в шкатулке у дельца

      Приглашение посетить городскую оранжерею звучало также неожиданно, как гром посреди ясного неба. Оно пришло в аккуратном, чистеньком конверте, на котором деликатно были выведены инициалы господина Векселя как отправителя, и инициалы самого Саливана как непосредственно получателя. Сургут тёмно-фиолетового цвета склеивал всю эту конструкцию воедино и специальным ножом разрезав письмо, Саливану в руки выпала сложенная бумага, где Панталоне извинялся (Панталоне? И извиняться? Его точно какая-то муха покусала!) за разыгранный им перформанс в последнюю их встречу и попросил позволить ему пригласить своего дражайшего ассистента в Королевский сад.       Цветами, по правде говоря, никогда Саливан особо и не увлекался; он мог оценить их красоту, ведь иногда они чудесно пахли и украшали комнату одним своим присутствием в дорогой вазе, а порой их использовали как шифр, через который влюблённые обменивались потаёнными желаниями, или через который дипломаты друг-другу в более милой форме желали смерти.       В том скромном общежитии, которое мог позволить себе ассистент господина Дельца, не было возможности куда-то поставить целую вазу и ухаживать за цветами — бегающие тут и там дети грозились в любой момент её опрокинуть и разбить, кто-то мог её украсть, желая продать подороже и пропить нажитые с неё накопления, а чей-то особо наглый кот мог просто взять и откусить красивый бутон.       Подтаивающий сладким пломбиром снег и шипящее радио обещали в этот день благоприятную для прогулок погоду, что очень вдохновило юношу, и по скрипящему паркету идя, направился он в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Умылся, рассмотрел не пропадающие синяки под глазами, причесался и принялся одеваться в свой парадный костюм, всячески поправляя манжеты и воротник в треснувшем зеркале.       Ну, какой жених! Снежная теряет такого красавца, не обращая на него внимания и отдавая предпочтение пузатым буржуям с гнилью за душой! Саливан воодушивился от собственных раздумий и, гордой на редкость походкой, пролетел по лестничкой клетке на радостях и оказался в подъезде, где на лавочках уже собрались греющиеся бабушки, словно утренние птицы передающие друг-другу новости прошедших дней.       В письме говорилось о том, что за Саливаном заедут, и лакированный ревущий зверь, чей вороний мех отражал блики солнечного света, оказался тут как тут. Наверняка у старых сплетниц складывалось не самое положительное впечатление о Саливане, раз уж периодически они видели, как за ним заезжали такие вот машины, но будто бы чужое мнение он мог на хлеб намазать и его так сильно оно волновало!       Пройдя к задней двери, он её открыл и проскользнул внутрь, усевшись на кожанном салоне. Водитель молча тронулся и сквозь заметённые дворы и районы, растворяющиеся в неге выходного дня, понеслись они по дорогам прямо в Королевский сад.       Кирпичные, обшарпанные дома сменялись сначала более ухоженными, красочными, а потом и вовсе отдали дань ярким купалам и разрисованным фасадам центра. Машина высадила его у главного входа в Королевский сад и немой водитель молча попрощался с ним, устранившись куда-то вдаль. Перед Саливаном предстало полупрозрачное здание, скелетом отделанное из каркаса и утеплённое обшивкой, под которой блеклыми пятнами пробегали разные фигуры. Даже закруглённая крыша, привычно золотого или алмазного покрытия, оказалась сделанной из того же материала.       В отрочестве, юноше удалось побывать в таком месте во время одной из школьных экскурсий, организованных для просвящения молодёжи — отчаянно желавший вызвать интерес у ребят гид не переставал с блеском в глазах рассказывать о разных растениях, привезённых в это место специально по заказу Её Величества, только вот Саливан был единственным, кто про всё это слушал. Это были весьма неплохие и тёплые воспоминания о минувших днях и может быть, с его последнего визита ничего не изменилось?       Ему тогда особенно сильно запомнилась сумерская роза, которая и не роза вовсе, но уж очень капризна на тропические условия. Ходила былица, что чтобы довезти этот цветок в ценности и сохранности до Снежной, некоторым солдатам пришлось отдать свои жизни. Забавно как получалось; жизни пушечного мяса не имели ценности перед прекрасным цветком.       Но тряхнув головой, не желая более вдаваться в свои думки, Саливан отворил двери Королевского сада и прошёл внутрь, где его встретила зевающая девушка с рыжей косой.       — Доброе утро, добро пожаловать в Королевский сад имени Алексея Царевича, чем я могу вам помочь?       — Здравия желаю, меня, видите ли, пригласил сюда мой знакомый… — только начал было Саливан говорить, уже даже вооружившись миловидной улыбкой, как его перебил голос из коридора. — Господин Саливан! Какое счастье, что вы не проигнорировали моё приглашение.       Пройдёмте, не стойте, в ногах нет правды, — слишком бодро зазвучал голос господина Векселя в мягком шуме посетителей. Некоторые из посетителей на них оглянулись, но стоило им завидеть Предвестника, и тут же головы они опустили.       Позабыв про сотрудницу на стойке регистрации, словно зачарованный, Саливан последовал за Панталоне и не посмел ни слова сказать, хотя возможно стоило; затаявшаяся обида на некоего Зандика гложила и терзала юношу изнутри, как при самом подлом фарингите. Он никогда не видел этого человека и не знал его лицо, но что-то подсказывало, что именно эта весточка и сразила тогда Панталоне, оставив его в столь подвешенном состоянии.       Чем был в любом случае лучше этот ваш Зандик Саливана? Чего же недоставало несчастному ассистенту, дабы господин Вексель тоже беспокоился о нём и оплакивал его кончину? Неужто великий Отелло переживал абсолютно ту же скорбь в сердце, стоило другим мужчинам позариться на светоч его любви? В конечном итоге, как и этот великий герой, Саливан тоже заложник своей судьбы и похоже, навсегда был обречён с заднего ряда смотреть, как любовь всей его жизни уводит под венец этот ваш Зандик; не в буквальном смысле, конечно, хотя может в Снежной и ради этих двух разрешат даже на мёртвых жениться!       Сердце злобой бушевало, будто самым яростным бураном, но он совершенно не мог подать вида и поддаться своим эмоциям. Он не служил столько лет лично господину Векселю, дабы всё бросить на рельсы ради своей детской обиды, которой не было места во взрослом мире.       Саливан вновь качнул головой и нагнал шагающего впереди Панталоне, поровнявшись с ним и на короткое мгновение, заглянул ему в лицо — не осталось и следа от той патетики, которая преоблодала в комнате для отдыха в банке. Свинцовая пудра ровным слоем лежала на холсте его лица, сверкающие корыстью очки были на месте, и выглядел он уж больно собранно и хорошо для того, кто совсем недавно потерял дорогого компаньона. Но опять же, разве должен был Панталоне приоткрывать занавес своих эмоций какому-то ассистенту? То была минутная слабость, и всё это представление в оранжерее должно было доказать, что недавно случившееся — банальная ошибка, а не приглашение на нечто большее.       Вдруг, Панталоне остановился перед маленькой табличкой. Саливан последовал его примеру и с неподдельным интересом оглядел дощечку.       На ней, маленьким текстом, рассказывалось про особый сорт камелии, который по сказаниям древних легенд, рос только каждые тысячи лет, и если хорошенько попросить, этот цветок мог исполнить желание каждого, кто на него натыкался. Саливану смутно вспомнилась сказка про аленький цветочек, такой же мифический и редкий, обладающий чудесными свойствами и способный благословить его нашедшего.       Но почему же господина Векселя привлёк именно этот бутон? Безусловно, уж больно он восхищал и приковывал к себе внимание, но неужели босс верил в мифы и легенды, да ещё и такие детские? Если бы в мире и в правду существовали такие волшебные растения, вряд-ли бы люди столько страдали и в конечном итоге отчаивались, что шли на некоторые поступки.       — Как думаете, юноша, они сюда привезли настоящий экземпляр? — поинтересовался у него тихо Панталоне, и не смотря даже на своего попутчика.       Саливан ещё раз оглядел с равнодушием красную камелию и фыркнул.       — Будь это так, её бы уже попытались сто раз украсть и работники сада, и простые посетители, — сказал он.       Делец одарил его приглушённым, хрипловатым смехом, продолжая довольно прикрывать глаза.       — Вы правы, — вздохнул тот, заводя руки за спину, — Это — простая подделка.       Саливан округлил глаза свои. Жалкая подделка, и в главном саду при Снежной? Как такое вообще могли допустить? Нет, конечно, их родина-мать страдала от коррупции в какой-то мере и за круглую сумму тебе могли позволить вынести из королевской сокровищницы яйца, изготовленные специально для прошлого архонта… Но видеть её проявление воочию несколько шокировало.       — "Аленький цветочек" действительно когда-то существовал, но очень давно. К сожалению, человеческая жадность наших предков его погубила. Но некоторые не хотели, чтобы несчастный народ терял веру в прекрасное и селекционерам пришлось вывести из сорта камелий альтернативу, — пояснил Панталоне, — Красивую, но совершенно бесполезную альтернативу.       — …Полагаю, этот вариант никакими магическими свойствами не обладает? — буркнул Саливан, будто новость о подмене его действительно разочаровывала.       Панталоне на него обернулся, но оставил без ответа, лишь с лёгким равнодушием пройдя мимо к следующему экземпляру, пока Саливану мысленно хотелось самому себе отрезать язык за столь глупый и детский вопрос.       Чем дальше углублялись в залы они, путешествуя меж кустов, цветков и других растений зелёных, тем меньше становилось посетителей вокруг, пока не остались они совершенно одни в тянущихся бесконечно коридорах. Холодок, тем временем, уже успел подкрасться к Саливану и табуном мурашек пробежать по его спине, отчего он посильнее натянул на себя шинель и завернулся в высокий воротник, ловя отражение раскрасневшихся щёк своих в витрине. Столько лет научного прогресса, а не во всех зданиях стоял проклятый обогреватель! Какова жалость, что никто не предоставлял в этом месте горячих напитков.       Воспоминание о том лёгком, воздушном, но таком согревающем чае на улице Ландау пронеслось сквозь Саливана мягким фёном прямо с фонтейновских гор, унося с собой сорвавшиеся лепестки эдельвейса. Была бы его воля, вновь бы он отправился в тот чудесный чайный дом, но к его большому сожалению, его бюджет позволял только побаловать себя раз в месяц небольшой коробкой чая с Сретоморозка, за качество которого он не ручался.       Названия и описания сливались воедино, а тёплый свет, которым щедро обливали каждое растение, медленно начал усыплять следующего верно Саливана за своим начальником.       В Снежной была традиция дарить возлюбленным цветы, особенно часто их дарили женщинам; в качестве извинений или подарка, разницы не было никакой — каждая красавица мечтала хоть раз получить в жизни букет пышных роз, и чтобы число не было чётным. В тех самых поэмах, которые маленькому Саливану приходилось заучивать с самого детства, пока слова не отлетали от зубов, часто девиц сравнивали с хрупкими лепестками красочных цветов. Ему тогда сразу представилось, как пышные юбки развевает шальной ветер и разбрасывает по белому снегу. Он тогда даже тайком проник в родительскую комнату, дабы разглядеть и ощупать материнские парадные платья, которые она хранила в специальном сундуке, и к счастью, они оказались такими же привлекательными, пышными и бархатными.       Во время студенчества он уж больно редко ухлёстывал за юбками гимнасток, дарил цветы — ещё реже, и по большей части он, прячась за деревьями, исподтишка наблюдал, как краснеют и робеют эти милые дамы, толком и не зная, как с эмоциями совладать. А ему, может быть, тоже хотелось, чтобы кто-нибудь подарил ему цветы! Ведь получать такие знаки внимания точно приятно, учитывая как быстро загнивает всё весеннее и нежное в стуже их отчизны.       Но учитывая то, каким жалким натюрмортом рисовалась его одинокая жизнь, подарят ему только две гвоздики.       И хотел было он уже дальше пройти, бурча себе под нос что-то о том, что обществу пора реализовать дарение цветов без каких-либо поводов, как вновь ноги сами остановились перед ещё одной витриной.       Взору предстала прекрасная сумерская роза, и пусть розой она не являлась в мировой классификации, это не делало её менее прекрасной; сиреневые лепестки нежным лотосом распустились на зелёном, избавленном ото всяких шипов стебле. Тычинки её, покрытые тонким слоем синеватой пыльцы устремились в небо, замороженные во времени. Пальцы Саливана рефлекторно потянулись к стеклу, деликатный силуэт цветка томил его и влёк к себе, и чуть было он не прижался к витрине полностью, заколдованный красотой его.       Несколько раз в неделю он проходил мимо торгующих букетами бабушек и цветочных лавок, но ни одна роза его ещё так не влекла к себе, не вытягивала по-русалочьи к нему свои лепестковые руки и обещала забвения в тропических объятьях. Он словно ощутил, как жар накатывает его от одного шального взгляда в её сторону, и с его лба уже тёк пот, горло першило и он оказывался где-то под палящим солнцем, скрываясь от диких тигров меж раскинувшихся широко листьев могучего древа в Сумеру.       Вот он вырывает лже-розу из земли и фанатично, боясь потерять её, с неким благоговением подносит её к носу своему, впуская в себя все вплетённые в её нутро медовые ноты, вуалью сумрачной прикрывающие табачные нюансы, которые она оставляет гулять в носу, как горькое напоминание о конечности любого наслаждения.       Он влюбился поуши в цветок, и глаз его единственный, позволяющий ему оценить воистину её достоинство, заблестел горсткой страз на кокошнике последней модницы Снежнограда.       — Ах, сумерская роза? — отвлёк его от поклонения соцветию господин Вексель, стукнув тростью своей о пол, — Легендарное растение, один мой старый друг мне рассказывал, что местные божества прошедшей эпохи преподносили её друг-другу в качестве признания в любви. Похоже, даже боги не могут избавиться от излишней сентиментальности, — вздохнул он.       Саливан тут же подскочил и обернулся, словно испуганный заяц, готовый было уже бежать, но тут он на секунду остановился, готовый встретить смерть от лап хищника. Хищником оказался хитрый серпантин, ядовитый и опасный, парализующий одним своим величием и красотой глаз, чей глубокий, богатый тёмно-фиалковый цвет заставил юного зайца опешить и чуть не потерять дар речи. Осколки чёрного течения в них искушали и дурманили, заставляли голову потерять и влюбляли в себя.       — Ваши глаза… — двигались его губы, а сам он не моргал.       Панталоне, непонимающе, тут же поправил очки и слабо изогнул тонкую бровь, не переставая улыбаться; видно всё, что делал Саливан, его в некоторой мере забавляло.       — Мои глаза? А что с ними? — переспросил Делец.       Сердце забилось сильнее, словно тигр в клетке нервно забился, завидев идущего к нему ветеринара со шпрцом. Юноша хотел было схватиться за скулящий от переполняющих его чувств орган, но не слушалось его собственное тело, онемевшее под омутом из глаз Панталоне.       — Они… очень похожи на эти розы, — признался он, напрочь забыв про всякие правила приличия.       Саливан мог поклясться, что ему показалось, будто бы совсем на короткую секунду, не значавшую абсолютно ничего, тон лица господина Векселя изменился и чёрные ресницы его дрогнули в слабо выраженном удивлении, но либо пьян он был от красоты, либо же ему начало мерещиться всякое.       В свою очередь, на всё это, Панталоне гулко посмеялся, и смех его в пустом длинном коридоре звучал особенно зловеще, но тем не менее заставил кровь прилить вновь в конечности безнадёжно влюблённого юноши.       — Да вам стоит податься в поэты, господин Саливан, с такими-то яркими ассоциациями. Браво, вы меня не перестаёте удивлять, — оперевшись локтём о набалдашник, похлопал он, — Креативности вам не занимать, может быть, вы и для банка придумаете какой-нибудь креативный метод работы с отчётами?       Но как бы колюч не был Делец, Саливан всё равно запомнил его глаза такими же прекрасными, как отражение сумерской розы в витрине королевского сада.