближе. — Я не могу. — А если я пообещаю, что ничего не изменит моего отношения к тебе? Что я никому не скажу и все равно буду твоим другом? Чье имя ты сказал? Чайник уже вскипел и перестал шуметь. Стало тихо. Я понимал, что давлю, что ломлюсь в дверь, которую сам же и охранял. Но я должен был убедиться, поэтому повторил свой вопрос. Снова. И снова. Чонин облокотился о столешницу и тяжело вздохнул. Он молчал. Вот и все, подумал я, опускаясь на стул. Закрыто. Он меня больше не впустит. Мне вспомнилась техника самопомощи: заняться простой задачей, чтобы вернуть ощущение контроля над жизнью. И не расползтись по швам к чертовой матери. Я вытащил телефон из кармана джинсов. Открыл приложение доставки. — Напиши продукты, — мой голос прозвучал удивительно ровно. Краем глаза я видел, как Чонин медленно идет к подоконнику, где обычно лежала пачка стикеров. Пиздец, какой же пиздец, думал я, листая раздел порошков и кондиционеров для стирки. Стало трудно дышать — ребра будто погнулись внутрь и резали легкие. Я раньше не знал подобной боли. Хотел упасть на колени, попросить обнять меня, но вместо этого выбирал энергетик. Когда Чонин подошел к столу, я сделал вид, что не вижу его, не слышу и вообще знать не знаю. За спиной хлопнула дверь. Еще какое-то время я тыкал по экрану, наполняя корзину рандомным набором продуктов. Лиловое пятно мелькало сбоку. Я решил поскорее с этим закончить. Отлепил квадратик от края стола и положил перед собой. Я ожидал список из молока, батончиков и маринованной редьки. Но вместо этого прочитал: я думал, ты знаешь. твое. чье еще, Чани? мне очень жаль. Телефон выпал из моей ладони. Я перечитывал строки снова и снова, пока они не начали расплываться. Боялся, что схожу с ума, что это злые игры воображения. Отошел на минуту, умылся холодной водой из-под крана и снова взял стикер в руки. Текст остался прежним. Больше всего я боялся подобного признания от него. Еще сильнее боялся, что никогда его не дождусь.

* * *

Не помню, как дошел до его комнаты. Чонин стоял в темноте, опершись локтем о напольное зеркало. Другой рукой закрывал лицо. Он плакал. Моя грудь дышала свободно, потому что ребра срослись обратно. Я обнял его со спины, прямо как в тот день, когда наконец-то понял. Понял, что без него наш дом станет просто квартирой. Что мне не страшно иногда побыть слабым. Что я готов не целовать его, если ему противно. Я просто хочу быть с ним. Чонин дернулся, попытался сбежать, даже смог толкнуть меня в грудь. Он рыдал, а я смеялся, как идиот, и крепко держал его плечи. — Не пущу. Никуда не пущу. Йена, мне не жаль. Слышишь, мне не жаль... На секунду я потерял равновесие — от голода, нервов, от глупой мальчишеской радости, которой меня распирало. Чонин поймал меня, не дал свалиться, но я неуклюже задел уголок его губ своим приоткрытым ртом. — Чёрт, прости, я… …не успел договорить. Меня никогда не целовали так нежно и так отчаянно. Чонин прижимался ко мне, всхлипывал сквозь поцелуй, а я гладил его лицо и думал, сколько времени мы потеряли. И что каждый день должен заканчиваться именно так. И начинаться тоже. Я всё-таки свалился с ног: Чонин мягко толкнул меня на кровать и навис сверху. Какое счастье — он снова улыбался. Мои руки сами легли на его бедра, будто мы делали это раньше множество раз. Чонин долго-долго смотрел на меня, пока его дыхание успокаивалось. А потом коснулся моих щек большими пальцами. — Поймал… — Что поймал, Йени? — Твои ямочки. Теперь они мои. Как удачно, что я мог повторить его жест. — Тогда краду твои взамен. Ночью двойники не явились, и замечательно. Я бы уебал их лопатой. Нет, я спал крепко, свернувшись маленькой ложкой рядом с моим красивым добрым кумихо. Когда я проснулся, наш снежный шар грело июньское солнце. Я сразу увидел лиловый стикер на соседней подушке. Потер заспанные глаза, подполз ближе и прочитал: ушел на расписание. на вечер ничего не планируй. я приду. и покусаю тебя. Трем контактам улетело сообщение, что к моему глубокому (нет) сожалению я вынужден провести день в кровати. Из-за внезапной и очень тяжелой простуды. Охренел ли я? Еще как. Но мы с лидером группы посовещались, и он впервые дал мне поблажку. Не терпелось рассказать Чонину, какой я бэдбой. Выключив звук, я зарылся в подушки и решил еще немного поспать. К вечеру стоило накопить сил.