Гладиатор.

Театр «Арканум» дышал вековой пылью и воском. В зрительном зале, укутанном в бархат цвета запёкшейся крови, горели всего три канделябра на просцениуме, и их язычки пламени вылизывали темноту, дробясь в гранях огромного, в полный рост, зеркала за колосниками. Зеркало это, мутное, с чёрной амальгамой, по легенде, помнило ещё премьеру при свечах и хранило в себе отражения всех, кто когда-либо выходил на эти подмостки. Сейчас оно бесстрастно впитывало фигуру Джорджа. Он стоял в центре сцены, босой, в одних лишь свободных льняных штанах, низко сидящих на бёдрах. Мышцы спины бугрились под влажной от разогрева кожей, когда он медленно, с выверенной пластикой хищника, поднимал деревянный меч-рудис. Репетиция «Падения гладиатора» — его бенефис, его личная агония, выплеснутая в танец. Каждое движение было отточено до полувздоха: выпад, блок, разворот, падение на одно колено. Он репетировал сцену смерти — не физической, а той, что страшнее, — смерти своего персонажа от руки предателя-ланисты, которого он любил. Зал был пуст, если не считать одного зрителя. Там, в четвёртом ряду партера, в глубокой тени, сидел Кими. Абсолютно неподвижно. Тонкая фигура в чёрной водолазке и таких же чёрных брюках сливалась с обивкой кресла, и лишь бледный овал лица да поблёскивающие в полумраке глаза выдавали его присутствие. Джордж знал, что за ним наблюдают. Знал с той самой секунды, как вошёл в зал и кожей ощутил чужой, изучающий взгляд. Этот взгляд не был восхищённым, как у поклонников, или оценивающим, как у режиссёра. Он был... тактильным. Словно кончики пальцев скользили по его позвоночнику, задерживаясь на лопатках, пересчитывая рёбра, обводя контур напряжённых ягодиц. Под этим взглядом прохладный воздух сцены становился горячим. Кими Антонелли был новеньким. Кукловод. Так его называли за глаза с лёгкой насмешкой старожилов. Слишком юн, слишком тих, слишком проницателен для того, кто должен лишь управлять марионетками в интермедиях. Но Джордж видел его работу: пальцы, оживляющие бездушное дерево, заставляющие кукол двигаться с пугающей человеческой грацией. Говорили, что он умеет «прочитывать» людей так же легко, как своих марионеток. Чувствовать слабые нити. Репетиция закончилась. Джордж замер в финальной позе — голова запрокинута, беззащитное горло открыто, грудь вздымается часто и глубоко. Тишина. Затем — медленные, размеренные аплодисменты. Кими не встал, лишь отбил ладонью о подлокотник несколько сухих, отрывистых хлопков. Эхо заметалось под сводами. — Ты забываешь дышать в третьем акте падения, — голос у Кукловода оказался низким, обволакивающим, совершенно не вязавшимся с его хрупкой внешностью. — Слишком много ярости. Смерть от руки любимого — это не бой. Это согласие. Расслабь горло. Джордж медленно опустил подбородок, глядя в темноту зала. Его злило, что мальчишка-кукольник смеет делать замечания. Злило, что он прав. И ещё больше злило то, как от этого голоса по внутренней стороне бёдер пробежала предательская дрожь. — Приходи и покажи, как надо, — хрипло бросил он, подхватывая с пола тунику и направляясь за кулисы, в лабиринт пропылённых задников и гнилых верёвок. Он ожидал, что Кими не последует. Ошибся. Стук каблуков по рассохшимся доскам настиг его у винтовой лестницы, ведущей в гримёрные. Здесь, в тесном пространстве между кипами старого бархата и остовом неиспользуемого портала, темнота была почти осязаемой. Пахло канифолью, металлической пылью и чем-то ещё — миндалём и сандалом, ароматом самого Кими. — Я не умею драться, — прошептал Кукловод, останавливаясь в шаге. Вблизи, в колеблющемся свете единственной масляной лампы на стене, он был похож на сошедшего с витража ангела: высокие скулы, рот бантиком, влажные тёмные кудри, прилипшие ко лбу. — Я управляю. А ты — прекрасная кукла, Джордж. Слово «прекрасная» резануло, как пощёчина. Джордж сделал шаг вперёд, нависая. Он был выше, тяжелее, разгорячён после репетиции. Капли пота ещё блестели в ложбинке между грудными мышцами. Он мог бы раздавить Кими одним движением. — Я тебе не марионетка, — прорычал он, почти касаясь губами бледной щеки. — Не смей меня нитками мерить. Кими не отшатнулся. Напротив, чуть повернул голову, подставляя дыхание. Его глаза, теперь совсем близко, оказались цвета тёмного янтаря, с расширенными в полумраке зрачками. Он медленно, очень медленно поднял руку и почти невесомо коснулся кончиками пальцев ключицы Джорджа — именно там, где кожа была самой чувствительной, где билась жилка. — У каждой куклы есть кольцо в спине, — произнёс он, и его голос вибрировал где-то у основания черепа Джорджа, — за которое её подвешивают. У тебя — вот здесь. Палец переместился в ямочку над грудиной, не нажимая, просто обозначая точку. Разряд электричества пробил солнечное сплетение. Джордж перехватил тонкое запястье, грубо, оставляя красные следы. Кими не поморщился. Только улыбнулся уголком губ — понимающе, снисходительно, невыносимо. — Я мог бы тебя сломать, — выдохнул Джордж, сам не понимая, угроза это или обещание. Он смотрел на эти губы, на бледную полоску шеи, на то, как бьётся пульс под прозрачной кожей. — Так сломай, — ответил Кукловод. — Или хотя бы попробуй. Это был вызов. В лексиконе театра теней, полутонов и невысказанных желаний это была прямая провокация. Джордж наклонился ниже, свободной рукой упираясь в стену рядом с головой Кими, запирая его в клетку из собственного тела. Между их губами оставалось едва ли полсантиметра. Воздух звенел от напряжения. Можно было уже различить вкус чужого дыхания — горький кофе и что-то сладкое, как раздавленный лепесток. Но Кукловод не закрыл глаза. Он смотрел в самую душу, и на дне его зрачков плясали отражения масляного пламени. А потом, так же медленно, высвободил запястье из ослабевшей хватки. Пальцы скользнули вверх по предплечью Джорджа, по бицепсу, по плечу, и, наконец, зарылись во влажные волосы на затылке. Не притягивая, просто фиксируя. Контроль был на его стороне. — Сегодня, Гладиатор, ты играл смерть. А завтра мы сыграем кое-что поинтереснее. Я напишу для тебя новую роль. Он отступил в тень прежде, чем Джордж успел ответить. Только шорох ткани, стук каблуков по лестнице, и вскоре всё стихло. Гладиатор остался стоять, упираясь лбом в холодную штукатурку, чувствуя, как бешено колотится сердце, и как от призрачного прикосновения на грудине до сих пор горит огненная точка — там, где Кукловод уже поставил свою невидимую метку. Игра началась.