Морем не потушить огонь дракона

На кровавом ковре, что расплывается узором по полу от отсеченной головы Велариона, их обручают словом. Дед ее, король Семи Королевств и отец Эймонда, слаб телом, но словом силен. – В качестве напоминания и веры в то, что дом Таргариенов крепок как никогда, я отдаю свою внучку Висенью Веларион в руки моему второму сыну, Эймонду Таргариену… Пусть наши дома и впредь… Висенья уже ничего не слышит: она погребена в гуле голосов тронного зала. Только следит, как от тела сира Веймонда бегут ручейки алого цвета, вкрапляясь в вековой камень. Она ощущает тревогу, исходящую от матери. С детства привязанная к ней, Висенья знает каждую дрожь ее тела. Боясь струсить и выдать себя, она на секунду поднимает глаза, сталкиваясь со взглядом Эймонда: он держится строго, почти неподвижно. Висенья еще слишком юна и неопытна, но различает в нем сочувствие, почти сожаление. Она не видит насмешки. Эймонд еще мальчишкой следил за маленькой принцессой: как с братьями играет, как ластится к родне, словно котенок, что белым пятном горит среди черного помета ее матери. Выделялась не только белокурыми локонами, но и хмурым взглядом, которым смеряла любого, кто сеял вражду между братьями. Защищала от насмешек своих чернобровых родичей. Как мог отец отдать единственную дочь Рейниры в руки ему, изуродованному, одноглазому сыну? И все же усмешка касается губ, стоит увидеть бледные от ярости лица братьев Веларион. Вы забрали мой глаз, я забрал у вас что-то ценнее. Висенья плачет в своих покоях, ревет в подушку, пока Рейнира шагами комнату меряет. – Не отдавай ее, мама, – говорит Джейс. Радость помолвки с кузинами быстро проходит. – Мама, пожалуйста, это же Эймонд! – Я поговорю с отцом. – Рейнира места себе не находит, перестает метаться и наконец гладит рыдающую дочь. – Милая, я поговорю с королем. Едва Висенья чувствует каплю надежды, как встречается взглядом с Деймоном, который уже знает точный исход. Рейнира хочет отплатить отцу за поддержку, за добрую волю и крепкую веру в нее, не посмеет перечить. На ужине сердца женщин смягчаются. Мать ее улыбается, пропуская сквозь себя вызванную волнением дрожь. Общее напряжение стола не касается двух матерей, сидящих по обе руки короля. Рейнира наконец говорит: – Моя дочь станет твоей дочерью, – обращается к Алисенте. – Будет исполнена воля короля. Эймонд сидит задумчиво. Такой исход уже приходил ему в голову: знал, что это рано или поздно может случиться. Их брак – доказательство мира, а Висенья – подарок, который Рейнира во имя старой девичьей дружбы отдает Алисенте. В тихом смятении Висенья. Всегда бойкая, звонкая, боится пошевелиться рядом с будущим мужем. Все это казалось таким далеким, словно еще сто лет должно пройти, прежде чем ее сошлют из дома, со скал, где бегала девчонкой с братьями, где ходила на ощупь в темных коридорах замка, где пряталась в бурю в покоях матери. Эймонд не испытывает к Висенье ненависти. Может, белые волосы и делают ее менее похожей на братьев-бастардов, их кровь – ее кровь. Принцу становится жаль ее озорного нрава, который, видимо, скоро останется лишь воспоминанием. Он не считал себя хорошей партией: его положение, титул – самое ценное, что есть. Его лицо – проклятие, характер озлобленный, тщеславный и хмурый. Отдать ее ему – преступление. Теперь он не может произносить слово «бастард», хотя от этого кровь наследников не становится чище. Свое презрение он будет выражать надменным взглядом, едва позволяя тонким губам дрогнуть. Не настолько упрям, чтобы оскорблять свою нареченную, зная, как очернит слово «бастард» ее белые волосы. Когда родные покидают стены замка, Висенья морским туманом стелется среди старых камней. Она прячется под простынями в покоях, захлебываясь слезами по разлуке с братьями, точно ребенок. Худощавые пальцы Эймонда замирают у двери принцессы. Что он ей скажет? Причина, конечно же, в нем. Он – наказание, он – бремя, что велела нести ей семья. Врагов в этом доме нет, повторяет про себя Висенья за завтраком, за обедом держит улыбку, за ужином быстро выходит из-за стола, ссылаясь на усталость. Она пишет письма. Эймонд замечает чернильные пятна на ее руках и домашних платьях. Она пишет матери, братьям. Сначала заливает письменный стол слезами, разбавляя чернила солью, потом разрывает пергамент, решает быть крепкой и духом сильной. Это ее поле битвы, где она должна победить. Висенья старается быть вежливой, учтивой. Алисента даже думает, что отношения становятся мягче. Она видит призрак Рейниры в беловолосой девчонке, когда возвращается после молитв к себе в покои. Взмах белых кос и хитрый прищур юной Веларион пробуждают что-то внутри королевы: на мгновение ей кажется, что это подруга детства зовет ее за собой. Рейнира на прощанье шептала на ухо, что заберет дочь по первому зову, по первой слезе, что упадет на пергамент. Она мигом сорвется с Драконьего Камня, чтобы забрать ее, послать всех в пекло, прижав родное дитя, так сильно похожее на нее. Висенье становится стыдно: что за трусихой она будет, если позволит матери так сильно испортить отношения с королем, чьим решением был ее брак? Усилием воли она внушает себе, что должна бороться и имеет право быть здесь. Со временем находит себе увлечение: бегает в оружейную к мальчишкам, что учат ее драться на мечах под покровом ночи, как когда-то учили братья. Она не ищет сближения с будущим мужем, болтает ногами и губы кусает, сидя в обществе Алисенты с Хелейной. Они хотят дать совет, занять ее мыслями о будущем браке, словом помочь. – Принц Эймонд, – Кристон Коль стоит в его покоях среди ночи. Не пошел ведь к матери, как верный пес, пришел к нему. – Принцессы Висеньи нет в покоях с самого ужина. Боюсь, сама она уже не вернется. Они ищут ее в коридорах, в тишине замка. Если что-то случилось с принцессой, последствий не избежать. Это его волнует? Он чувствует страх, идя по темным коридорам, беспокойство за эту девчонку, что оказалась здесь совсем одна, пока он даже словом с ней не обмолвился. Он ясно видит, как море выплевывает на холодный песок ее бездыханное тело: сбросилась со скалы от безысходности или, оседлав Морского Тумана, сбежала обратно на остров. Он подведет мать и отца даже в таком деле, как брак. Мало ему быть Эймондом Одноглазым, теперь он станет еще и принцем, чья невеста сбежала в ночи. Уже начинает злиться, когда спустя час они не находят ее в ближайших закоулках замка. Мальчишка-оруженосец, мнущийся под грозным взглядом, говорит, что видел принцессу на оружейном складе. Войдя туда один, принц видит верхнее платье Висеньи, скомканное на ящиках около входа. Кипит его кровь, он слышит голоса и различает в темноте людей. Омерзение в нем медленно сменяется ужасом. Сначала думает, что девчонка хочет его опорочить, а после – что кто-то хочет опорочить ее, и стоит какому-то юнцу выйти из тени, как Эймонд припечатывает рукой его к камню, выхватывая нож. – Принцесса. Где она? На шум сбегаются несколько юношей, стоят поодаль, хотят, но боятся вмешаться. Сын короля разъярен. – Эймонд… – Ярость спадает с плеч, когда он слышит хриплый девичий голос. Шорохи и, наконец, неуверенные, шаркающие шаги. Висенья хромает, опирается о стену, в полуулыбке кривятся губы, будто стремится его успокоить. Принц замечает испарину на лбу и бледность кожи. Догадывается, в чем дело, когда, словно в защите, юная Веларион выставляет окровавленную ладонь. Он видит разорванное платье и небольшую рану высоко у нее на бедре. – Твоих рук дело? – шипит дракон, кивая на Висенью. Тело юноши еще раз ударяется о стену. – Мой принц, я… – Я сама виновата… – речь сбивчивая, торопливая, будто вот-вот потеряет сознание. – Напоролась на острие. Я бегала сюда тренироваться на мечах. Это я, не они виноваты, Эймонд… Я не… Таргариен нехотя отпускает мальца, смеряя всю компанию холодным взглядом. Опускает нож в ножны и аккуратно подходит к Висенье, которая, как кажется ему, вот-вот упадет. Подхватывает как можно аккуратнее, та от боли шипит, но дается. Продолжает виновато, по-глупому улыбаться и не знает, куда руки деть. Обнимает за шею, пачкает белоснежные его волосы кровью. Сердце ее бьется быстро, а тело дрожит от холода. Крови, по виду, она потеряла немного. – Эймонд, – шепчет его имя в пустом коридоре замка, держится скользящими от пота руками за его шею. – Пожалуйста, давай оставим это в тайне, прошу, не зови никого… Он останавливается. Глядит на лицо юной принцессы, искаженное болью. – Я сама напоролась, я боюсь, что их накажут, что моя мать сейчас же примчится сюда от ужаса, узнав, что кто-то ранил меня. Эймонд не успевает даже вставить слово, пока она тараторит едва переводя дыхание. – Позволь мне самой, я знаю точно, что делать… – Нет, Висенья, ты дрожишь. – Эймонд, прошу. – Она цепляется пальцами за его плечи и смотрит так, что перед этим взглядом падет любой довод. Относит ее в покои и укладывает на кровать. Она гонит прочь, просит только подать воды. Рана находится слишком высоко над коленом, там, где взор постороннего не должен касаться тела юной принцессы. Внезапно Эймонда стрелой пронзает мысль, что он увидит этот шрам чуть позже, когда она станет его женой. Тогда он сможет даже коснуться недавно затянувшегося рубца на ее белой коже. Он уходит, уважая ее просьбу. Уже за дверью замедляет шаг. Мысль позвать мейстера приходит сразу. Перед глазами стоит ее взгляд – упрямый, почти испуганный, с одной только просьбой: не лишать ее последнего, чем она еще могла распоряжаться сама. Эймонд долго стоит в коридоре, словно прислушиваясь, потом все же уходит. Несколько дней Висенья старается жить как прежде, учится вышивке у Хелейны и даже позволяет Алисенте водить себя в септу, все медленнее спускаясь по каменным лестницам замка. Рана уже не кровит, но к вечеру начинает неприятно ныть под одеждой. С Эймондом встречается только взглядами. Он сохранил их тайну. Жар пришел к вечеру, сначала тихо, почти ласково, подобно поцелую уходящего солнца. Но вскоре ласка стала тяжестью, тепло налилось под кожей и придавило грудь. Красный замок стал душить ее гобеленами на стенах и воском свечным. За ужином Висенья сидит прямо, только пальцы прячет от холода под складками платья. Эймонд, сидящий напротив, замечает, как мелкой испариной покрылся ее белоснежный лоб. Она почти не притрагивается к еде. Несколько раз едва заметно морщится, переставляя раненую ногу. К ночи ее тело стало чужим. Служанки засуетились, когда принцесса, пытаясь подняться, не удержалась и едва не осела на пол. Висенья тихо твердила, что просто о подол споткнулась. Ложь вышла жалкой. Голос сорвался, горло обожгло, а лоб под чужой ладонью оказался таким горячим, что служанки тут же побежали за королевой. Алисента приходит быстро. Садится у постели, велит открыть окна настежь, мейстеров зовет. Сама придерживает чашу у губ нареченной сына. Висенья пьет послушно, морщась от горечи, смотрит на тонкие пальцы королевы, на кольца, на усталость у рта. Сердце Алисенты мягчает, пока дрожащий свет свечи подчеркивает знакомые черты юной принцессы. Протянуть руку – и десятки лет сойдут с лица королевы, превратится она в молодую девчонку, что ухаживает за своей милой подругой. Висенье хочется ненавидеть эту заботу, оттолкнуть, сказать, что мать ее делала все иначе. Но сил нет даже на злость. Только стыдно становится от собственной слабости, что расползается по подушке мокрым пятном. Когда королева выходит из покоев, в коридоре ее ждет Эймонд. – Поднялся жар, – тихо говорит Алисента. Он невольно переводит взгляд на дверь. Тогда рана показалась пустяком. Теперь собственное решение кажется ему слишком поспешным. Жар путает мысли. Стены Красного замка плывут, меняются местами с черными скалами родного острова. Кажется, стоит вдохнуть глубже, и грудь наполнится Драконьим Камнем, ветром, криком чаек, голосом матери где-то за спиной. Но воздух тяжелый, неподвижный, ложится на язык пылью, осевшей на старом замке. Висенья злится, ругает себя, что прислушивается к каждому шагу за дверью. Ночью пламя расходится по телу. Висенья мечется по кровати, не просыпаясь до конца, сбрасывает одеяло, что камнем давит. Дрожит от холода так сильно, что зубы стучат. Ей снится буря над Драконьим Камнем, снится Люк, босой и смеющийся, бегущий по голым камням. Нужно успеть, не дать ему упасть, поймать, пока он не разбил колени. Чьи-то родные руки гладят по волосам. Весь мир пахнет солью, дымом и домом. Холодом рука касается лба ее, осторожно, боясь сон потревожить. Висенья жадно тянется к этому холоду, не открывая глаз. Чужая ладонь убирает с лица волосы, задерживается у виска. На мгновение ей становится легче, слезы сами собираются под ресницами. Эймонд слушает ее тяжелое дыхание. Каждый вдох звучит молчаливым упреком. Ткань, смоченная в воде, ложится на лоб. Висенья открывает глаза. Огонь свечей дрожит, вытягиваясь тонким языком, бросая на стены кривые тени. Длинные пальцы, придерживающие мокрую ткань на ее лбу, принадлежат Эймонду. Он сидит неподвижно, будто здесь его место. Свет ложится на острые черты, на повязку, оставляя вторую сторону лица в тени. Он выглядит хмурым, уставшим, озабоченным чем-то. Висенья смотрит на него изумленно. – Прости… – срывается с ее губ. Эймонд опускает взгляд: Висенья в страхе вцепилась в его руку. Она отпускает не сразу. Стыд вспыхивает под кожей, огнем разливаясь по ее груди. – Тебе надо поспать, Висенья. Звук имени, слетевший с тонких губ, затуманивает и без того бушующий разум. Она не проснется за ночь ни разу, не увидит, что принц сон ее бережет. Утром долго глядит на тяжелые шторы, на свет, что пробивается между ними. Приснилось ли это воспаленному разуму, жаждущему сочувствия, или принц действительно был здесь? Когда ей становится лучше, в первый спокойный вечер Висенья проходит по замку и видит Эймонда в галерее. Он навстречу идет, хмурый и вечно задумчивый. Висенья хочет опустить глаза, пройти мимо, оставить между ними привычную тишину. Но что-то внутри, еще слабое после болезни, не позволяет. Она смотрит первой и слабой, благодарной улыбкой орошает мертвую землю между ними.

***

Она ест в одиночестве своих покоев, прогоняя слуг. Сидит в вечерней тишине, поджав ноги к животу у самого окна. Ей стыдно, что тело предало ее, до этого крепкое и здоровое. Король почти не встает. Висенья навещает деда перед сном, ведомая редкими теплыми воспоминаниями о детстве среди этих стен и людей. Иногда мысли его путались, и он звал внучку милой сердцу Рейнирой. Иногда мысли его прояснялись, и говорил он с твердостью прежней. – Не часто ты озаряешь присутствием мою семью, – слабый голос мирного короля пробуждает в Висенье совесть. Следующим вечером, разгладив складки платья, она входит в освещенную свечами трапезную. Никто не ждал ее, но одно место пустует. Реверансом приветствуя королевскую чету, удостаивается принцесса улыбки Алисенты. Занимает место по левую руку Эймонда. Прячет глаза, но, вовремя вспомнив, расправляет плечи. Глядит наконец на него не затравленно – гордо, мирясь и принимая свое положение. Они говорят мало, видятся за трапезой, поддерживают общее течение беседы, но Висенья улавливает расписание принца, подмечая нерушимую волю к четкости дня. Она знает, когда звон клинка во дворе принадлежит Эймонду, когда он сидит, склонившись над книгами, и даже находит время общаться с сестрой. Охмелев от смелости, Висенья заходит в библиотеку в часы его работы. Она ищет во взгляде, что потревожила: насмешку или упрек. Садится недалеко с раскрытой книгой, изредка поглядывая исподлобья на будущего мужа. Его поза, вначале напряженная, постепенно меняется. Эймонд привыкает к ее присутствию и чувствует себя спокойнее. Висенья пишет письма исправно, перестает марать чернилами пальцы, не роняет больше соленых капель на пергамент. Пишет, как дружна стала с Хелейной, как Алисента заботами о ней предается. Прошло немного времени с разлуки, пройдет еще капля и увидятся вновь. Деймон под руку Висенью поведет, она вдохнет запах волос своих братьев, свыкнется, справится. Вечером долго сидит над незаконченным письмом матери. В комнате тихо, только страницы изредка шуршат под пальцами Эймонда. Висенья привыкла приходить сюда, хоть все равно сначала останавливается у двери, словно может еще передумать. Она хмурится, перечеркивает последние слова, тяжелым вздохом наполняется комната. Эймонд нарушает тишину, не поднимая взгляд от книги. – Не выходит? – Не знаю… не знаю, что ей сказать. – Как есть. – Тогда мама расстроится. Только теперь его взгляд обращается к ней. – Почему? Висенья крутит перо между пальцами. Дерево тихо постукивает о ноготь, снова и снова, пока не останавливает себя. – Потому что я скучаю… Она не смотрит на него. Слова выходят ровно, почти спокойно. Пауза затягивается. Она проводит кончиком пера по уже написанной строке, не оставляя следа. – Но уже не так, как в начале. Фраза звучит тише. Она чуть морщит лоб, будто сама не уверена, правильно ли сказала. Пальцы сжимаются сильнее, перо скрипит. Несколько секунд висит тишина. Эймонд смотрит на нее, но не прямо – чуть в сторону, наблюдает за движением ее руки. Потом опускает взгляд обратно в книгу. Чернила уже подсохли, она проводит по ним пальцем, едва касаясь. – Наверное, она решит, что я слишком быстро привыкла, – говорит она почти равнодушно, но плечи чуть напрягаются, словно ожидая ответа. Эймонд книгу закрывает, придерживая обложку ладонью. – Матерям всегда кажется, что все слишком быстро,– он не смотрит на нее, когда говорит. – Твоей матери тоже? Вопрос звучит легче, чем предыдущие, но она все-таки поднимает на него глаза. Он едва заметно кивает. – Думаю, да. Висенья улыбается уголком губ. Улыбка появляется и исчезает быстро, как будто она не уверена, стоит ли ей оставаться. – Никогда об этом не думала. Не перечеркивает последнюю строку, только чуть выравнивает буквы, пытается сделать их спокойнее, чем чувствует сама. Позже за ужином остается дольше обычного. Хелейна рассказывает что-то о редком мотыльке, что залетел случайно к ним в комнату, Алисента поправляет складку на ее рукаве, поглядывая на своего отца. Эймонд сидит рядом, не вмешиваясь в разговор. Висенья вдруг замечает, что не считает время до возвращения в покои, не прислушивается к каждому звуку снаружи, ожидая драконьих крыльев. И все же, когда Эймонд протягивает руку за кубком, она сама подвигает его ближе.

***

Король мертв. Обещания, на которых крепко держалась воля, осыпаются на холодный камень Красного замка. Вместе с последним вдохом Визериса гаснет все, чем Висенья убаюкивала собственное сердце. Каждый день разлуки, каждая слеза, что впитывалась в пергамент, каждая ночь, проведенная в чужом доме, теперь лежали бесполезной грудой вещей, что скинула принцесса на холодный каменный пол. Простыни, что служили убежищем, разорваны в клочья, чернильница разбилась о стену, медленно стекая чернилами по камню, будто сам замок плачет. Босыми ногами Висенья ходит по обрывкам хороших вестей. Все, чем пыталась прижиться здесь, кажется насмешкой. Обещания, что дали ей вначале, пылают в огне. Выдать ее замуж по старому указу значит отдать им самое ценное, что осталось у свергнутой королевы. Висенье теперь кажется, что свадьба и ее будущий брак – это сон, шутка, брошенная старым королем вскользь. Где ее мать, где Рейнира? Почему никого нет, сколько ни зови и плачь от злости в своих покоях. В бешенстве срывает украшения, что Алисента несла ей. Тянет кольца, раздирая кожу до крови, ожерелье тяжелым свинцом не дает вздоха делать. Ярость находит голос, когда стучит голыми пальцами, проклиная замок и его обитателей. Слуги стоят у покоев его нареченной. Алисента взывает к сыну, прося о помощи – теперь Висенья видит в них всех врагов, не дает никому войти. Она – трофей, громкое доказательство законности новой власти перед народом и знатью. Эймонд переступает порог, находя невесту в безумии. Волосы белые взъерошены, тонкие пальцы испачканы кровью, порвано платье на ней и разбросаны вещи. Запертая в комнате, она волной Веларионов смела все вокруг. Он видит сундук в центре комнаты, из которого вынуты вещи. Эймонда внезапно пронзает жалость. Она готовила вещи в дорогу, ведомая мыслью, что если мать предали, ее вернут назад. – Ты собиралась домой? Висенья молчит, ей стыдно за злость, но ответить спокойно не может, стоит ей открыть рот, как глаза предательски наполняются солью. Эймонд видит, как дрожит край ее рукава, как тяжело поднимается грудь, как взгляд снова и снова падает на раскрытый сундук, будто там, среди платьев и пергамента, мог спрятаться выход. – Я хочу уйти, – голос ее твердеет. – У дверей стража. Я просила позвать мою мать, просила седлать Морского Тумана… Но они… Эймонд медленно переводит взгляд к двери. За ней, в коридоре, действительно стоят люди. Висенья поднимается резко, но тело подводит, приходится опереться ладонью о край кровати. На белом покрывале оставляет темный след. Стоит босая среди разорванных писем, с распущенными волосами, готова вцепиться зубами в горло любому, кто снова назовет ее залогом мира между семьями. Эймонд подходит к двери. Стражники за порогом стоят смирно, крепче спину держат. – Уйдите. Медлят. Эймонд не повышает голоса. – Оставьте нас. Далеко не уходят, Висенья слышит это так ясно, будто камень сам передает ей чужое присутствие. Дверь остается открытой. За ней тянется коридор. Висенья смотрит долго, почти недоверчиво, делает шаг. Никто не становится препятствием. Только Эймонд здесь, рядом с дверью, стоит не касаясь ни ее плеча, ни руки. Висенья выходит, словно в холодное море ступает. Сначала медленно, после быстрее. Босые ноги почти не звучат на камне. У поворота становится. Там, дальше, за аркой, стоят другие. Не двое, которых можно было прогнать взглядом принца. Целая стена из людей и железа. Они расступились бы, будь на ее месте Эймонд, но не перед ней, не перед дочерью Рейниры. Она стоит так долго, что воздух в легких начинает резать. Эти скалы ей не переплыть. Вернувшись в покои, находит Эймонда у окна, он что-то перекидывает с пальца на палец – кольцо, что подарила ей его мать. – Не вышло? – снова кажется, что услышит в голосе насмешку, но он смотрит на море ночное, сочувственно склоняя голову на бок. – Там полно стражи… – стальная усталость ложится на плечи. Принцесса еле стоит на ногах. – Зачем ты тогда открыл двери? – Не хочу, чтобы ты думала, что держат тебя по моей воле. Среди комнаты, разнесенной ее бурей, Висенья стоит, пока прохладный ветер заполняет легкие вновь. Эймонд идет к двери, стекло разбитой чернильницы трещит под ногами. Останавливается у сундука, говорит: – Я скажу слугам, чтобы не входили без твоего позволения.

***

Хвост дракона сметает людей тяжелой волной, будто море ударило в каменный берег. Пыль поднимается к самому своду Драконьего Логова, крики тонут в грохоте крыльев. Висенья слышит только тяжелое дыхание Мелеис, горячее, как кузнечный горн. Каменный пол под ногами едва заметно вздрагивает, воздух становится густым, обжигает лицо, будто драконье пламя еще не сорвалось с клыков, но уже разливается по залу. Она смотрит только на Рейнис. Она здесь, ее кровь, ее воздух. Пальцы сами собирают тяжелые складки платья, сейчас стоит только крикнуть и Рейнис услышит. Она обернется, протянет руку, и все это – камень, корона, чужие плащи, стены – останется внизу, таким же маленьким, как люди, что машут вслед улетающему дракону. Висенья задерживает дыхание, почти делает шаг – и лишь тогда с изумлением замечает перед собой спину Эймонда, что заслонял ее все это время. Видит руку, чуть отведенную назад, готовую удержать ее, если пол дрогнет. Он стеной стоит между ней и долгожданной свободой. Прозрачные оковы сковывают ноги, не дают сдвинуться с места. Висенья только вцепляется от страха в плечо мужчины, прислоняется лбом к сильной спине, чтобы перевести дыхание. Когда Мелеис разворачивается и уносит Рейнис прочь из Драконьего Логова, Висенья все еще смотрит вперед, пока дракон не становится точкой, пока шум крыльев не растворяется над городом.

***

Мысли Эймонда мрачнеют. Брат раздражает его. Висенья больше не кажется даром. Теперь она его ноша. Иногда он следит за ней. Видит, как выходит с первым светом к скалам. Свадьба состоится, несмотря на назревающую войну, несмотря на горе. Он проходит мимо ее покоев, слышит всхлипы, как в первые дни. Видит нити, что тянутся из гавани до самого Драконьего Камня: рябь колеблет их, почти разрывает. В день свадьбы Висенья выходит ранним утром к морю, в шторм, плачет волнами, точно истинная Веларион. Просит передать матери и братьям, как сердце ее тоскует, как хочет домой. Эймонд стоит в стороне, ближе чем стража, что ее охраняет. Уйти он боится: либо она кинется в море, либо превратится в соль и растечется волной по скале. Он нарушил ее одиночество, смотрит на то, что ему не позволено: слабость острую, леденящую сердце. Берет себя в руки, скидывая плащ со своих плеч, подходит сзади, накрывает ее, точно так же, как позднее накинет на ее плечи плащ своего дома. – Идем, – только говорит. – Тебя ждут. Он дал ей столько времени, сколько мог.

***

Служанки затягивают последние шнуры так долго, что Висенье кажется, что платье растет прямо на теле, становится второй кожей. Шелк ложится тяжелыми волнами, словно море решило подняться по ее телу до самого горла. Волосы расчесывают осторожно, вплетают тонкие серебряные нити, мелкий жемчуг, но сколько бы ни старались руки женщин, отражение не становится праздничнее. На столике лежит плащ Веларионов, принесенный из ее прежних покоев. Его должны снять совсем скоро. Долго смотрит на морского коня, вышитого серебряной нитью, что напоминанием греет грудь, проводит пальцами по знакомому узору, пытается запомнить шероховатость ткани. Служанка тихо напоминает, что пора. Король Эйган II ведет ее под руку. Их руки тяжелы от бремени двух ветвей рода, с детства приученных отравлять друг другу жизнь. Свадьба проходит под взором Семерых. Будь тут мать – настояла бы на валирийском обряде. Никаких недельных гуляний – церемония скромна по меркам Королевской Гавани. Народ еще оплакивает тех, кто погиб при коронации. Но знать хочет зрелища, доказательства того, что даже дочь бывшей наследницы теперь принадлежит короне. Голоса глохнут под высоким сводом септы, когда Висенья появляется в зале. Свечи горят ровно, не дрожат, ветер с бушующего моря сегодня решил не входить под крышу. Камень под ногами холоден даже сквозь подошву туфель. По обе стороны стоят лорды и дамы, склоняют головы, улыбаются так старательно, что улыбки становятся похожими одна на другую. Эймонд подходит навстречу. Между ними остается всего один шаг. Септон говорит долго, но слова проходят мимо. Висенья замечает только руки Эймонда. Они спокойно лежат одна на другой. Не сжимаются. Не дрожат. Когда приходит время сменить плащ, он сам снимает с ее плеч цвета Веларионов, накрывает ее своим, иссиня-черным, с красным драконом. Его пальцы едва касаются шеи. Висенья вздрагивает. Новая ткань ложится на плечи всей тяжестью рода. Пир становится громче с каждой новой чашей, зал пытается сам себя оглушить. Лорды говорят о мире, о крепости дома Таргариенов, поднимают кубки за новый союз так легко, словно за окнами не собирается война. Висенья сидит рядом с Эймондом прямо, почти недвижимо, пальцами крошит надломленный хлеб, превращая в пыль. Смотрит перед собой на золотые кубки, на отражения огня в полированном серебре, на чужие лица, одинаково довольные и спокойные. Старый обычай подбирается не сразу. Грубая шутка с дальнего конца стола, чей-то громкий смех, хлопок ладонью по дубовой столешнице. Один из молодых лордов поднимается, за ним еще двое, переглядываются между собой с той развязностью, что приходит после нескольких чаш вина, кто-то уже произносит, что молодых пора проводить к ложу. Висенья не поднимает головы, но чувствует, как под тяжелой тканью платья напрягаются плечи. Мужчина подходит ближе, протягивает руку так уверенно, будто право коснуться ее давно принадлежит ему. Эймонд встает прежде, чем чужие пальцы успевают приблизиться. Он поднимается спокойно, без спешки, но шум за столами начинает стихать сам собой. – Она пойдет сама, – говорит, и в голосе нет ни гнева, ни просьбы. Лорд еще смеется, не веря, что остановили всерьез. – Мой принц, этот обычай старше нас с вами. – Тогда переживет и эту ночь. Улыбка медленно сходит с чужого лица. Лорд нехотя убирает руку, отступает на шаг, а вокруг становится удивительно тихо. Висенья наконец понимает, как сильно устала от этого шума. Она впервые за весь вечер смотрит на Эймонда не исподлобья, а прямо, и находит усталость, осевшую в единственном глазу, видит его протянутую руку, терпеливо ожидающую решения. Висенья кладет на нее свои пальцы. Ладонь смыкается легко, не удерживает, принимает шаг ее. Они проходят через расступившийся зал, где десятки глаз провожают их до самых дверей. Висенья идет впереди, подняв голову, плащ Таргариенов тяжелым крылом лежит у нее на спине. Дверь за служанками закрывается. Волосы Висеньи, распущенные чужими руками, тяжелой волной сыплются по плечам, шнуры корсета ослаблены, но грудь не принимает воздуха. Эймонд стоит у окна, темный на фоне ночного залива, что волнами будто подслушивает. Он не подходит. Висенья сама тянется к последнему узлу, пальцы плохо слушаются, путаются, дрожат. Здесь не ее поле битвы, чтобы ни говорили женщины. Она уже думала, чем займет свои мысли: будет думать о доме, о холодном белом песке, о птицах, что проносятся мимо ее комнаты, о соленой воде, в которую ей хотелось бы превратиться. Эймонд снимает с плеч тяжелый плащ, следом перевязь. Меч с глухим звоном ложится на дубовый стол. Потом перчатки. Одно за другим, без всякой спешки. Берет со стола только короткий кинжал. Она следит за каждым движением. Пальцы наконец находят последний узел корсета. Кажется, сейчас он подойдет. Действительно подходит, останавливается в одном шаге, долго смотрит, переводя взгляд на дрожащие пальцы, что никак не могут развязать шнуровку. – Висенья, не надо. – Я знаю, что должна. – Она смотрит на кровать, потом на него. – Я знаю, что тебе сказали. Не повторяй чужие слова. – Эймонд кривит губы. Лицо хмурое и серьезное. Висенья в замешательстве смотрит распахнутыми глазами. – Наш брак не будет настоящим, если… – Будет настолько настоящим, насколько им нужно. Он режет свою ладонь кинжалом, что держал в руке. Несколько капель падают на простынь, темнеют в лунном свете. Висенья чувствует, как страх отступает, оставляя в горле пустую тяжесть. – Это все, что им надо.

***

Тоска, поселившаяся в груди, не дает ей покоя. Она заглядывает в темные углы, прислушивается к ветру, что шумит за окном. Смотрит теперь на семью королевскую с тихим презрением. По утрам она долго стоит, скрестив руки у бойниц, всматриваясь в сизую полоску залива. Всякий раз ей видится, что за горизонтом покажется дракон. Вот-вот мать заберет ее и сожжет здесь все до каменного нутра. Сначала бунтует: не ходит на ужины, на расспросы молчит, возвращается в свои старые покои, куда еще позволяет себе убегать по привычке. Там все меньше остается ее самой. Служанки уже унесли половину вещей, запах родного масла для волос постепенно уступает место воску и сырому камню. Она не знает, что значит быть самой за себя. Эймонд почти всегда знает, где искать ее. В тот вечер находит Висенью на крепостной стене, где ветер рвет волосы и бросает их ей в лицо. Она сидит, обхватив колени, слишком близко к краю. Услышав шаги, не оборачивается. – Я вернусь сама. Он остается у стены, в нескольких шагах, долго не говорит ни слова. Это молчание раздражает сильнее расспросов. Висенья ждет приказа, упрека, хотя бы тяжелого вздоха, но Эймонд только смотрит на темное море. Когда пальцы перестают слушаться от холода, она прячет их в рукава. – Почему ты не уходишь? – Потому что ты еще здесь. Она хмурится, будто ищет в ответе насмешку, но вновь не находит. Когда поднимается, ветер толкает в спину. Эймонд протягивает руку, не приближаясь. Висенья смотрит на нее дольше, чем нужно, и все же кладет сверху свою. Она уже не вздрагивает, услышав его шаги. Не отворачивается прежде, чем он успеет заговорить. Если Эймонд обращается к ней, отвечает только ему, коротко, нехотя, будто сама не замечает, что слова остальных давно перестали касаться ее так, как его тихий голос. Все реже сбегает, стоит ему переступить порог. Все дольше задерживается рядом, позволяя молчанию жить между ними, не пытаясь заполнить его упрямством. Эймонд находит ее спящей в брачных покоях впервые со свадьбы. Он долго стоит у входа, не решаясь приблизиться. Висенья спит на его стороне кровати, поверх покрывала, будто усталость настигла раньше, чем она успела передумать. Эймонд не знает, пришла ли она сюда намеренно или просто не нашла в себе сил снова бежать. Он впервые позволяет себе поверить, что это была не случайность.

***

Несколько ночей спустя ей снится Драконий Камень, во сне он стоит посреди Красного замка: черные скалы врастают в красное основание, коридоры пахнут солью, свечным воском, мать зовет из-за двери, Люк вновь смеется совсем близко, босыми ногами шлепает по мокрому полу. За окном больше нет моря, только огромное крыло Вхагар, закрывшее небо. Она просыпается резко, крик застрял не в горле, а глубже, где-то под ребрами. Волосы липнут к коже, сердце бьется слишком быстро, в теле остается странный жар, не похожий на болезнь. Она долго сидит в темноте старых покоев, куда прибежала вновь, прижимая пальцы к губам. Встает, и нить, что тянула ее к Узкому морю, натянута меньше. Эймонд в своих покоях не спит, сидит у огня с книгой, хотя страницы не трогает. Поднимает взгляд, как только слышит шаги за дверью. Встает неспешно, как только видит ее встревоженный вид, кажется, она хочет что-то сказать, но лишь скользит взглядом по его фигуре и подходит быстро, почти испуганно. Неуверенно кладет ладонь на его плечо. Ищет опору, словно проверяет, что он состоит из плоти и крови, чувствует под рукой тело живое. – Ao mastā. –  Он хочет заглянуть ей в глаза, прочесть, что прячется, какой мыслью ведомая пришла сюда посреди ночи. – Kessa, – отвечает она, кладя вторую руку ему на шею. Встает на носки и целует его осторожно. Поцелуй невесомый, будто пробует на веру саму себя. Отстраняется всего на дыхание, вслушивается в тишину между ними, в сердце, что гулко бьется о ребра. Под ладонью ее напрягаются мышцы его. Она хочет отпрянуть, сбросить с себя эту внезапную смелость, испугавшись, что сделала неверный шаг, что приняла за чувство нечто иное, когда ладонь Эймонда ложится ей на затылок, удерживая ее на месте. Она впервые замечает, как он изучает лицо ее, словно боится пропустить тень сожаления. Взгляд медленно скользит по растрепавшимся белым волосам, задерживается на дрожащих губах, на груди, что поднимается слишком быстро, не находя ровного вдоха. Огонь просвечивает сквозь растрепанные волосы, волнами спадающие на обнаженные плечи. Висенья смотрит ожидающе, почти сердито хмурится. Тогда Эймонд наконец отвечает на ее поцелуй. Висенья позволяет наступившему штилю уложить себя. Осмелев, тянет его к себе. Непослушными пальцами возится с одеждой, Эймонд терпелив, дает ей справиться. Позволяет ей оставаться собой – нетерпеливой, упрямой. Наконец она тянется к повязке у виска, застывает, словно спрашивает разрешения. Он еле заметно кивает и обхватывает ладонями ее лицо, чтобы глаза не отводила. Он видит ее смятение, слышит шумный выдох. В отблеске свечей голубой сапфир вспыхивает холодным морем среди камня. Кончиками пальцев Висенья проводит вдоль старого шрама. Благоговейно, словно касается не искалеченной кожи, а прожитых им лет. Она склоняется ниже и оставляет легкое прикосновение губ там, где удар брата навсегда изменил его лицо. Она видит его взгляд, и наконец он ясный. Эймонд закрывает глаз. Когда он снова смотрит на нее, прежней настороженности больше нет. Он отвечает тем же молчанием, в котором прежде ждал ее доверия. Губы его касаются виска, щеки, лба. От ее волос пахнет солью и ветром. Драконий Камень приходит вместе с ней, оседает песком на плечах, остается в каждом вдохе. Волосы ее рассыпаются по покрывалу морской пеной, и Эймонд впервые позволяет себе странную, почти опасную мысль. Она тут по своей воле. Висенья берет ладонь его в свои руки, медленно раскрывает пальцы, проводит по тонкому рубцу, оставшемуся после той ночи, когда кровью на белой простыне избавил ее от страха. Смотрит внимательно. Его руки поднимают ее нижнее платье почти до бедер. Склоняется туда, где на молочной коже алым шрамом помечена общая тайна. Надолго задерживает взгляд, будто запоминает его, прежде чем осторожно касается губами рубца. Висенья вздрагивает всем телом. Пальцы сами находят его плечи, притягивают ближе. Жар разгорается под кожей, точно в ней, наконец, проснулся дракон. Его руки осторожно ложатся на тело Висеньи. Она касается своим лбом его лба, после прячет лицо у шеи и едва слышно шепчет: – Ao iderēptan. Эймонд отвечает молчанием, крепче тело ее к себе прижимает. Висенья больше не сдерживает ни вздоха, ни стона, тянется к нему, не отталкивает. Морем не потушить огонь дракона.