Ливень и лучик

Всё было безнадёжно. Жизнь была сравнима с уныло-серой стеной ливня, в котором вместо капель воды были грязные капли мелких неудач. Я шагал по лужам унижения и промок насквозь. Дрожал тоненьким осиновым листом. Вокруг меня яростно бушевали ветра, в которых я отчётливо слышал насмешливые голоса, утверждавшие, что я черезчур наивен для лиса. Я прекрасно знал об этом и я терпел это. Вместо того, чтобы остановиться, я упрямо двигался вперёд по лужам из грязной оскорбительной воды, даже не пытаясь смахнуть капельки промахов с окоченевших щёк. А может, то были мои собственные слёзы? Я сам не до конца понимал. Я просто шёл сквозь пелену дождя в надежде найти в конце пути мягкий, тёплый успокоительный свет. Но вдруг будто-бы грянул гром и сверкнула яркая вспышка молнии, что прорезала своими косыми ветвями тёмно-серое небо. Я сказал молнии, что, не смотря ни на что, не буду врать. Я буду жить по правде. И тогда, от меня отвернулись все. Я сам вырыл себе яму, и я понимал, что рою её. Но грубые, колючие слова от семьи и от друзей были очень неприятны. От этих слов у меня жгло глаза. Пожалуй, единственным, кто тогда пытался мне помочь, была моя дорогая любимая мама. Но она была зачастую очень занята: всё же, пять детей: а это значит, пять порций вкусного ужина, пять скандалов, пять утёртых сопливых детских носов в день. Я-то ясно вижу, какая у меня мама: тощая, всё время нервная, эмоциональная, постоянно возносит костлявые кисти рук к небу. А отпрысков своих она любит. Если что-нибудь с ними случается, по женской впалой щеке снова побежит тонкая, серебрянная мокрая стрелка, - как прозрачные капельки дождевой воды бегут по стеклу. Зачем же мне разбивать хрупкое сердце мамы? Папа говорит, что "у неё нервы..." Пусть мама не тревожиться. Пусть отцу больше не прийдётся доставать успокоительные. Я ничего никому не расскажу. Я решил убежать из дома. Изначально, я хотел спрыгнуть с Очень Крутого Обрыва, (так его называли м̶о̶и̶ д̶р̶у̶з̶ь̶я̶ зайцы) но я трусливо отбежал от края, лишь только взглянул вниз, в заросли терновника с шипами, - острыми, длинными, как иглы ежа. Спотыкаясь о камни, я брёл туда, куда вели меня измученные ноги, изредка разбавляя давящую на уши тишину разговорами со своим Эхом. Я хотел лишь одного - просто поскорее испустить дух от голода. И пусть нашли бы на земле мои засохшие кости, обглоданные шакалами! Хотя, нет... Нет-нет! Нельзя, чтобы их нашли... Тогда мама совсем умрёт от горя... Надо уйти далеко от родной норы, чтобы со спокойной душой умереть, лишиться никчёмного существования вдали от бывших друзей и семьи. И тогда... В моей жизни появилась ты, словно нежный, золотистый лучик солнца пробил себе путь через заросли рычащих тёмных туч. "Образ твой, и все его оттенки Я навеки в памяти унёс: Жёлтый пух, и тонкие коленки, Чистый голос, мягкий рот, и нос." Я не буду подробно описывать историю нашего с тобой внезапного знакомства: скажу лишь, что этот день был счастливейшим в моей потускневшей жизни. Я уже не хотел умирать: ради тебя, мой солнечный лучик, я был готов продолжать жизнь. Переливчатым ручьём звенела твоя тонкая, непринуждённая речь. Я очень люблю, когда ты говоришь, пускай даже самую несуразную на свете глупость. Ты была похожа на большой одуванчик: тонкое тельце и большая, жёлтая, кучерявая голова. Я люблю одуванчики. В них сразу хочется зарыться носом, чтобы уловить дивный, горьковатый аромат пыльцы. О нет, нет. Глупо, низко, неправильно сравнивать тебя с простым одуванчиком. Одуванчиков в лесу пруд пруди, особенно летом. А ты на свете такая одна, особенная. Словно... Размышляя об этом, я посмотрел вверх и меня осенило. Солнце! Ты - моё солнце. Солнце одно, и ты - одна, Тутта Карлсон, первая и единственная. "Дорогая мама, не сердись на сына, В нём играет что-то, но не баловство: Есть у сына тайна цвета апельсина, Или даже Солнца, Солнца самого." Я много времени не мог понять, что же мне напоминают твои волосы. Но как-то раз во мне что-то щёлкнуло: у мамы тоже кудрявые волосы. Только они рыжие, кокетливые и тугие, будто установленные в каком-то едином общем порядке. А у тебя кудри дикие, свободные, замысловатые и вычурные. Никакого строгого порядка и мне это нравится! В этом вся ты: наивная, добрая и ещё не подправленная жестким миром рамок и правил. Недавно, на прогулке, во время очередной нашей несуразной, бессмысленной беготни, началась гроза. И снова ливень. Да, он определённо походил на то, что когда-то было в моей юной, неокрепшей душе. Только тогда в общем мире было солнечно. А сейчас всё было ровно наоборот - гроза была везде, но в душе у меня было сухо и тепло, - ведь рядом была ты... И, я помню, ты прижалась ко мне, обвив тонкими ручонками мои жидкие плечи. Никогда не боялся грозы, - как можно её бояться!? Это же глупо! Но я всё же нежно прижал тебя к себе, зарыв острый подбородок в зарослях твоих кудряшек. Но то были не терновые страшные кусты, на которые я испуганно взирал с Обрыва, - нет, то были жёлтые душистые розочки. Очаровательные, простые цветочки. Повсюду гремел гром и лил дождь, но твои руки, словно лучики солнца, согревали меня изнутри. И, обнимая тебя в ответ, я мысленно говорил тебе: - Милая Тутта, моя ясный лучик солнца, я так тебя люблю... И, может быть, внутри твоей пушистой головки тоже закралось что-то подобное? Надеюсь, ты ответила: - Я тоже тебя люблю, Людвиг...