Ничего нового

Больно. Больно и холодно. Глаза в беспорядке бегают по темноте в надежде что-нибудь увидеть. Безуспешно. Комната обретает очертания только через пары долгих минут, в которые Нил отчаянно пытался найти несчастный плед и укрыться наконец от дуновения ветра из какого-то хрена открытого окна. Он встал с низкого твердого дивана, но это было слишком резко. В глазах все снова потемнело, и темнота закружилась яростным вихрем вокруг него, достигая своей цели – сбить слабое тело с ног. Когда Нил поднялся, коленки жалко задрожали то ли от соприкосновения с полом, то ли просто ослабли за последние пару лет едва ли не полного бездействия. Да какое это вообще имеет значение? С горем пополам Нил, закутанный по уши в тонкий кусок ткани, давно потерявший своей мягкости, все же добрался до злополучного на четверть открытого окна и закрыл его. Сил больше не осталось. Еле доползая до дивана за пару шагов, Нил уже закрыл глаза и рухнул на жесткий пружинистый матрас. Он вновь погрузился в любимую часть своего дня – беспамятство. Телевизор неприятно орал. Эти противные маленькие пиксели на не менее маленьком экране с отвратительным шумом вместо фоновой музыки телешоу выжгли ему глаза и убили нахрен барабанные перепонки. Нилу было насрать до тех пор, пока эта тарабарщина заполняла полость внутри него. Солнце выбешивало даже через задернутые шторы. Наверно, уже пора было пойти поесть. Посмотрев внутрь себя, Нил понял, что голода, впрочем, не ощущал, значит, можно было забить и не вставать с нагретого места. Не то, чтобы это было открытием. Каждый день так. Иногда, в частности, поздней ночью, маленький огонёк голода просыпался в нем, и ему приходилось вставать с излюбленного дивана и идти готовить самые простые бутерброды. Нил щелкал каналы, пытаясь отыскать нечто хоть на грамм интереснее дешёвых мелодрам, шоу о готовке, путешествиях и, как ни странно, всяких телешоу, в особенности по типу “Холостяка”. Вот уже три года подарят Нил медленно просматривает все каналы вдоль и поперек, выбирая вслепую, и выявляя какой тип контента он предпочел бы другому. Единственное, что приносило ему удовольствие, было “Том и Джерри”. Раньше мультфильм может и мог вызвать воспоминания о продолжительном бегстве (пора признать, что тогда плохие воспоминания могли быть вызваны и неправильным дуновением ветра.), но сейчас он искренне, как ребенок, наслаждался незамысловатым сюжетом. Ужастики, хорроры, триллеры и детективы он намерено пролистывал. Даже пробовать не хотелось. Пролистав уже знакомый канал, Нил наткнулся на спортивный. Спорт мало его интересовал, но что поделать. Натыкаться на очередное мыло на следующем канале ему нисколько не хотелось, а тут какой-никакой экшен. Было неплохо. Он увлекся. Сначала смотрел турнир по боксу, что было скучно и совершенно ему непонятно, потом соревнование по плаванию, а после него была трансляция экси. Его глаза сверкнули в узнавании и бывалой страсти, но так же быстро погасли. Оставшиеся матчи он досматривал с привычной скукой и легким ветром скорби, кружившего вокруг него в медленном танце. Только когда солнце давно ушло за горизонт, Нил поднял свою задницу на общий балкон покурить. Своего не было. Над диваном в потолке был вбит насмерть пожарный извещатель, который вместе с соседями и пожарными, приходившие из раза в раз на ложные вызовы, орали на него своими высокими, тоненькими писками. По большей части, было насрать, но подходить каждый раз к двери из-за угроз ее слома (а лежать на диване прямо напротив открытой двери, откуда дует, было так себе перспективой, так что из двух зол он выбрал меньшее) было банально лень. Курение не было его вредной привычкой, через время оно даже перестало вызывать малейшие эмоции и воспоминания. Курение в его пустой черепушке было убедительной причиной выйти из до ужаса душной студии, которую он купил, когда еще был в эйфории, чтобы подышать свежим воздухом и посмотреть на небесные тела. Через время к нему бесшумно подсел его (Нил полагал) сосед. Они никогда не разговаривают, просто молча составляют друг другу компанию. В этом было что-то, о чем можно было подумать, раскрутить, помечтать, но Нилу было насрать. Он забил, как делал это с другими вещами. Мысли, впрочем, давно перестали посещать его тупую голову. — Хреново выглядишь, — сосед впервые заговорил с ним. Нил даже не знал, как тот выглядел, сосед всегда ретировался раньше, чем Нил находил силы подняться или хотя бы повернуть голову и рассмотреть (почти)незнакомца. Может быть, наверное, Нилу стоило минимально попытаться изобразить удивление и любопытство, но банально не смог этого сделать. Половина способностей обычного человека у него накрылись медным тазом и перестали функционировать под гнетом вездесущей усталости и лени. Так что он просто подтянул руками налившуюся свинцом ногу коленом к груди и уронил на неё голову лицом к собеседнику. При лунном свете мало что можно было увидеть, но сосед имел завораживающие, едва ли не искрящиеся платиновые волосы, превращенные в гнездо для птиц (не ему судить, самого себя он в зеркале давно не видел и боится представить, в какое дерьмо он сам превратился), его кожа была светлой и чистой, словно никто и ничто никогда не дотягивало свои грубые сальные руки до его лица, глаза, наверно, были карими, но сейчас они были чернющими, как ворон в тёмном лесу в детских сказках, и будто пытались залезть ему в самую глотку. Нил отмахнулся от этого пугающего пристального наблюдения в чужих глазах. В ответ Нил лишь что-то неразборчиво промычал, все также держа тлеющую сигарету между зубами. — Хуже, чем обычно, — зачем-то продолжал говорить его сосед. Видно, ничего не увидев на пустом лице Нила, он напустил ещё больше на свое лицо безразличия и отвернулся. Эта ночь было просто адом на земле. Именно в этот раз, когда Нил чувствовал себя хуевее обычного, он почувствовал голод. Игнорировать получалось плохо, потому что в какой-то момент это все переросло в ужасные боли, отдающие по всему телу. Пришлось идти до холодильника. В нем оставался лишь странного, но все еще вполне съедобного вида огурец и кусок хлеба. Откуда в целом появляется у него еда, и куда пропадают все оставленные пакеты с мусором у двери было слишком муторной и тяжелой умственной задачей для мешка из под картошки, набитого органами. Через непродолжительный отрезок времени Нил переваривал свой скромный ужин головой вниз унитаза. Ещё чуть позже он пытался не откинуть коньки от жара и головной боли на холодном кафельном полу все той же гостеприимной ванной комнаты. Когда ему полегчало, Нил все же смог на четвереньках, не поднимая головы, чтобы не спровоцировать очередной боли, доползти до дивана и вырубиться. Всю оставшуюся ночь и следующий день он притворялся спящим, пока действительно не проваливался в тревожную дрему, лишь изредка прерываясь на очередной приступ тошноты. Этим вечером Нил пропустил прогулку до своего места для курения в угоду поверхностному сну. Приблизительно за полночь он проснулся и больше не смог сомкнуть глаз. Чувства обострились, от этого телевизор стал раздражать его настолько, что глаза налились слезами боли. Пришлось незамедлительно вырубить последний островок спокойствия и стабильности и тупо глядеть в стенку в надежде на скорое прекращение болезненных пульсаций на затылке, закутавшись в любимый плед. Непонятно сколько времени прошло в этом пограничном состоянии, когда замок входной двери заскрежетал. Нил, измученный своим состоянием, лишь повернул слегка голову в ту сторону, чтобы видеть посетителя. Человек по ту сторону явно знал, что делал. Замок тихо щелкнул, и дверь бесшумно открылась, впустив несколько лучей яркой лампы с лестничной площадки. Дверь также закрылась. Невысокая фигура с отвратительно шуршащим пакетом, повернулась в его сторону. В темноте он не сразу заметил следящие за ним с дивана глаза, но, впрочем, никак не отреагировал. Чуть позже его глаза привыкли к кромешной темноте, и он увидел, что Нил краем глаза наблюдает за ним, но не отреагировал ничем, кроме спокойного и лаконичного “Блять”, чтобы показать, что он тоже его видит. — Что ты здесь делаешь? — прокашлявшись, уныло спросил Нил. Его самобичевание в самой гуще ночи оборвали. Впрочем, не так уж важно. — Обычно ты в отключке в это время, — его сосед (а это точно был он; тяжело как-то не узнать накаченного карлика, чьи действия бесшумные и плавные) продолжил заниматься своими делами в его квартире. Он поставил пакет рядом с плитой, открыл холодильник, начал складывать туда продукты из пакета. Нил спросил еще раз о причинах его пребывания здесь. Сосед ничего не ответил. Покончив с пакетом, он подошел к дивану и дотронулся своей рукой до лба Нила. Он что-то пробурчал себе под нос, потом вышел из квартиры и вернулся через пары минут с аптекой в руках.Нил в это время улегся обратно на пружинистый матрас, пообещав себе разобраться с этим потом, и попытался уснуть. К его великому сожалению, после очередного шума в коридоре чьи-то руки насильно переместили его тушу обратно в вертикальное положение. Нил протестующе застонал, но ответом ему было грубое: “Заткнись и держи.” После в его рту оказался холодный кончик электронного градусника. У Нила не было сил сопротивляться, так что он закрыл глаза и откинул голову на спинку дивана, позволил делать с собой все что угодно. Через некоторое время градусник неприятно пропищал, от чего он зажмурился и чуть было не потянулся закрыть уши, и пропал из его рта. — Эндрю, — отозвался его сосед, набирая воду из крана. — И что ты здесь забыл, Эндрю? — Элисон. — О, — Нил не ожидал. Они не виделись уже года три и разошлись в последний раз на неприятной ноте. Странно было ожидать, что вся эта еда в его квартире появлялась и исчезала по её указке. На какое-то время Нил замолчал. Эндрю включил у вытяжки свет, покопался в принесенном с собой небольшим прозрачным боксом, вынул таблетку из пластинки и подошел обратно к дивану. Нил открыл рот и закрыл глаза, чужая рука положила лекарство на язык и поднесла стакан с водой к губам. Эндрю уселся рядом. Голова начала раскалываться с новой силой. Нил хотел уложить голову на плечо Эндрю, чтобы опереться уже хоть на что-то, но не дотянулся и неприятно ударился о чужие ноги, вставать Нил уже не стал. Какое-то время ничего не происходило, они просто находились в такой странной позе. Нилу было комфортно, Эндрю излучал тепло, в которое было приятно окунуться. Потом Нил почувствовал мягкие поглаживания по своей голове. Ибупрофен облегчил боль, теперь по телу разносились лишь мурашки, вызванные чужими прикосновениями. Нил не заметил, как уснул. В этот раз его сон был глубоким и спокойным, он ни разу так и не проснулся.

***

Не спалось, да и в целом не хотелось ровным счётом ничего. Открытые конечности приятно обжигало прохладным ночным летним ветром. В голове было пусто кроме мягко обволакивающей разум песни из маленьких проводных наушников. После истерики, уже ставшей еженедельной привычкой, всегда так чувствовалось: пусто, но не в плохом смысле, а в самом наилучшем проявлении этого состояния. Проблемы, лежавшие тяжелым грузом на его плечах в обычное время, скатывались в небытие, обесценивались, переставали иметь хоть какое то значение в моменты, подобные этому. Тело переставало быть грудой металлолома. Голова опустошала, а все кошмары отходили обратно, как отливы. Нил осторожно покачивал головой в такт льющегося в его уши ритма. Он открыл её для себя сегодня утром, встав в ступор, когда услышал из чьих-то динамиков в кафе у дома, когда было собирался пойти домой после пробежки. Слова мало имели значения при такой чарующей мелодии, но все равно приятно дополняли её и заставляли выстраивать целые фильмы перед глазами, отключившись от реальности. Неделя была вполне привычной за тем исключением, что все шесть рабочих дней он взаимодействовал и говорил с людьми чаще, чем обычно. Это все ещё давалось трудно, но в этот раз в разы сложнее. Одного лишь открытого нараспашку окна было недостаточно, так что Нил на носочках прошёл к нему и, предварительно удобно усевшись на широкий подоконник, свесил ноги вниз, мягко, без стука откинув голову на заднюю стену. Не было особой цели в этом действе, просто хотелось замедлиться холодным воздухом и спящим городом перед глазами, чтобы видеть, что он здесь, что с ним все в порядке и нет нужды в просьбе. Приятное кружащее невесомое чувство спокойствия и умиротворение стало сходить на нет, на его место стали приходить мысли. В голове прокручивалась вся неделя, все его действия и слова за последнее время, чтобы понять в чём причина его состояния. На той неделе Нил сходил с ума в слезах в среду от навязчивых мыслях об одиночестве. Так-то он понимал, что легко переживёт резкую потерю своих друзей и Эндрю в частности, но в ту минуту мозг отказывался в это верить и цеплялся за любой плохой исход, чтобы добить и без того изнывающее сердце до конца. Музыка играла на репите раз за разом. Он уже было хотел переключить внимание на другую понравившуюся песню, когда на его плечи упал тёплый плед. Нил сдернул с уха один наушник и повернул голову на садящегося рядом Эндрю. Не хотелось улыбаться губам, и Нил знал, что Эндрю всегда прочтёт все, что не сказано, в его глазах. Поглядев в глаза друг друга ещё немного, Нил укутался сильнее в плед, подтянул ноги к груди и уложил щеку на тёплые ноги. И вот сейчас все чувствовалось хорошо и правильно, когда он слышал звук кипитящегося чайника, размеренное дыхание Эндрю, легкое завывание ветра, беспокоящее листья деревьев, когда ощущал знакомые мягкие прикосновения к коже головы и ощущал тепло то ли от укрывавшего его пледа, то ли от чужого внимательного и заботящегося взгляда, направленного на него одного.