Вопрос принципа

      Иногда, тебе просто не нужны никакие основания, чтобы испытывать неприязнь к человеку: его приветливым улыбкам по утрам, когда тот заходит поздороваться; к случайным прикосновениям на перерывах в узкой, неудобной общей кухне; в мимолетных взглядах, переводимых с синего, мерцающего монитора в поиске зрительной передышки.       Трудно припомнить когда это началось.       Она появилась слишком резко. Как порыв ветра, бесцеремонно вторгнувшийся в кабинет, и снесший важные бумаги с края стола. Но в отличие от стихии, в ней было намного больше загадки. И дело не в разговорах метафорами или легком флирте.              Скорее, наоборот.       Миловидная внешность никак не контрастировала с личиной — истинным лицом, скрывающимся за накрученными блестящими локонами и аккуратно накрашенными ресницами. Кажется, всех сознательных мужчин — еще имеющих в себе достоинство — должно было чуть ли не выворачивать от ее манеры речи: от демонстративно-простых, понятных фраз, которыми она объясняла недалеким коллегам очевидные вещи. Хотя те в компании точно проработали больше ее. Многие — имели и по два высших, дипломы, докторские в своей специальности...       Но в ее присутствии все будто разом тупели, становясь послушными, услужливыми щенками, бросающимися под колеса по одной только указке хозяина...       Эта двойственность отравляла воздух, заставляя морщиться, прикладывая платок к лицу, или вовсе вынуждала покидать ее случайное общество. Время от времени это даже помогало. Но, с недавних пор, и это средство дало трещину в своей эффективности.       Покоренный преданностью делу и качеством проделанных работ начальник сотворил невозможное: перевел ее на ступень выше. В другой отдел. В мой.       Не сказать, что это сильно выбило из колеи. Я не был удивлен подобным поступком старика, ослабшего разумом. Меня поразило тотальное равнодушие коллег. Многие из ее прошлого места находились там годами, терпеливо ожидая повышения по службе... и даже не проявили и капли протеста!       Ни один из даже не высказался боссу за глаза, вне ее общества.       В их лицах горела радость. И самое странное — та была искренней.       — Вижу, вы недовольны, — бросила она почти в завершении нашей теперь общей смены, глаза ее были бесцветными, словно на миг нашли в себе силы не корчить вежливость; праздник медленно переходил из офиса в выбранный начальником бар. — Знаете, и я не в восторге... теперь работать с вами.       Это был не удар. Это был чертов взрыв, в то же миг нашедший внутри меня не просто первородный гнев. А самый настоящий ужас...?       Я и предположить не мог... что способен так разозлиться.       В отношении женщин я всегда обладал четким прописанным кодексом, спуская названным многое с рук, а также возлагая меньше ответственности за содеянное. Но ее взгляд и слова, прыснувшие в кровь отравой... сотворили невозможное. Глубоко внутри я уже рвал чертов сборник принципов, воображая себе картины как срываюсь с собственноручно сотворенной цепи.       — Я рада, что вы не пойдете в бар. Сегодня и правда — праздник! — последнюю фразу она тянет подобно плавящемуся зефиру над открытым пламенем — медленно, вязко, сладко.       А все потому, что из-под земли вырос настойчивый босс, активно приглашающий остатки офиса в заказанный транспорт — среди их списка я не числюсь.       По приходу сюда я четко проговорил свои выстроенные постулаты... которые только что кому-то столь жалкому удалось покачнуть.       — Да, спасибо господин Такити, я только забрать сумку хотела!       Сладкий голос заставляет вены на руках вмиг вздуться, а челюсть сжаться с такой силой, что для облегчения этой боли от давления я машинально сжимаю край стола. Он глухо хрустит, проявляя четкие языки подавляемого гнева.       Но до моего существования никому нет никакого дела. Впрочем, как и до испорченного стола.       — Вам, как девушке, я предлагаю поехать со мной, — флиртует старик, приглашая к выходу, а затем вдруг обращает на меня свой взор. — Жаль, что вы не едете, Нанами. Я хотел бы пропустить пару стаканчиков именно с вами.       Его встречает едва держащаяся вежливость тона.       — Вы ведь в курсе-...       — Да, — внезапно грубо прерывает он, закрывая дверь за удалившейся фавориткой. — Но вы ведь понимаете, что в такой компании... не хочется показаться глупым. А надежда на хорошие беседы в нашей компании — только на тебе.       Бросив еще что-то про свою новую пассию — своей он назвал ее лично — тот вываливается из кабинета следом. Неуклюже, быстрым неразмеренным шагом. И как только дверь в прохладный от кондиционера и распахнутых окон кабинет закрывается, на пол летят аккуратно сложенные кипы бумаг.       Юридические отчеты, заказные письма к особо важным партнерам, деловые предложения иностранным фирмам, налоговые расчеты... Необъятно ценные, важные листы обращаются в ненужный, скомканный и порванный мусор, отпечатывающий на себе нервные размеренные следы шагов.       Ладони вживляются в кожу лица, почти срывая ту до кровавого мяса. Это не злость, это не обида или конкуренция.       Это что-то большее. Что-то, что сейчас заставляет кровь кипеть в тонких, вздутых венах по всему телу; в глазах, нервно бегающих и рыщуших в темноте молчаливой парковки; в быстрых, почти мелькающих очертаниях фигуры, проносящихся по стеклянным стенам этажей; наконец, в колотящемся сердце, готовом растерзать грудь изнутри, выбивая последние остатки здравомыслия и сдержанности.       Это не гнев. Это проникающая в каждый нерв, вену и сосуд, отравляющая, изнемогающая, непосильно изматывающая острая... ревность.       В тот вечер мне оставалось лишь смотреть вслед на удаляющиеся блики фар, их размеренное мерцание в полной темноте. Как я спустился с двадцатого этажа к главному выходу делового центра — я не помнил. А как добрался погодя домой — тем более.       Это был вечер пятницы, самый разгар выходного безумия для всех любителей случайных связей и дешевой выпивки — о последней, как любитель низких ценников, начальник знал очень хорошо. Его попытки пристрастить меня к своим слабостям в неурочное время ничем не закончились. А вот что до остальных... Вскоре, отдыхал он в увеселительных заведениях уже не один.       Но сейчас мне не было абсолютно никакого дела до бестолковых коллег.       Меня волновало "другое". Точнее, "другая". Она.       Та, которой удалось в столь краткие сроки сотворить со мной это бесстыдное, грязное непотребство, вынуждающее удовлетворять себя в темноте непроветренной комнаты.       — Чер-р-рт... — срывается само по себе, когда градус напряжения начинает расти; охваченный дрожащей рукой член взбухает от неконтролируемого давления. — Черт! ЧЕРТ!       В череде срывающихся вздохов и подавляемых остатками гордости стонов, мелькает ее имя. Воздушное, резкое, сладкое, пресное... Такое нежное... Такое колющее и раздражающее...       В дымке накатывающего пика я слышу ее голос, которым она одаряет других: она шепчет мое имя, бережно целует сухие, прикушенные губы и кладет тонкие пальцы на мои, помогая движению. Член взбухает сильнее, ударяя по телу гулким пульсом.       Глаза сами по себе закатываются, вынуждая ерзать по взмокшему постельному белью.       — Нанами... Нанами... — зовет она, прикусывая вспотевшую кожу напряженной шеи. — Так хорошо?...       Я и не замечаю, как она успевает сама сжать скользкое основание, избавив от небрежных попыток доставить себе удовольствие.       — Вы такой серьезный... Даже в этот момент не можете отпустить контроль...       Тонкий голос прерывается, а мой... не в состоянии нарушить череду хрипов, рассыпающихся так быстро и отчаянно.       — Мне нравятся послушные мужчины, неужели вы не заметили?...       Ее фирменная улыбка вынуждает не сдержаться от стона.       — Но таких мужчин как вы, Нанами... Я люблю гораздо больше...       Как только ее горячие и мокрые губы касаются уже трясущейся головки... я резко просыпаюсь. Стучащее сердце вырывает из рук сонливости лучше любого будильника или сваренного кофе.       В голове ни единой мысли кроме ее такого реального, исчезнувшего образа... а внизу крепкий, твердый сток, нещадно испортивший чистое покрывало моей глупой, влажной слабостью. Мокрое пятно ползет с такой же стремительностью, как и краснеющее в безумстве лицо.       В голову бьет очень странная, опьяняющая мысль.       Нет, я не хочу приручить ее, равно как и сделать послушной кошкой в моих твердых руках. Я хочу другого.       Грязно, жестко взять ее.       Увидеть ее слезы и мольбы о пощаде, пока тело будет сдаваться под натиском грубости и повторяющихся в несбавляемом темпе толчков. Я хочу видеть, как она корчится от боли и пытается сопротивляться, как медленно сдается и мирится с судьбой... Как становится зависимой от моей воли... сохраняя свое упрямство и язвительность.       — Черт... Что эта сука сотворила со мной?...              Если эти выходные не назвать моим личным Адом, то не менее, чем полным дерьмом те назвать не получится. Помимо того, что я заработал абсолютную бессонницу, так я еще и впервые в жизни позволил себе... опоздать.       — Уж от тебя не ожидал, — мимоходом бросил сосед по рабочему месту напротив; какой-то бестолковый зазнайка с завышенным эго и низкими умственными способностями. — Не уж ночка бурной была?...       По противоположную сторону кабинета пронесся странный резкий звук. А затем на пол выкатилась разломанная надвое ручка. Неловко поклонившись обратившимся к источнику звука лицам, из-за небольшого монитора выглянула она.       Причина моего Ада.       — Прошу прощения, — заявила она, словно те извинения и правда могли сейчас сработать. — Кажется, ручка попалась... бракованная.       Мужская половина — а это весь кабинет в лице трех взрослых мужчин — тут же ринулся облизывать ее излишней заботой и вниманием. Но глаза ее были обращены не к ним, и не к ручке. Даже не к испачканной в чернилах шелковой блузке.       А ко мне.       И смотрела она с таким довольством, будто выиграла у меня машину или виллу. Неужели... она о чем-то догадывалась?       — Все в порядке, — мягко отозвался знакомый, бесящий голос. — Я благодарна вам за заботу. Но мне не хотелось бы тревожить вас такими мелочами...       — Ваша блузка вся в пятнах!...       — Да, посмотрите! — заволновалась вставшая в круг толпа.              — Без паники, наш коллега хорошо разбирается в этом вопросе, да, Нанами?       И какой черт его дернул за язык? На нее не то что смотреть сил нет. Говорить — вообще исключено. Будто вот-вот стошнит.       — Ну что вы... Я не стану тревожить господина Кенто! — бубнит она под нос наигранно стыдливо.       — Не переживайте. Я уверен, он обязательно спасет вашу блузку!       Коллега напротив в тот миг стал моим злейшим врагом... которого я так и не посмел заблокировать в рабочем чате. И это вовсе не по причине того, что он вырвал мне с ней пару минут наедине. Нет.       Просто такими глупостями... я не занимаюсь. Больше.       — Вас сильно нахваливают, — подметила она, когда мы наконец остались наедине. В общей кухне застирывать блузку было бы некомфортно, потому выбор пал на мужской туалет — она сама выбрала его.       — Не более, чем выдумка, — как-то резко ответил я, абсолютно не одаривая ее взглядом в ответ.       — Наверное, я бы и могла поверить вашим словам, но ставить слова начальника под сомнения... кощунство.       — Хорошо повеселились в пятницу? — поинтересовался я как-то между делом, не догадываясь какую серьезную ошибку совершаю.       Она тут же переменилась в лице, приобретая уже знакомые мне черты гадюки.       — Ох... да, вполне терпимо.       Как только я перевел взгляд к ней, то с ужасом заметил как близка ее гладкая, ядовитая кожа к моей; как пылают ее ухмыляющиеся губы, запрятанные дорогой помадой, и как плотно она прижимается грудью.       — А вам... было не одиноко одному... или вы нашли чем себя занять?       Громкий удар сердца выбивает из спокойного состояния рассудок, почти заставляя переменить уже срывающийся в агонии взгляд. Дыхание все тяжелее маскировать за бьющимися ребрами.       — Не скучно, — выдавливаю я, молясь всем известным богам, лишь бы не показать ей... "как" я рад ее видеть.       Но она... внезапно отступает, незаинтересованно уведя взгляд куда-то в сторону закрытых кабинок. Следом делает пару шагов к стене, вынуждая чуть пройти к ней, чтобы не отпустить сжимаемый участок блузки, никак не поддающейся спирту.       — Извините, Нанами. Наверное, между нами возникло некое недопонимание... Я чувствую, что должна поговорить с вами об этом... Выяснить все...       Ее голос звучит на удивление беспокойно, даже немного срывается из-за волнения.       — Я... часто слышу от других, что порой складываю о себе противоречивый образ... Но... Даже несмотря на недоговоренности, я хочу чтобы вы знали, как я отношусь к вам. С "каким" уважением...       Женщинам, как упоминалось ранее, я мог простить все, кроме двух вещей — лживости и двуличия. И если первое до этого момента всегда стояло в главных рядах, последнее выходило не столь крайностью, сколько редким, но сомнительным дополнением.       Как я понял, что она вновь играла в свои игры? Очень просто.       Резкий захват шеи оглушает небольшой туалет глухим ударом тела о дверь кабинки. Глаза застилает пелена вспышки гнева, которую контролировать я больше не намерен.       — Чего ты добиваешься этими играми?       Между нами вырастает стена из переменившихся в холод взглядов. Наверное, со стороны сейчас мы больше походили на какую-то пару заклятых врагов разных мафиозных кланов. Но я не жалел о крайности поступка. Ее маска и правда слетела, являя взору истинное лицо злодейки — беспринципной, заносчивой стервы.       — А чего добиваетесь вы, Нанами?       — Я задал вопрос! — удар повторяется, как и захват, становящийся более плотным.       — Кх-... — она морщится, по вискам медленно стекает пару капель пота - вокруг становится слишком душно. — Что-... Что вы творите?       — Я не буду повторять, — хрипнет голос от переизбытка эмоций. — Чего ты хочешь от меня?       — Чего... хочу я? — переспрашивает она, без стыда и прошлой растерянности заглядывая прямо мне в глаза. — Резоннее будет спросить чего хотите вы...       — Ч-черт...       Зубы скрипят от порыва злости. Я жмурюсь, стараясь подавить в себе странные мысли прибить ее здесь, на месте.       — Невыносима... Ты просто невыносима! Я еще никогда не встречал таких раздражающих женщин!       Открытые чувства встречаются усмешкой, плавно переходящей в смех. Когда она утихает спустя всего пару секунд, ее глаза темнеют.       — Настолько сильно?...       — На грубость напрашиваетесь, — сам по себе стихает голос.       — Вот как, — смущенно усмехается она, и вдруг уводит взгляд в сторону. — А может... это и сделано с этой целью...       — Что?...       Она выскальзывает из рук плавно, подобно бабочке, вспорхнувшей с нежного цветка. И останавливается где-то за спиной.       — Но... Кажется, вы вовсе не против поиграть вместе. На-на-ми... — проговаривает по слогам она, на каждый из тело отзывается содроганием.       — Что... вы имеете ввиду?...       Она роняет смешок.       — Вам следует... лучше маскировать свои "истинные" чувства, коллега.       Дверь с хлопком закрывается где-то позади, оставляя внутри пустоту и полную растерянность. А затем мой взгляд сам по себе опускается куда-то вниз, прямо к плотно прилегающим к телу брюкам.       — Блять. Чертов-...       Она меня снова переиграла. И в тот момент я сильно пожалел, что отпустил ее.       — Что, корпоратив?       В офисе только и разговоров о предстоящем "веселье". Даже босс, кажется, готовится в этот раз с особой тщательностью. Приглашения, дресс-код... Речь, которую он никогда не готовил к подобным мероприятиям. Смех и стыд — не удивлюсь причине этой перемены планов.       — Ну что вы, — слышится знакомый голос откуда-то издали кабинета, ее снова окружили. — Я бы предпочла остаться с господином Нанами на подработку, нежели идти в такие места...       — Вам обязательно понравится, — уговаривает ее босс, косо поглядывая в мою сторону, словно я и правда могу на что-то повлиять. — К тому же, владелец заведения мой хороший друг. Я гарантирую вам безопасность!       Часы показательных переговоров и правда дают свои плоды. Но в отличие от нее — с неохотой согласившейся, я оборону держу до крайних границ. Даже начальнику не удается пробить принципиальность моего выбора. Но он словно и не особо расстроен этому факту. По понятным причинам его волновало совсем другое.       Это "другое", к слову, сильно возненавидело меня после. И оставшись в кабинете вдвоем — она приложила к тому руку, — девушка себя в выражениях более не сдерживала.       — Вы — трус.       — Отлично.       — А еще... извращенец!       — Чудно.       — И... И...!       Не знаю, почему она начала этот разговор. Для чего и с какой целью... но к его скорому завершению даже на гадюке не было лица. Она была... подавлена? И очевидно расстроена. Кажется, компания босса и правда невыносима. Хорошо, что я с ней завязал.       Что до нее... Я убеждал себя, что дела до нее мне быть не должно... и убедил. На праздник я не поехал. Не знаю по каким обстоятельствам сложилось так, что до этого места от моего дома было ехать всего ничего. Может, глупые совпадения? Такие бывают.       А еще глупыми бывают и мысли, когда долго не ходишь на свидания и не приглашаешь к себе женщин. Да, полагаю мое затянувшееся одиночество из-за работы оставило отпечаток, вот и игры всяких девиц вскружили голову.       Я честно думал так. Убеждал себя, не оставляя кроме вариантов... но когда она позвонила и тихо попросила приехать за ней... Почему я уже мчался сломя голову, не успев толком повязать всегда идеальный, ровный и наглаженный галстук?       В шумном ресторане, усыпанным бутылками с алкоголем и алыми, пьяными в дым лицами ее не оказалось. Но я не искал ее среди перепивших коллег, а сразу зашагал в туалет. Как я узнал, что она точно будет там?       Я, кажется, слишком долго не ходил на свидания.       — Что?... — ее растерянный взгляд нужно было видеть, когда хлипкая дверца кабинки распахнулась неестественно резко; она застыла, теряя самообладание.       Но токсичная обаятельность снова и снова выпускала шипы и когти, не намереваясь так просто сдаваться.       — Ох, Нанами? Не думала что вы...       Не ожидая дальнейшего, она почти осела к унитазу, не в силах сгладить мое надвигающееся, пылающее тело.       — Чт-... Я закричу! — почти зашипела она, готовясь буквально вцепиться в мое лицо.       — Только попробуй.       Новый захват шеи встречается шумным хрипом, сорвавшимся с ее побледневших губ. Это чертово платье в обтяг смотрелось на ней слишком преступно сексуальным.       — Ты смеешь звонить мне посреди ночи и просить забрать тебя, при том вызывая такси в надежде улизнуть?       — Я... Я не...       — Как мило, что ваши номера совпали... Может, покажешь в арендованном ресторане других девушек? Или напомнить тебе, что такая сука у нас работает в единичном количестве?       Ее ноги подкашиваются, а глаза растерянно уходят в сторону.       — На меня смотри, когда говорю, — голос командует, а она послушно выпрямляется.       — В...все не так!       — Заткнись.       Она вздрагивает, когда крепкий захват ее тонкой шеи лишь крепнет. Ловко повернув ее к себе спиной, я сжимаю ее дрожащее тело в объятьях. И склоняюсь к уже покрасневшему уху.       — А сейчас... будем с тобой проводить диктант.       — Ч-... Что вы... ха... г.говорите...       — Повторяешь за мной, — перебиваю я, уже не узнавая собственный голос в его твердости. — И если хоть слово из твоего непослушного рта мне не понравится...       — Пошел ты к черту!       Шлепок по заднице наполняет пустующий туалет первым вскриком.       — Повторяю в последний раз: если хоть одно слово из твоего рта... мне не понравится...       Я резко разворачиваю ее голову к себе, отпуская уже покрасневшую шею и смотрю в глаза. Они такие же непокорные.       — Да я лучше... сдохну чем...       — Молчать.       Она вздрагивает от того, как внезапно мой голос становится тише. Это добавляет странного, необъяснимого напряжения в атмосфере. Ее чуть поалевшие от укусов губы дрожат и приоткрываются в немых попытках возразить.       — Повторяй. Я плохая девочка. И меня нужно наказать.       — Пошел... к... черту...       Ее алое лицо еще держит эту жалкую маску, о которой мы точно не вспомним погодя. И эта игра заставляет брюки становится теснее.       — Последняя попытка послушаться меня...       Шепот обдает ее чуть поалевшее лицо горячим паром. Она снова приоткрывает губы, задирая голову выше.       — Я ведь... не шутила...       — И осознаешь последствия?       Между нами электризуется воздух. Из глаз бьют молнии, а под кожей скачут разряды тока. Это странное единение нужно срочно чем-то разъединить... Или, наконец показать то, о чем я мечтал с самого первого дня нашей встречи.       Пальцы спускаются к подбородку, притягивая ее лицо ближе, но захватывая неудобно и небрежно.       — Ты настоящая ведьма.       — А ты — извращенец со стояком.       — Все по твоей вине, сучка.       — Или ты беспринципный кабель.       Нет, я сорвался не из-за ее глупых попыткот оскорблений... Она вполне была права. А из-за того, что больше не мог видеть ее в этом чертовом платье и с этой довольной миной победительницы.       Она не ждала, что на нее найдется управа. Как и того, кто в один день придет и сможет заставить ее стать другой. Судьба подарила ей самый худший из вариантов.       — Хах! Ст-... Стойте! Нанами!       Первое сопротивление встречается грубым захватом рук за спиной, которые заломить не составило никакого труда. Она была слаба и немощна по сравнению с тем, кто уделял выносливости не последнее место.       — Прошу! — слышится очередная мольба, когда на пол летит порванное тонкое платье, оголяя ее тело, что не постеснялись не дополнить элементами нижнего белья.       Она краснеет так сильно, что на секунду я даже верю в ее невинность... но это очередные уловки.       — Я... Не поверю в то, что вы способны на это!       Пару слезинок катится с ее щек, отражаясь и в моих глазах.       — А во что ты поверишь? Что я пришел отвезти тебя домой? Или пожалеть? Или поверить в то, что я тебе безразличен?       — Мне до тебя!... — она краснеет сильнее, опуская взгляд, на что я снова возвращаю ее лицо к себе. — Нет... д...дела...       Ее шепот путает мысли. Я вспоминаю о своем глупом сне.       — Говори... Говори больше... А лучше — кричи.       Она мокрая, как я и ожидал. И никакая из дальнейших жалких попыток сопротивления не может мне доказать другого, нежели ее ответного желания. Розовые, мягкие соски твердеют сильнее от каждого глубокого, резкого толчка, вырывающего из ее ослабевающего тела стоны, даже крики.       Я никогда не думал, что буду способен на подобный жесткий секс.       — На!... На-На... Нанами!       — Кричи громче! — отзывается голос настоящим, животным рыком, пока член скользит в ее узкой, горячей промежности, не перестающей течь.       Она сжимает с такой силой, что темнеет в глазах. Но я не тороплюсь переходить к ласкам. Процесс идет сдержанно жестко, пресно. Лишь повторяющиеся в темпе толчки, одаривающие криками мой искушенный ее обществом слух. А также руки, пытающиеся зацепиться за скользкие стены кабинки — их хаотичные движения в слабости заставляют член двигаться дальше, более извращенее.       — П...прошу!...       Шлепок одаривает ее мягкую кожу ягодиц ярким следом моего нетерпения. Член скользит глубже, вырывая звериные писки и хныканье. Она начинает рыдать, осыпая крышку унитаза снизу маленькими солеными каплями. Тело трясет, и я чувствую как крепче захватываюсь внутри, почти до боли. В какой-то миг она лепечет что-то про плохое поведение, но я не обращаю внимания, беря быстрый темп.       Спустя всего пару секунд она оборачивается назад, и я впервые вижу ее настоящее лицо. Перепуганное, разбитое и... такое уязвимое.       — На... Нанами...       Я никогда не слышал такой ее голос. Член замирает внутри, когда толчки резко обрываются. Я сгребаю ее в охапку, заставляя встать на единственную белую опору, чтобы как-то сохранить равновесие в теле, вдруг потерявшем контроль.       — Я... плохая... Я... Меня... Нужно...       Глупые фразы, что я придумал на ходу, и теперь отражающиеся ее сбитым дыханием прерываются странно неожиданным поцелуем. Он затыкает ее, одаривая облегчение. Я ощущаю, как она расслабляется, наконец-то отдаваясь полностью.       Мягкие касания языка затем прекращаются, растягивая между нашими губами склизкие нити горячей слюны. Сердце колотится как у подростка, вкусившего что-то запретное.       — Вы... хотели этого?...       Она возвращается в прежний вид, словно минутой назад ее не трахали как последнюю суку.       — Хотели моей мольбы? Вы не учли, что-...       Новый поцелуй заставляет ее снова замолчать. И если быть честным до конца — говорить это меньшее, что мне сейчас хотелось. Податливое тело, горячая киска, стекающая соком прямо на нетерпеливый член, ее затуманенный взгляд, который хотелось разжечь сильнее...       — Хм.       — Вам смешно? — удивляется она, будучи растрепанной после нашего грубого соития. — И что же вас рассмешило?       — То, как ты сладко целуешь меня в ответ, продолжая плеваться ядом.       — Чт-... Больно нужны мне ваши поцелуи! — краснеет она так очевидно, прикусив нижнюю губу.       — Остановимся на небольшой сделке, — я удобнее размещаю ее перед собой, заботливо потирая бедра и пристраивая пальцы к ее взбухшему, пульсирующему клитору. — Ты говоришь как сильно хочешь, чтобы я тебя трахнул... а я... — тебя трахаю.       Надо было видеть, как она переменилась в лице. Это было лучшей наградой, о которой я и не мог мечтать в отношении этой своенравной девицы. Я загнал ее в угол, начал мягкие манипуляции с ее главной слабостью, одаривая покрасневшие ушки звуками согласия ее тела.       — Чт-... мх... ах!...       Она закатывает глаза, начиная стонать. Но я прерываю ее удовольствие, напоминая о вопросе.       — Ведьмочка, время делать выбор.       Она недовольно стонет, кусая губы.       — Ты... Ублюдок!       Грозный шлепок по причинному месту вырывает из нее стон сдачи без борьбы и влажный, звонкий "хлюп".       — Ха... Черт... Л-Ладно!       Я не думал, что человек способен так покраснеть... И это заставило член стать почти что каменным.       — Я... Я хочу, чтобы ты меня трахнул! — повернулась она, смотря побитым щенком. — П.. прямо сейчас!       — Не слышу, ведьмочка, — с издевкой прошептал я прямо в ее губы, притворившись что не расслышал.       Она снова покраснела прямо на глазах.       — Т... Трахни меня!       — М-м-м? Не расслышал...       И снова ее уязвимость сменяет привычное наглое выражение. В уголках глаз стынут слезы. Она сейчас похожа на маленькую девочку, которую хочется закрыть собой от всего чертого мира. Кажется, это не только ее слабость. Теперь.       — Я... я ведь...       Всхлипы теперь настоящие. Она хныкает, стараясь сдерживаться, но обида и избыточное неуправляемое желание перевешивает. Она упирается в мою грудь спиной, закрыв лицо руками.       — Н... Ничего я...!       Мягко обвив ее корпус, я подтягиваю ее к себе почти молниеносно. Руки огибают плечи, а затем разъединяют лицо и тонкие ладони. Я заставляю ее посмотреть в глаза.       — Т... так нравится издеваться, да!? Ну так смотри, любуйся!... Я-...       Мягкий поцелуй, за ним другой. Следующий.       Мы соединяемся с ней в новом, заданном неизвестным ритме, освобождаясь от грубости и прежней тирании. Странные мысли приходят все чаще.       Обнять ее, поцеловать, мягко сжать грудь, а затем ласкать так, чтобы она ни секунды не думала о чем-то другом, нежели не обо мне.       И, кажется, теперь я точно не ошибся. Мы становимся единым целым, утопая во взаимной ласке и звуках, порывающихся от наших разгоряченных тел.       — Ха... Нанами... М-м-м... Д...да... Здесь...!       — Мх... Тут?       Она направляет, заставляя член утопать в ее пульсирующем нутре. Она сходит с ума от размера и интенсивности толчков, которые не сбавляются при жалких просьбах. Я знаю, что ей нужно.       Я чертовски хорошо знаю.       — Ах!... — уши плавятся под ее звуками удовольствия, пока киска с переизбытком хлюпает от нашего плотного, скользкого единения.       Не сосчитать сколько раз мы меняли позы в этом чертовом туалете, но кажется именно он стал нашей отправной точкой в изучении друг друга... с правильной стороны.       — Нанами...       Она прижимается ко мне, когда утомленные процессом мы переводим дух сидя на туалете. Ее мокрые в моем семени бедра еще подрагивают от пережитых, стихших оргазмов. Я по-хозяйски ласкаю ее мягкую исцелованную грудь, не позволяя утерять разгоревшийся пыл до нового марафона.       — Устала?       — Я... Хочу потрогать его. Можно?       Вопрос застает врасплох.       — Так смотришь, будто я тебе оторвать что-то хочу.       Растрепанной она кажется мне... даже более сексуальной, чем в том... уже порванном платье. Эти исцелованные губы, смятая кожа, покрытая засосами, следы спермы на внутренней части бедер.       — Эй...?       — И что ты хочешь сделать?       — Ну, для минета у меня сил не найдется...       — Тогда на кой стараться?       Она пихает плечом на мою глупую шутку ни к месту.       — Ты будто не мечтал о том, чтобы тебе подрочили...       — Я не мечтал, ты права, — отзываюсь я, уже удобно устраивая ее пребывающее в нетерпении тело. — Я это отчетливо видел перед глазами.       — И... что после? — прикусывает она в своей манере губы, ожидая моего ответа.       — А после — знал, что вскоре это окажется не сном.