The film of misfortune

Мечта. День. Люди ходили в спешке, оборачивались только на одно большое здание. Все знали его. В этом здании создавались звёзды, те самые яркие пятна на холсте. Я стояла у железного забора, вот вот и один шаг решит мою дальнейшую судьбу. Осматривая здание до мелких мелочей, большой вход с двуми железными дверьми , много окон, 4 этажа, здание было длинным, элитным, туда заходили такие как я,люди, до которых нет некого дела, а выходили от туда элитами. мысли давалось тошнотой от напряжения. 3 месяца назад я подавала заявку в какой то кастинг на "фильм не+счастья". Всю жизнь я мечтала только об одном, стать ярким пятном.

***

Сколько себя помню, я жила в двух мирах одновременно. Первый мир был скучным, серым и пах супом из школьной столовой. Второй — сверкал, дышал ароматом дорогой пудры, шумел аплодисментами и принадлежал только мне. Моя одержимость кино началась года в четыре. Пока другие дети строили куличики, я часами сидела перед пузатым телевизором, ловя отражение экрана в своих круглых стеклах очков. Я не просто смотрела фильмы — я их впитывала. Я запоминала, как падает свет на скулы актрис, как они задерживают дыхание перед тем, как заплакать, как их ресницы дрожат в моменты триумфа. Дома, когда родители засыпали, я устраивала свои тайные бенефисы. Зеркало в прихожей становилось моим объективом. Я брала мамину круглую расческу вместо микрофона, накидывала на плечи старый бархатный плед и репетировала благодарственную речь для «Оскара». Я выдумывала трагедии: ломала руки, «умирала» на ковре от яда, признавалась в любви невидимым героям. Я училась плакать по щелчку пальцев. Я смотрела на свои слезы в зеркале и думала: «Какая же я красивая, когда страдаю. Мир просто обязан это увидеть». Я хотела быть не просто известной. Я хотела, чтобы моя жизнь была запечатана на пленку, чтобы каждый мой вздох имел значение. А потом в моей жизни появилась Алина. И мой сияющий мир дал трещину. Мы вместе записались в школьный театральный кружок. Руководила им строгая, пахнущая лавандой и табаком Элеонора Карловна. Я шла туда как королева на коронацию. Но корону надели на Алину. Алина была другой. В ней не было моей мучительной, выстраданной страсти. Она не репетировала перед зеркалом до хрипоты. Ей всё давалось играючи. Когда она выходила на сцену нашего пыльного актового зала, она словно притягивала к себе весь кислород. Она смеялась — и все улыбались. Она делала паузу — и зал замирал. Она играла Герду в «Снежной королеве», а мне досталась бессловесная роль одной из разбойниц во втором ряду. Я помню, как стояла в кулисах, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони до крови. Я смотрела на Алину. На её идеальные золотистые кудри, на то, как на неё падал единственный работающий прожектор. Внутри меня закипала не просто зависть — это был физический яд. Он жег горло. Почему она? Почему её посредственность празднуют, пока мой гений задыхается в тени задника? Каждая улыбка Элеоноры Карловны, адресованная Алине, была для меня пощечиной. Месть созрела сама, когда объявили о главном показе года — пьесе «Синяя птица». Алина, разумеется, играла Митиль. Специально для неё из городского театра выписали потрясающее платье: нежно-голубое, из тончайшего шелка, с кружевным воротником. Оно висело в гримерке как символ её превосходства. В день премьеры, за час до начала, когда все ушли на общую распевку, я скользнула в пустую гримерку. Мое сердце колотилось где-то в горле, оглушая меня. В кармане куртки лежала бутылочка концентрированного вишневого сока, которую я стащила из буфета. Я подошла к вешалке. Голубой шелк казался почти святым. «Посмотрим, как ты будешь сиять теперь», — пронеслось в мыслях у меня. Я открыла крышку. Рука дрожала, но разум был пугающе чист. Я медленно вылила темно-красную, почти черную жидкость прямо на грудь и подол платья. Сок мгновенно впитался, расползаясь уродливой, похожей на кровь кляксой по нежной ткани. Это было мгновение чистого, триумфального экстаза. Я уничтожила её триумф. Но экстаз длился недолго. Я обернулась, чтобы бежать, и обомлела. В дверях стояла Элеонора Карловна. В зубах у неё дымилась неизменная сигарета, а глаза за стеклами очков смотрели на меня с такой смесью брезгливости и разочарования, что я мгновенно уменьшилась в размерах. На полу возле моих ног лежала пустая бутылочка из-под сока. Мои пальцы были липкими и красными. Это был провал. Самый позорный спектакль в моей жизни. Меня не стали судить при всех. Всё было сделано с тихой, удушающей жестокостью. Спектакль задержали на двадцать минут. Алину спешно переодели в какое-то старое, мешковатое платье из подбора, но она всё равно сыграла великолепно. А я… меня заставили сидеть в первом ряду. Это и было моим наказанием. Элеонора Карловна сказала моим родителям, и отец, бледный от стыда, заставил меня сидеть и смотреть. Я должна была видеть триумф Алины от начала до конца, зная, что я — ничтожество, совершившее грязную пакость. Мои глаза жгло от слез, но я не смела их вытереть. После этого меня с позором выгнали из студии. Дома меня ждал домашний арест на два месяца: ни компьютера, ни фильмов, только учебники и глухая стена молчания со стороны родителей. Но самым страшным наказанием было то, что Алина больше никогда со мной не разговаривала. Она не злилась, не кричала. Она просто смотрела сквозь меня, словно я была прозрачным стеклом. Тогда, в тринадцать лет, сидя в своей запертой комнате, я поняла одну вещь. Моя страсть к сцене никуда не делась. Она просто переродилась. Я больше не хотела играть добрых девочек. Я поняла, что во мне есть тьма, которую я могу использовать. Я всё еще собиралась стать великой актрисой. Но теперь я знала цену роли.

***

Я сглотнула тягучую, липкую смесь во рту, и шагнула вперед, понимая что забор теперь сзади. Тяжелая, обитая железом дверь серого бетонного куба поддалась со знакомым глухим стоном. Я шагнула внутрь. Мои круглые очки мгновенно запотели от резкого тепла холла. На секунду мир вокруг превратился в размытое месиво из желтых огней и нечетких силуэтов. Я сняла очки, тщательно протерла стекла краем черного худи и водрузила их обратно на переносицу. Теперь всё стало кристально, пугающе резким. Это был день финального отбора. Из сотен претенденток они оставили троих. И я была среди них. Запах мокрой шерсти, дешевого пластика и застоявшегося кофе сегодня казался мне запахом пороха перед дуэлью. Мои ботинки издавали резкий, маршевый стук по щербатой мраморной крошке пола. Левой, правой. Только не смотри по сторонам. Не показывай им свой страх. Я прошла турникет. Охранник даже не поднял глаз, штампуя пропуск, но мне казалось, что сегодня его равнодушие — это просто декорация. В коридоре стояла звенящая, удушливая тишина. Две другие претендентки уже сидели на обшарпанных пластиковых стульях у той самой черной кожаной двери. Одна из них — высокая блондинка с идеальной осанкой — судорожно красила губы кроваво-красной помадой. Её рука едва заметно дрожала. Вторая — тонкая, похожая на фарфоровую статуэтку — отрешенно смотрела в потолок, губами беззвучно повторяя текст. Они были красивы. Но в их красоте был страх. Они боялись этого здания, боялись режиссера, боялись провала. А я? Я больше не боялась. Тот липкий стыд, который я пережила в тринадцать лет в школьном актовом зале под ледяным взглядом Алины, выжег во мне способность бояться. Я пришла забрать то, что принадлежало мне по праву. — Виктория ,Проходите, — резко выдохнула ассистентка, высунувшись из-за кожаной двери. Она назвала мое имя. Я поднялась. Мои соперницы синхронно подняли головы. В их глазах вспыхнула мгновенная, чистая ненависть. Я мысленно улыбнулась. О да, этот взгляд я знала слишком хорошо. Он питал меня. Я шагнула за черную дверь. Здесь царил полумрак. Единственным источником света был огромный, слепящий кольцевой софит, направленный в центр комнаты — туда, где лежал белый скотч, наклеенный крестом на полу. За длинным столом в глубине кабинета сидели трое: продюсер (пожилой мужчина, лениво листающий телефон), кастинг-директор (женщина с усталым лицом хищника) и сам Режиссер — молодой, с растрепанными темными волосами и чашкой остывшего чая в руках. — Встаньте на марку, пожалуйста, — сухо сказала кастинг-директор. Я наступила на белый крест. Свет прожектора ударил мне в глаза, превращая людей за столом в темные силуэты. Мои очки поймали блик софита. — Мы не будем читать сцену из сценария, — вдруг глухо произнес Режиссер. Он подался вперед, подпирая подбородок ладонями. — Я видел ваши первые пробы. Вы техничны. Но мне не нужна техника. Мне нужна... бездна. Представьте, что человек, которого вы любили больше жизни, предал вас. Растоптал. И теперь он стоит перед вами, просит прощения. А вы... вы уничтожили его жизнь в ответ. И не жалеете. Покажите мне эту эмоцию. Без слов. Только взгляд. В комнате повисла тишина. Я слышала, как за стеной гудит люминесцентная лампа. Предательство. Месть. Уничтожение. Мне не нужно было ничего придумывать. Мне не нужно было вызывать «актерские слезы». Режиссер сам того не зная, сорвал замок с подвала моих воспоминаний. Я закрыла глаза на одну секунду. Перед глазами вспыхнул голубой шелк платья Алины, расползающаяся вишневая клякса и липкий сок на моих пальцах. Весь тот яд, вся невыплаканная обида, вся моя темная, голодная страсть, которую я копила годами, поднялись со дна души. Я открыла глаза и посмотрела прямо на Режиссера сквозь стекла своих очков. Я не плакала. Я не кричала. Я просто смотрела на него. В моем взгляде была холодная, торжествующая улыбка палача, который знает, что жертва заслужила каждый удар. Это была смесь абсолютного превосходства и глубокой, черной тоски. Я смотрела на него так, словно он был Алиной. Словно он был всем миром, который когда-то заставил меня сидеть в первом ряду и глотать слезы обиды. Прошло пять секунд. Десять. Тридцать. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как бьется мое собственное сердце. Продюсер наконец оторвался от телефона и замер, уставившись на меня. Кастинг-директор медленно опустила ручку на стол. Режиссер медленно поднялся со своего кресла. Он подошел к самому краю светового круга, глядя на меня так, словно увидел привидение. На его губах появилась слабая, почти безумная улыбка. — Чертовщина... — тихо прошептал он, качнув головой. Он повернулся к продюсеру, затем снова посмотрел на меня. — Знаете, все эти девочки за дверью... они пытаются играть драму. Они плачут, заламывают руки. Но они пустышки. А в вас... в вас есть эта настоящая, опасная тьма. Вы не боитесь быть плохой. Он сделал еще один шаг вперед, и его лицо наконец осветилось софитом. — Мы закрываем кастинг, — твердо сказал Режиссер, глядя мне прямо в глаза. — Можете не перечитывать текст. Вы утверждены. Главная роль — ваша. Мир вокруг меня на мгновение потерял гравитацию. Звуки исчезли, превратившись в белый шум. «Главная роль — ваша». Эти три слова прозвучали в моей голове как выстрел стартового пистолета. Внутри меня что-то взорвалось — теплое, золотое, ослепительное. Мои колени на секунду подогнулись, но я удержала равновесие. Я почувствовала, как к горлу подступает дикий, безумный смех триумфатора. Я сделала это. Без связей, без покровителей, со своей темной душой и разбитым прошлым. Я снова улыбнулась ядовитой до боли улыбки, и поклонилась, не отпуская голову в низ. — Спасибо, — мой голос прозвучал удивительно спокойно, даже равнодушно, хотя внутри меня бушевал лесной пожар. — Когда первый съемочный день? — Помощник вышлет вам график и контракт сегодня вечером, — кастинг-директор впервые улыбнулась мне — уважительно, как равной. — Добро пожаловать в проект. Я повернулась и пошла к выходу. Мои движения стали легкими, почти летящими. Я толкнула обитую кожей дверь и вышла в коридор. Две претендентки мгновенно вскинулись, сканируя мое лицо. Но им не нужно было ничего говорить. Моя осанка, мой взгляд, воздух, который я принесла с собой из кабинета — всё говорило за меня. Блондинка с красными губами медленно опустила зеркальце. Фарфоровая девочка сжала кулаки. Они поняли всё без слов. Шоу окончено. Мест больше нет. Я шла по длинному коридору мимо выцветших постеров старых фильмов. Теперь эти пыльные лица на плакатах больше не казались мне судьями. Они были моими будущими коллегами. Я толкнула тяжелую железную дверь здания и вышла на улицу. Осенний холодный воздух ударил мне в лицо, но я его не почувствовала. Я посмотрела на серое небо над городом. Оно больше не казалось мне мрачным. Смотри на меня, Алина, — подумала я, надевая капюшон своего черного худи. — Смотри внимательно. Скоро ты будешь покупать билеты, чтобы просто увидеть, как я дышу на экране.