The film of misfortune

Будильник закричал в 07:30 — резко, безжалостно, разбивая мой беспокойный сон на мелкие осколки. Я открыла глаза. Серый осенний рассвет едва пробивался сквозь занавески, ложась тусклыми полосами на потолок. Первое, что я почувствовала — холод в комнате и бешено колотящееся в груди сердце. Сегодня. Сегодня в 11:00 моя жизнь официально разделится на «до» и «после». Я нащупала на тумбочке очки, водрузила их на переносицу, и мир обрел свои резкие, колючие очертания. В ванной я долго смотрела на себя в зеркало. Мои непослушные волнистые каштановые волосы спросонья торчали в разные стороны. Я не стала делать сложную укладку — просто стянула их сзади в небрежный пучок, оставив несколько прядей у лица. На мне была обычная белая скимс футболка, потертые джинсы и любимая черная куртка. Моя броня. Простая, неброская, не отвлекающая внимания от главного — от того, что было у меня внутри. На кухонном столе остывал горький черный кофе. Я сделала всего два глотка, горло сдавило спазмом предвкушения. Аппетита не было

***

В метро в утренний час пик было душно и шумно. Поезд скрежетал на поворотах, качаясь из стороны в сторону, как пьяный великан. Я стояла, прижавшись спиной к стеклянной двери вагона, и смотрела на свое отражение в темном стекле туннеля. Круглые стекла очков, бледная кожа, плотно сжатые губы. Вокруг меня дремали люди, уткнувшись в воротники пальто. Они ехали на свои обычные работы, в свои привычные офисы. А я ехала подписывать контракт на главную роль. Внутри меня пульсировало дикое, торжествующее чувство: я больше не одна из вас. Я вырвалась. Но вместе с этим триумфом в затылок мягко стучалась тревога, принявшая образ двуцветных глаз Адель Шайбаковой. Я вышла на нужной станции за сорок минут до назначенного времени. Ноги сами несли меня к серому бетонному зданию студии. Сегодня оно не казалось мне мрачным — оно выглядело как крепость, которую я наконец-то взяла

***

Офис продюсеров на четвертом этаже отличался от пыльного коридора кастингов. Здесь пахло дорогим деревом, свежим ремонтом и хорошим парфюмом. Мягкие кожаные диваны, панорамные окна, стильные постеры на стенах. Я пришла ровно в 10:50. — Вика? Проходи, присаживайся. Адель уже здесь, — улыбнулась мне секретарь, указывая на приоткрытую дверь кабинета переговоров. Я сделала глубокий вдох, поправила очки и толкнула тяжелую стеклянную дверь. Она сидела у окна, закинув ногу на ногу. Даже в расслабленной позе Адель казалась натянутой струной. На ней были свободные черные брюки и тонкий серый кашемировый джемпер, который подчеркивал её пугающую, почти прозрачную худобу. Острые ключицы, резко очерченные скулы, бледная кожа. Её короткие темные кудри были хаотично взъерошены, словно она только что попала под сильный ветер. Она пила воду из стеклянного стакана и смотрела в окно. Когда я вошла, она медленно, очень медленно повернула голову. Наши взгляды встретились. Её гетерохромия вблизи выглядела еще более гипнотически и жутко, чем на фото. Голубой левый глаз — холодный, как застывшее озеро. Карий правый — темный, глубокий, непроницаемый. Этот взгляд не выражал ни дружелюбия, ни даже вежливого любопытства. — А, привет, — небрежно бросила она. Её голос был низким, слегка хриплым, с ленивой растяжкой. Она даже не поднялась с дивана, чтобы поздороваться. Просто скользнула взглядом по моим простым джинсам, по дешевым ботинкам, по моим очкам. Этот взгляд длился всего секунду, но в него Адель умудрилась вместить столько концентрированного, аристократического презрения, что воздух в комнате сразу стал ледяным. Она посмотрела на меня как на досадное недоразумение. Как на грязь на её дорогом ботинке, которую придется терпеть на съемочной площадке только потому, что так решил сумасбродный режиссер. — Привет, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно. Я сделала шаг вперед и протянула руку. — Я Вика. Рада познакомиться. Адель посмотрела на мою протянутую ладонь. Пауза затянулась настолько, что это стало неприличным. Наконец, она сделала ленивое движение, едва коснувшись моих пальцев своими — холодными и тонкими, как сухие ветки. Её рукопожатие было безжизненным, оскорбительным. — Надеюсь, ты быстро учишь текст, Вика, — тихо, почти интимно произнесла она, глядя на меня своим голубым глазом. — У нас очень жесткий график. Мне бы не хотелось тратить свои смены на бесконечные дубли из-за того, что кто-то... не справляется с базовыми вещами. Она не сказала этого напрямую, но подтекст читался между строк с идеальной ясностью: «Ты здесь случайно, девочка. Ты — пустое место. Любительница, которая будет только путаться у меня под ногами и портить мне картину. Не смей портить мои планы на этот фильм». Внутри меня что-то щелкнуло. Тот самый зверь, что спал во мне со времен испорченного платья Алины, мгновенно поднял голову и оскалил зубы. Обида? Страх? Нет. Ярость. Чистая, горячая, восхитительная ярость. Она думала, что сможет сломать меня своей популярностью и ледяным взглядом. Она думала, что я испугаюсь её двуцветных глаз и острых скул. Я медленно убрала руку в карман куртки. Я не отвела взгляд. Наоборот, я посмотрела прямо в её карий, темный глаз, заставляя себя улыбнуться — спокойно, уверенно, почти нежно. — Не переживай, Адель, — мягко сказала я. — Тебе не придется за меня краснеть. Скорее, тебе придется очень постараться, чтобы самой не потеряться на моем фоне. Её брови едва заметно дрогнули. Ледяная маска на её лице на секунду дала крошечную трещину, и в её голубом глазу промелькнуло удивление. Она не привыкла к отпору. Она привыкла, что все перед ней лебезят. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и вошел Режиссер в сопровождении продюсера, держа в руках толстые папки контрактов. — Девочки! Ну что, познакомились? — радостно воскликнул он, переводя взгляд с меня на Адель. — Отлично. Садитесь за стол. Сегодня мы подписываем бумагу, которая сделает вас звездами этого года. Я села на стул напротив Адель. Она смотрела на меня сквозь свои кудри, и в её взгляде теперь читалась холодная, расчетливая ненависть. Я взяла ручку. Подписание контракта больше не казалось мне просто формальностью. Это было подписание пакта о начале войны. И я собиралась выиграть эту войну, чего бы мне это ни стоило.

***

Последний росчерк пера — быстрый, нервный, почти хищный. Синие чернила впитались в плотную бумагу контракта, запечатывая мою судьбу на ближайшие полгода. В кабинете пахло дорогой канцелярией, свежезаваренным кофе и той специфической, сухой прохладой, которая бывает только в офисах крупных кинокомпаний. Продюсер с довольным видом захлопнул папку и протянул мне мой экземпляр сценария. Он был тяжелым, весомым, скрепленным тугими пружинами. «Лиза» — было написано на обложке. Моя роль. Адель поднялась со своего места первой. Она не прощалась — просто коротко кивнула режиссеру, подхватила свою сумку и выскользнула из кабинета, оставив после себя едва уловимый шлейф дорогого табака и терпкого парфюма. — Вика, задержись на пару минут, — окликнула меня ассистентка режиссера. — Нужно уточнить размеры для гримерного цеха и подписать согласие на использование личных данных в соцсетях. Эти «пару минут» растянулись на десять. Я судорожно расписывалась в каких-то анкетах, отвечала на вопросы о цвете линз и объемах талии, а сама кожей чувствовала, как утекает время. Мне хотелось поскорее выйти на воздух, подальше от этих стен, чтобы осознать всё, что произошло. Наконец, меня отпустили. Я прижала сценарий к груди, словно щит, и вышла из здания. Тяжелая стеклянная дверь мягко захлопнулась за моей спиной. А после спустившись в самый низ, я отшотнула железную дверь. Осенний воздух, пропитанный после гарью мегаполиса, ударил в лицо. Я остановилась на верхнем пролете широкой лестницы и сразу увидела её. Адель стояла всего в десяти метрах, прислонившись спиной к серой бетонной колонне. Она уже успела достать сигарету. Её тонкие, почти прозрачные пальцы сжимали тонкую дамскую сигарету, и она затягивалась медленно, с каким-то почти театральным изяществом. Ветер трепал её короткие темные кудри, бросая их на бледное лицо, но она даже не пыталась их поправить. В профиль её скулы казались еще острее, словно выточенными из льда. Вокруг неё, словно мотыльки вокруг яркой лампы, кружили три или четыре девушки. Фанатки. Они выглядели совсем юными, в ярких куртках, с горящими глазами, полными немого, фанатичного обожания. — Адель, можно автограф? Пожалуйста, прямо здесь, на чехле! — лепетала одна из них, протягивая розовый телефон и маркер. Адель не улыбалась. Она вообще не меняла выражения лица. Она медленно выпустила облако дыма, которое тут же подхватил и развеял ветер, и посмотрела на девушку своими невероятными глазами. В этом освещении контраст был еще сильнее: один глаз — ледяной сапфир, другой — темный янтарь. — Давай, — коротко бросила она, её голос звучал сухо и безразлично. Она быстро чиркнула подпись, не глядя на девушку, и снова затянулась. Она принимала это обожание как должное — как плату за проезд или налог на воздух. В её позе, в том, как она держала сигарету, в том, как игнорировала восторженный шепот фанаток, было столько концентрированного пафоса и холода, что мне стало не по себе. — О боже, Адель, вы такая крутая в том сериале! Мы ждем ваш новый фильм! — воскликнула другая девчонка, судорожно пытаясь сделать селфи так, чтобы Адель попала в кадр. Адель даже не повернула головы. Она просто замерла, позволяя им делать снимки, как замирает статуя в парке. Для неё эти люди были не личностями, а фоновым шумом, деталями пейзажа. Я медленно спускалась по лестнице, стараясь не привлекать внимания. Мои кроссовки тихо шуршали по бетону. Проходя мимо этой группы, я невольно замедлила шаг. Адель в этот момент как раз стряхивала пепел. На мгновение она подняла на меня взгляд. Её голубой глаз обдал меня арктическим холодом, а карий — пронзил насквозь темной тревогой. В этом взгляде читалось всё то же самое, что и в кабинете: «Ты здесь лишняя. Ты — пустое место. Посмотри, кто я, и кто ты. У меня есть армия, а у тебя — только эти нелепые очки и белая футболка». Одна из фанаток заметила меня. Она посмотрела на мой сценарий, на меня, а потом снова на Адель. — А это кто? Тоже из проекта? — спросила она шепотом, но я услышала. Адель даже не удостоила её ответом. Она просто отвернулась, подчеркнуто игнорируя моё существование, и сделала последнюю, глубокую затяжку. Я прошла мимо, крепче сжимая папку со сценарием. Мои пальцы побелели от напряжения. Внутри меня снова зарычал тот самый зверь. Она была права — сейчас у неё была армия. Сейчас она была королевой этого бетонного крыльца. Но я знала: на съемочной площадке не будет фанаток с телефонами. Там будем только мы. Камера, свет и наши жизни, вывернутые наизнанку. Я не обернулась. Я пошла в сторону метро, чувствуя, как запах её сигаретного дыма преследует меня еще целый квартал. Шайбакова думает, что я — лишь помеха в её идеальном графике. Но я заставлю её запомнить мое имя навсегда.