Змея лютая

      Взор названой сестры горит жгучим пламенем. Сидит подле царя блаженный Ивашка, да жмется тесно к расшитой каменьями рясе. Защиту найти пытается, али забыться, наблюдая за пляской черных кафтанов.       Наташка обрядилась в сарафаны черные да волосы убирала в цвета погребальные - люто любимо ей было возглавлять опричный хоровод, подступая все ближе к заветной сладости, доселе недоступной. Тянет руки свои белые к нему под одобрение царя.       Неотрывно грозный царь Иван Васильевич наблюдает, хваля Наташку и поднимает золотой кубок по ее заслугам немалым.       - Ай, Наташка, не горда да пригожа! Вот награда твоя сидит у ног моих, - ладонь, унизанная перстнями гладит кудри белые блаженного Ивашки, зажмурившегося от страха. Глаза сестрицы названой пылают, будто раскаленные угли.       - Царенька, уж не при всех, - тихо молвит Ивашка, да кто слушает его. Царь грехи не замечает, а то и вовсе, лицезреть хочет. Он жмется к шелковой рясе, молит не отдавать его сестрице.       - Неужто Наташку обидеть хочешь, а? - в интонации царя нет снисхождения. - Верно служит она мне, делам государевым почести делает. По заслугам ей воздаю дары желанные.       - Как велишь, царенька, - покорно склоняет голову Ивашка, сжимаясь. Спорить с государем себе дороже, а гневить не хотелось - праздник портить не в чести, да не правильно.       - Мое солнышко красное, не боись, приголублю я тебя, - сестрица садится подле, ладонями кудри поглаживает. Ивашка лишь трясется под маслянистым взглядом царя, довольного от столь греховного зрелища. Отчего-то, особливо нравилось ему подобное, да после одаривал он блаженного Ивашку дарами щедрыми.       Жадные руки скользят по его облачению, и со стыдом, Ивашка признается себе, что ему любо с сестрицей миловаться, да только по-иному, родному и невинному. Да кому надобно такое? От дурака-Ивана нечего брать, кроме телесных услад.       - Милой мой, - жарко шепчет Наташка ему на румяное ухо. Ладони у нее гладкие, не шершавые, коими должны быть из-за рукоятки сабли или бердыша. Она мазалась зельями заморскими, дабы не царапать нежную кожу братца и более нравиться ему, но без толку все эти ухищрения - не люба совсем, как девица.       - Хватит, - на грани слышимости звучит голос Ивашки, задушенный от стягивающего грудь чувства. Ладонями опирается в плечи, отодвигая.       - Ох, приласкай меня, лебедушка, - не желает отступать сестрица, наслаждаясь прикосновением. Ручки у Ивашки - мягкие да белые, избавленные от ратного дела и работы. У Наташки ладони не хуже, а за оружие браться приходиться, дабы оберегать дурака-Ивана.       Впилась Наташка мокрыми устами в его губы алые. Обвила за шею, наваливаясь и пыталась опрокинуть его на пол, да государь стукнул посохом, приведя в разум.       - Наташка, прибереги прыть до опочивальни, - грозно молвит царь, поднимаясь с трона. Хмельная опричная братия притаилась за столами, почти угоревшая от выпитого.       - Государь, как же не воспользоваться даром сладким? Коль ты меня сам благословляешь на дело нечистое, - сестрица подивилась, но послушно стала дожидаться оглашения воли царской. Не всякий раз ей дозволяется отведать плод запретный, оттого еще она развратничать спешит, не стесняясь при посторонних нежничать.       - Метнись сюды, Олюшка, - приметил молчаливую сестрицу большую. - Кручинишься попусту, али скучно тебе?       - Не стыдно тебе, грозный царь Иван Васильевич, на поругание братца моего отдавать? Грустна я, покуда ты бесчинства творишь без оглядки на лики святые, - сестрица оторвала взгляд от чарки, к которой не притронулась за весь пир. Косами золотыми взмахнула, да поднялася с места, встав сопротив государя во весь немалый рост. - А тебе, Наташка, не стыдно лютовать, родного братца не щадить?       - Жадные глазищи задумала спрятать за сладкими речами? - гневливо зашипела Наташка, вцепившись в братца, будто отберут. - Видала я не раз, как засматриваешься на него украдкой. Не лги мне и пред царем не лукавствуй! Разделяю я томления твои, поскольку не могу глаз оторвать от голубчика милого нашего.       - Свои мысли на мои перекладываешь, - холодно зыркнула большая сестрица, упав рядом с Ивашкой. - Братец, пойдем спати, да пригрею я тебя от ночной тиши.       - А вот куда, змеица, намылилась, - крикнула Наташка, зацепившись за голубую душегрейку, расшитую золотыми нитями. - Грех на нас один!       - Голубушки, не ругайтесь, - тихонько начал Ивашка, обнимая обеих сестриц. - Уж не буду обижать, если царенька благоволит, так я отдамся, чтобы все по чести было и равноценно.       - Не бойся, все нежно пройдет, - разгорелась страстью меньшая сестрица, поглядев, как Олюшка задумалась на миг над словами братца. Не могла Наташка винить ее, больно сладок грех запретный, особо с благословения царя манящий.       - Тута нежничайте, - царь в алом шелке да золоте горел, аки пламя. Широкая ладонь погладила кудри белые. - Нечего по углам прятаться, яко нет ничего тут темного, коли любы три единых земли.       Наташка ладонью по груди Ивашки, сокрытой в золотое платно, провела и поймала горящие глаза Олюшки.       - Красен, правда, - похвалила она, а сама с небольшой завистью глядит на сестрицу. Высока, пригожа да румяна. Глаза небесные с травянистым отливом причудливым, косы - лен, а на солнце - жидкое золото. Сама она, противоположна, мелковата и бледна больно, а глазищи - почти черны, как морская пучина. Повезло с космами - серебряные, как снежок, такие же, у братца.       - Плясать повалились все, - довольно протянул царь, лениво провожая взглядом хоровод черных кафтанов. - Так и вы попляшите для меня, а не мнитесь.       - Да что же делается? - вскрикнула Олюшка, закрыв собой Ивашку. В груди Наташки заклокотала лютая злоба.       - Морду на государя воротишь? - вцепилась Наташка в плече братца замершего от испуга. - Дарами его гнушаешься?       - Не правильно это, - вздыхает Олюшка, обнимая братца названого. - Дурно поступать таки.       - Вижу я, что любо тебе предложенное, - не гневается царь, поглаживая бороду. - Давным-давно подметил я, каким взором провожаешь моего царева Ивашку. Ой, желаешь его, как и меньшая. Пошто не берешь тогда?       - Я не в обиде, коли нежны будете, то ничего вопреки не скажу, - послышался тихий голос Ивашки, который знал переменчивый нрав царя, и чтобы не навлечь на сестрицу гнев государев решил помочь под кару не попасть, и прильнул к груди Олюшки. - Позволяется нам все отныне.       - Голубчик сизый, не серчай на сестрицу грешную, - на ухо шепчет Олюшка, прижимаясь и целовать тянется. Губы горят огнем, от стыда еле ворочаются.       - Не все тебе! - отпихнула ее Наташка, заменив своими устами. Притягивала онемевшего Ивашку крепче, будто не могла оторваться. Вжалась в его тело мягкое да белое, спрятанное… достала нож, повязанный на поясе, да готова была снимать одеяния златые.       - Лишком взяла на себя! - бьет по руке ее Олюшка сильно, чтобы та выронила нож. Большая сестрица развернула на себя лицо братца, да поцеловала в щеки румяные, аки заря ранним утром. - Дрожишь, милый, будто заяц.       - Уж как не д-дрожать, - запнулся от волнения и страха Ивашка, открыв глаза. Вот только, смотрел он на суровые лики святых на расписном потолке.       А все же сладко с сестрами миловаться, нежничать. Не получалося у них по-родственному отчего-то, Олюшка любила его чисто, да как показалось сейчас, надежды-то были пустые. Очи Ивашки прослезились от стыда за блаженную веру в сестринскую любовь, а та не любовь - змея лютая, ползучая и грешная.       Наташка слюнявит уста его сахарные, оторваться не может. Ивашка молча принимает ласку, тяжело кручинясь - прогневал ли цареньку? Возжелал его Иван Васильевич позором наказать, да сестер заодно утащить в гиены огненные, али поругать их пред опричной братией, чтоб земли не жалели, лютовали сеча бояр неверных?       - Царенька, зла не держи на нас, миленький, - просит Ивашка, отворачиваясь от Наташки с Олюшкой, терзающих его губы да ланиты. - На кой позоришь нас?       - Яко позор в любови? - глянул царь пылающими очами черными. - Девицы - солнце и месяц, вам не любо с полногрудой луной обниматься?       - Любо, государь, - бледная Наташка закивала, снимая с братца плато, унизанное каменьями драгоценными. Уж права Олюшка оказалась, красоту такую портить - расточительство.       - Не узнает никто, - старалась успокоить Олюшка, поглаживая Ивашку по щеке. - Кромешники черные молчать будут до гробовой доски. Кривись, молю, но право слово, держаться в стороне нет сил терпети…       - Ты так хлопотала надо мной встарь не из-за чистых убеждений, а по алчности плотской? - блаженный Ивашка пригорюнился, взяв за руки Наташку, но смотрел глазищами выплаканными на Олюшку. - Клялись мне сестрами быть, а я вам братом, а вон какие замыслы носили вы в себе…       Блаженный Ивашка многого боялся: ночей темных да тихих, зимнего треска, дальних морей, теремов невысоких, леших чащобных да кикимор болотных. Особо боялся неприятелей иноземных да громких, прячась от них и тая мысли сокровенные. Стало быть, зря боялся, ведь ближайшие нанесут удар, который кровь не прольет, а убьет насмерть.       Распластали его сестрицы названые, прижали к полу. Грозный Иван Васильевич жестом приказал опричной братии плясать ретивей да пить хмеля больше. Ивашка очи ясные на государя перевел, пытаясь помыслы его туманные разгадать, да тот лишь смотрел на него, будто на чудо или святыню.       - Олька, сгинь! - послышался громкий окрик Наташки, обнажившей его груди белые. - Не тебе дадено!       - Голубушка, не мучай ты его сильно, - строго Оленька молвила, прикрывая куском златого одеяния тело голое. - Разорвем ведь на части, як останется пошто?       Сестрицы принялись мять его нежнее, медленно спускаясь к животу. Наташка покусывала бока мягкие, а Олюшка целовала нежно груди пышные, аки материнским молоком надутые.       - Царенька, ты по мне да сестрицам епитимию учени, когда закончим грешное дело, - нашелся Ивашка еще слово молвить. - Если смерть моя не настанет от бесчинства с твоей милости.       - Довольно! Прекратить блуд окаянный! - ударил он посохом по полу. Сестрицы отшатнулись, глазищами вытаращились на государя.       - О, господи, о смилуйся! - пришла в себя Оленька, перекрестившись три раза да упав лбом на колени. - Души наши грешные, поддались проклятому мороку пьяному.       - Пировать до беспамятства надобно, али толк в празднествах постных, - недовольно ворчала Наташка, отойдя дальше за трон государев, но противиться воле царской не решилась.       Иван Васильевич набросил на голые плечи блаженного Ивашки шубу златую, да по головке гладит, утешает и прощения просит.       - Ты мой дурачок-Ивашка, - склоняется он над белой головушкой. - Глядеть в глаза не могу твои, да знал ли я, что чертовки-сестрицы набросятся на тебя аки гарпии? Сиротинушкой безродной без тебя останусь, матушка моя юродивая.       А Наташка глазами зыркает, обиженная переменчивостью царской. Олюшка замечает ее взгляд и креститься, пряча алое лицо в расшитом золоте убрусе.       - Не буду ни о чем молиться, - одними губами молвит та, отворачиваясь от тяжелого взгляда сестрицы. - Черная душа, а все едино - чиста пред всеми святыми.       Не лукавствует не перед кем Наташка, а потому вина на Олюшке больше, поскольку перед собой юлит, а значит ангелов в душу не пускает.       - Не на иконы ты смотришь, - Наташка до сего дня лишь подозревала ее в похожем пристрастии. Спиной чуяла, будто не ладно-складно у нее на сердце, пока она вместе с братцем по баням и молельням шастает. - Уличил змею царек Иван Васильевич. Теперь мой Иванушка ведает про все.       Олюшка лишь зажмурилась крепче, да молитвы сильнее шептать начала. Забылась немного в святых словах, но не надолго образ братца любимого отогнала.