Моя любимая беглянка

      В подземелье всё так же мрачно и сумрачно, а заточённая в нём принцесса не собирается изменять себе даже в день своего рождения. Смотрит на меня волком, пока я, по традиции исполняющий роль стерегущего прекрасную пленницу дракона, с нескрываемым злорадством докладываю ей о любовных похождениях шута, которого она по необъяснимой для меня причине возвеличила до принца на белом коне.              — Прекрасно! Он молодой красивый мужик, ему надо трахаться, — незамедлительно осаживает меня моя неподражаемая принцесса, с королевским великодушием даруя индульгенцию недоскорбившему по ней возлюбленному. То ли прячет от меня истинные эмоции, то ли говорит искренне, но я покорно сдаюсь и более не пытаюсь воззвать к ее благоразумию. Она отбирает у меня свой подарок — кровь доставучего и неверного, до сих пор необъяснимо незабытого ею, переданного мне на попечение без моего согласия питомца Серёженьки. Внимательно наблюдаю, как именинница приступает к праздничной трапезе, и с сожалением признаю́, что моя негласная попытка протянуть пленнице руку помощи потерпела неудачу — после первого же глотка Оля убирает от лица пакетик с кровью и характерным жестом страдающей токсикозом женщины зажимает ладонью рот.              Будущую маму опять мутит. Я искренне надеялся, что обманом добытая мной отцовская кровь чудесным образом сможет «задобрить» и утихомирить чудесным образом зачатого ребёнка — гремучую смесь великих и ужасных Ольгиных генов и сомнительного генофонда «осчастливившего» её беременностью любвеобильного лохматого панка. Мне хочется помочь Оле, поддержать, успокоить, вселить уверенность, что я найду способ справиться с её недомоганием, обнять, заверить, что беременность не длится вечность. Я уже раскрываю рот, чтобы утешить Олю гарантиями благополучного разрешения от бремени, но вовремя спохватываюсь, понимая, что она примет сострадание за оскорбительную жалость, вновь напускаю на себя вид равнодушного к происходящему доктора и говорю совсем не то, чтó хотел и собирался сказать.              — Тебе плохо, оттого что происходит гормональное перестроение, — бесстрастно произношу я, а Ольга предсказуемо срывается и отбрасывает прочь пакет с драгоценной Серёжиной кровью.              Как никогда я благодарен судьбе и лично главе хранителей за то, что дозволенные нам с Ольгой свидания сведены к минимуму и длятся не дольше десяти минут. В последние наши встречи я чудом выдерживаю её обращенные на меня презрительные взгляды. Скрепя сердце терплю взгляды, обвиняющие во всех смертных грехах. Абсолютно не переношу взглядов умоляющих. Когда пленница снисходит от злой иронии до просьб, я всерьёз ощущаю себя её палачом. Она ещё не унижается, не падает передо мной на колени, не предлагает себя в обмен на свободу. Сохраняющая видимость горделивого спокойствия, наводящая оправданный ужас на своих охранников и от души окатывающая редких посетителей ледяным презрением Ольга держит лицо, и я не в шутку готов воспеть восторженные гимны силе её характера. Вот только по её подрагивающим пальцам, срывающемуся хриплому голосу, исполненному отчаянья взгляду легко читается, что ещё чуть-чуть, одно неловкое движение, и мой стойкий оловянный солдатик переломится пополам.              — Мне плохо, потому что я здесь! Я не вижу солнца! Я не вижу ничего, кроме этих ублюдочных рож в очках! — вторит пленница гнетущим меня мыслям. Одиночное заключение сказывается на её психике, как бы мне, привыкшему иметь дело с непробиваемой и непотопляемой Ольгой Анваровной Воронцовой, ни хотелось уверить себя в обратном. Беременность подточила её здоровье. Условия, в которых содержит Костик свою особо опасную заключённую, сломили ее дух, как бы ни хорохорилась Ольга перед своими мучителями. Я замечаю лихорадочный блеск в покрасневших глазах, как будто потускневших в окружающем её вечном полумраке давящего даже на мои нервы каменного мешка. Не хочу, но вижу — Ольга не просто взвинчена, она дошла до предела терпения, полыхнёт — только поднеси спичку!              — Ольга, тебе нельзя нервничать, — пытаюсь я стать для неё голосом разума, делаю глубокий вдох, призываю всё свое самообладание, гоню прочь неуместную жалость, запрещаю себе поддаваться эмоциям, хладнокровно подавляю чувство вины. Голова должна быть холодной, а сердце — выдолбленным из камня, точно мантру повторяю я про себя. Но аутотренинг помогает ровно до момента, как звенящую непрестанным электрическим гудением тишину клетки нарушает сочащийся ядом голос Ольги.              — Да, ты прав, это же может навредить будущему ребёнку. А я очень люблю своего будущего ребёнка, — норовит она укусить в самое больное. Бередит вовсе не заледеневшую душу и не желающее каменеть сердце. Я убеждаю себя не поддаваться на провокации, не оборачиваться, прокричать во весь голос избавляющее от проблем волшебное заклинание «Я выхожу!», но послушным агнцем на заклание разворачиваюсь к истязательнице моего разума. Поворачиваюсь на её голос, потому что не могу не повернуться. В лучах моего внимания прирождённая актриса оживляется, приосанивается, наливается злорадной, противоестественной радостью, и я обреченно понимаю, что на этот раз мне не избежать роли почётного зрителя очередного перформанса своей — господи-боже, вот уже восемьдесят лет как бывшей! — жены.              — Как же я могу его не любить? — восклицает Ольга, откровенно счастливая, что сумела подобрать ключик к моему душевному равновесию. — Ведь как только он родится, я умру.              Не сводя с меня воспалённых глаз, она разыгрывает дешёвый спектакль, приближает всё ещё плоский живот на опасно близкое расстояние к решётке под электрическим напряжением и довольно хохочет над моей предсказуемой реакцией, когда я срываюсь, чтобы оттащить её прочь от потенциально-смертоносной угрозы.              — Прекрати эту истерику! Хватит, не надо! — вполне искренне тешу я её самолюбие, сознавая, что единственной Ольгиной целью было вывести меня на эмоции, но не могу перестать представлять её падающей на пол клетки под воздействием сильнейшего удара электрическим током. У меня не было шанса сохранить хладнокровие, ибо я уже становился свидетелем безобразной сцены, когда, выйдя из себя, всем телом она кинулась на решетку под напряжением и с едва не сведшим меня с ума оглушительным треском отлетела на метр назад, ударившись спиной о покрытый неуместно-нарядным ковром деревянный пол. Тогда она не потеряла сознание, но заставила меня изрядно занервничать. Я не мог не признать, что смиренно дожидаться окончания девяти месяцев, отпущенных природой на вынашивание ребёнка, невозможно и преступно. Ольгу следовало вытащить из медленно убивающего её подвала — любой ценой и как можно скорее, а дальше — предоставить деду самостоятельно разбираться с его жадными до крови и зрелищ хранителями. Вот только я понятия не имел, как это сделать, чтобы не навредить ни одному из нас. Разумеется, я мог покрыть себя славой и на годы вперёд заслужить благодарное восхищение женщины, к которой так до сих пор и не охладел. Для этого всего-то и нужно было в одну из ночей спуститься в подвал, прикусить охранника и явить себя пленённой принцессе в образе героического спасителя. Ничего иного в голову не приходило, и, к сожалению, я хорошо понимал, что прямым следствием моего «героизма» станет поставленный на вольготной жизни «Жанываныча» Дешамова жирный крест. И без того лютующий по отношению к нам Костик не простит вампирского самоуправства. Ему нужна была голова одного из нас, чтобы отнюдь не фигурально огнём и кровью доказать перед своими холуями легитимность унаследованной им власти. Вот только готов ли я всерьёз предложить свою жизнь в обмен на помилование Ольги? И кто в таком случае поможет ей пережить последние триместры беременности и дамокловым мечом нависшие над нами роды? Была ли права Ольга, завершая каждый мой визит к ней обвинением в трусости? За чью жизнь я боюсь больше? За свою или за её? Эти роящиеся в голове, увы, вовсе не риторические вопросы, пугали меня, но куда страшнее оказалось получить на них однозначные ответы. «Ты права, называя меня трусом, моя хорошая, — хочу, но трушу сказать я, глядя в вызывающе красивые глаза женщины, которая, сколько я себя помнил, ожидала от меня много большего, чем я мог или готов был дать. — Твой покорный слуга — ничем не примечательный конформист, дрожащий за свою скромную жизнь и свободу. Тихо и со вкусом наслаждающийся непритязательными радостями дарованной ему вечности. Героизм? Не по адресу, дражайшая принцесса. Я прагматик и фаталист, привыкший, что проблемы разрешаются сами собой с течением времени, бесконечным запасом которого я располагаю уже более двухсот лет». Я не привык прилагать усилия за пределами больничных ворот, не был склонен к риску и самопожертвованию, а ситуация с Ольгой требовала немедленного и радикального во всех смыслах этого слова решения. Мне не доставало безбашенной доблести, свойственной героическим мужам, воспетым литературой и кинематографом. Пленённая принцесса нуждалась не в ежедневно и рутинно навещающем ее докторе, а в друге, соратнике, настоящем герое, готовом не просто за неё постоять, но и в буквальном смысле слова рискнуть за её свободу головой. Ей требовался рыцарь-спаситель, а не трясущийся за собственное благополучие лекарь-предатель.              Я не желал Ольге страданий и далеко не сразу осознал, что мои утопические воззрения на её заключение под стражу с высоты прожитых нами четырёх месяцев отдавали непрошибаемым эгоизмом на грани с садизмом. Выбив для пленницы возможность по её вкусу обустроить с первого взгляда шокировавшую меня клетку — жуткий и омерзительный выкидыш инженерной мысли, я не задумывался о том, как беременная Ольга будет переносить долгое по человеческим, но вовсе не по вампирским меркам заточение. Несколько месяцев за решёткой с позиции «вечной жизни» виделись мне сущей мелочью, ерундой, недостойной внимания. Я волновался о сохранности плода и, грешным делом, радовался, что Ольга ограничена в передвижении и полностью находится под моим врачебным — и не только! — контролем. С самого первого дня я убеждал Ольгу держать себя в руках, не рисковать понапрасну беременностью, а, следовательно, и своей жизнью. От сохранности ее деликатного положения зависела выданная ей хранителями отсрочка казни. Я боялся и думать о том, смог бы я отбить у них Ольгу, если бы беременность окончилась выкидышем. Не задаваясь вопросом, а хотела ли она этого ребёнка, я полагал, что мы свели риски для её здоровья к минимуму. Уповая на благоразумие пленницы, я рассчитывал на то, что она «сдюжит» месяц-другой, пока мы с дедом и Анной не разродимся планом её освобождения, пособирает пазлы, перечитает привезённые мной любимые книги, будучи превосходной швеёй, посвятит себя созданию приданого для будущего младенца. Мне казалось, ей было, чем занять дни и бессонные вампирские ночи, но я не учёл Ольгиного свободолюбивого, деятельного характера, хрупкости перестраивающегося под вынашивание малыша организма, не представлял, насколько негативно скажется на ней отсутствие прогулок, общения с людьми и элементарных человеческих удобств.              Незаметно для меня моя заточённая в подземелье принцесса сходила с ума от одиночества и навязчивых страхов скорой и неминуемой смерти. Вместе с приближением срока родов всё более реальной угрозой становилась объявленная Костиком дата казни. При вынесении смертного приговора глава хранителей был безжалостно твёрд и лаконичен. «Проведём церемонию через двадцать четыре часа после рождения ребёнка», — объявил он в самом начале Ольгиного заключения, когда не без помощи шокеров им удалось запереть в клетке пленённую «бешеную вампиршу». «Мы же не изверги, — добавил Костик и гаденько захихикал. — Всем известно, как важно в первые сутки после рождения обеспечить общение матери и ребёнка. Поэтому, Ольга Анваровна, не переживайте понапрасну. Вы успеете насладиться материнством». Но даже тогда, заглянув в не дрогнувшее ни единым мускулом лицо Ольги, я не допустил и мысли, что она воспринимает слова зарвавшегося маменькиного сынка всерьёз. Мне и в голову не могло прийти, что для неё отсрочка вынесенного смертного приговора не являлась синонимом спасения, а виделась растянутой во времени пыткой. У меня самого не было сомнений, что по истечении девяти месяцев всегда благоволящие мне Небеса непременно расщедрятся на возможность не только освободить дорогую мне пленницу, но и снять с неё все обвинения. Я не ставил себя на её место, не думал о том, что из-за решётки под электрическим напряжением реальность видится иначе, чем из уютной спальни или врачебного кабинета. Всё своё внимание я сосредоточил на физиологических изменениях, происходящих с организмом моей беременной пациентки. Ольгу мутило, Ольгу тошнило и однажды вырвало в моём присутствии, но на просьбы и требования предоставить заключённой возможность посещать ванную и туалет мне всякий раз отвечали грубым и категоричным отказом. Когда же я попытался устроить скандал, нас с Ольгой заставили отойти в угол клетки и повернуться спиной к двери. После затянувшейся паузы мы услышали металлическое громыхание, и, обернувшись, я увидел стоящее на полу алюминиевое ведро и видавшую виды тряпку. Моя обожаемая пленница сделала вид, что происходящее ничем и никак её не касается, а я засучил рукава, опустился на корточки и, окунув тряпку в воду, стёр с ковра следы Олиного «конфуза», не остановился на достигнутом и попытался хорошенько протереть полы от скопившейся за месяцы пыли, но только развёл грязь и характерный "амбре". Воды в ведре было на самом донышке, но Ольга была бы не Ольгой, если бы не воспользовалась предоставленным шансом на побег. Обогнав меня, она попыталась плеснуть на генератор, но из-за слабости пролила воду на злосчастный пол, сведя мои потуги в уборке на нет. Кроя нас почём зря, охранник велел мне забрать тряпку с ведром и выметаться, пока он не расчехлил шокер и не вызвал подмогу. Испугавшись, что они причинят вред Оле, я подчинился и, не соблюдя ритуала прощания, оставил её одну. Но даже тогда я не задумался о том, как пережитое унижение отразится на психике женщины, которую знал больше ста лет. Я всё ещё верил в истинность отстранённого спокойствия, которое она, годами пестовавшая чувство собственного достоинства, достоверно демонстрировала в каждое моё посещение её тюремной камеры. А если по-честному, до первой памятной Олиной истерики я не воспринимал подвал «мамкиного Костика» настоящей тюрьмой. Да, свобода передвижения Ольги была ограничена прутьями решётки под электрическим напряжением, но у неё оставался я, любые книги и развлечения, которые она могла пожелать, её не били, не истязали, не лишали пищи. Я искренне полагал, что моя дорогая пленница понимает, что следует смирить гордость и подождать спасения, но как же сильно я заблуждался! Чтобы я осознал, как всё это время Оленька была далека от смирения, меня нужно было шарахнуть мордой об стол, а точнее — всё той же мордой об облицованную обшарпанной плиткой стену.              Олин срыв случился около двух недель назад. В один из моих ничем не отличавшихся от множества предыдущих визитов в клетку она нарушила привычный нам ритуал прощания, неожиданно прижалась ко мне всем телом и горячо зашептала на ухо: «Дёрни его за плечо, когда он будет закрывать дверь. Прикуси. Открой дверцу клетки. Ты же на моей стороне? Я не хочу умирать!» «Ольга, о какой смерти ты говоришь? Мы же всё обсудили, когда…», — удивлённый не столько словами, сколько действиями пленницы, я попытался воззвать к её благоразумию, но она прервала меня, отклонилась назад и требовательно заглянула в глаза. «Ты на моей стороне?» — повторила вопрос Ольга, слегка повысив голос, а я впервые понял, что не знаю ответа на этот простой и прозрачный со всех сторон вопрос. Если я на её стороне, то почему покорно исполняю волю её будущих палачей? Как смог позволить хранителям увести Ольгу из нашего дома и, словно опасное животное, запереть в клетке, не имеющей и намёка на приватность? Планирую ли помогать ей вне собственных радужных фантазий? Задумывались ли о спасении колючей, словно ёжик, паршивой овцы нашей семьи дед и Анна? Ни на одном семейном совете мы не обсудили вопрос грядущей казни непутёвой «родственницы». Вместо поддержки и вменяемого плана освобождения ежедневно я приносил Ольге пакетики с кровью и новое разочарование. И вот он, главный вопрос дня: чем мне оправдать свое бездействие и отказ помочь в уже ею спланированном побеге? «Конечно, на твоей, но…», — пробормотал себе под нос я, но Ольга предсказуемо не дала мне договорить. «Докажи. Дёрни его за плечо. Прикуси. Открой дверцу. Дай мне выйти». Глядя на неё, уверенно повторяющую последовательность действий, я наконец осознал, как долго она вынашивала этот лишь на первый взгляд нехитрый план. Сколько раз представляла себе наш разговор. Как часто проигрывала в голове сцену своего побега. Здесь не курорт для беременной вампирши, пронеслось в моей голове, пока Ольга ждала моего ответа. Несмотря на наличие врачебной помощи, книг, шитья и пазлов, это тюрьма для приговоренной к смерти узницы, и после рождения малыша хранители не отпустят молодую мать с миром. Оля не играет и не переигрывает, она на самом деле боится смерти, с искренним изумлением понял я, глядя на её некрасиво скривившийся от напряжения рот. Она одна, чувствует себя брошенной, преданной, ждёт не приближения родов, а срока казни. Рождение ребёнка для неё сопряжено с потерей благословенной вечности. О каком «приданом для младенца», чёрт возьми, я думал?! Ей, вконец отчаявшейся, не дождавшейся помощи ни от одного из членов семьи, было не до развлечений, шитья пинеточек и предложенной мной гимнастики для беременных. Влюблённая в жизнь, ненавидящая саму концепцию смерти, Ольга не могла не сосредоточиться на поиске способа избежать казни. Стоило ли спрашивать, почему она так долго ждала, чтобы задать мне вопрос, на её ли я стороне? Не потому ли, что заранее знала ответ и оттягивала во времени момент неизбежного разочарования?              «Ты просишь невозможного», — с удивлённым отвращением услышал я собственный голос. Не извинился. Не поспешил убедить Олю, что нам следует подождать более подходящего момента. Ни словом не обмолвился о том, что семья готовит свой план её вызволения из плена хранителей. С необъяснимым для себя равнодушным спокойствием я выкрикнул пароль к собственному освобождению. «Я выхожу!» — во всеуслышание громыхнул я и не сразу заметил, как изменилось выражение лица Ольги. Сжав губы в тонкую линию, будто гипнотизируя, она уставилась на медленно открывавшуюся для меня дверцу, как вдруг стрелой сорвалась с места, оттолкнула меня с дороги и выскочила из клетки. К большому сожалению для нас обоих, она переоценила свои силы и, с нескольких попыток попробовав высадить отделявшую ее от вожделенной свободы тяжеленную обитую железом дверь, признала поражение полным отчаяния воплем — нутряным, пробирающим до мурашек, больше похожим на звериный, чем человеческий. Напуганный её срывом, я подбежал к ней — то ли желая обнять, то ли попытаться уговорить не будить лихо и успокоиться. В то же мгновение Ольга круто развернулась ко мне, с нечеловеческим рыком до боли стиснула мои плечи и с грохотом впечатала лицом в стену. Чудом я устоял на ногах. Потрясённый я повернулся к ней, растерявшей человеческий облик, и застыл в шоке от увиденного. Опустившись на колени перед ненавистной дверью, она жалобно поскуливала и, ломая ногти, словно одержимая, царапала железную обивку. Никогда прежде, даже в самые беспросветные для нас и страны времена, я не видел Ольгу в таком состоянии. Женщины, в которую я когда-то влюбился, как будто не стало. Ею владела единственная, довлевшая над всем прочим потребность — выбраться на свободу, любой ценой, не считаясь с жертвами, сокрушить последнюю удерживающую её в подвале хранителей преграду, не рефлексируя, убить любого, кто встанет у неё на пути. Она ещё не примирилась с неудачей, её мозг, как будто желая уберечь Ольгу от нервного потрясения, отказывался принять реальность. Осторожно приблизившись, я тихонько позвал её по имени и невольно отшатнулся, когда она обернулась, окинула меня пугающе пустым взглядом, издала глухое звериное рычание и оскалила клыки. В Олином лице не было ни кровинки, в покрасневших от непролитых слёз глазах я не разглядел проблесков разумного узнавания, отступил ещё на шаг и, споткнувшись о саквояж, едва не упал. Всё ещё в состоянии аффекта Ольга с пущим рвением вернулась к прерванному занятию, а я, потерянный, наконец прочувствовавший боль и отчаяние той, кого однажды поклялся любить и оберегать отведённую нам двоим бесконечность, беспомощно всплеснул руками и замер над ней долговязым чучелом. Добавляя сюра в и без того абсурдную ситуацию, из-за двери нас осыпа́л проклятиями и витиеватой нецензурной бранью Ольгин охранник. Больше всего на свете мне хотелось сбежать, вырваться из методично убивавшего в моей Оленьке остатки человечности подземелья, надышаться свободой, навсегда позабыть о заменивших ей небо и солнце сводчатых потолках, опасных решётках и раздражающем электрическом гудении. Я не хотел видеть Олю такой — сломленной, жалкой, тень от тени себя прежней, не хотел, но не чувствовал себя вправе отвернуться и не смотреть. В кровь сдирая пальцы, она продолжала неравный, обречённый на поражение бой с дверью, изредка бросала на меня взгляды — уже осмысленные, всё понимающие и оттого для меня ещё более мучительные, непереносимые, не обвиняющие, не умоляющие, заглядывающие в самую душу, цепко выискивающие нелицеприятную правду, которую я пытался утаить даже от самого себя. В Олиных глазах я был и не мог не быть предателем, разменявшим её жизнь на собственное удобство. Своей семьёй я выбрал не её — ту, кому десятилетиями клялся в вечной любви, а Анну и деда, поставил во главу угла их благополучие, безжалостно, походя пожертвовал Ольгой, как ничего не значащей пешкой. Нуждаясь во мне, как никогда прежде, она с отрезвляющим изумлением обнаружила меня, стоящим по другую сторону баррикад. Я был рядом, оставался её единственной связующей ниточкой с миром, но заботился не о ней самой, а о сохранности вынашиваемого ею плода, как если бы она превратилась для меня из женщины, которую я пусть некогда, но любил, в бездушный инкубатор. Я кормил её, регулярно осматривал, лишь изредка заговаривал на отвлечённые темы и не обещал спасения. Ненамеренно, но я, оберегая собственные чувства, не только отказывался замечать душевную боль своей подопечной, но и как будто расчеловечивал её, сведя к одной единственной функции — деторождению. Не скрываясь, терпел десятиминутную ежедневную повинность и с облегчением убирался восвояси. Вместо вопроса: «Как ты сегодня?» спрашивал: «Как ты себя чувствуешь?», имея в виду исключительно состояние здоровья узницы и отметая её попытки заговорить на действительно наболевшие для неё темы. Мне было стыдно и страшно смотреть на результат своего четырёхмесячного бездействия и, распалив себя до наивысшей степени отчаяния, я уже готов был присоединиться к Ольге — царапать дверь, пытаться высадить её, биться и биться о неподдающийся металл, пока не вдохну полной грудью свежий и пьянящий воздух свободы. «Иуда. Супостат», — вдруг услышал я обдавший меня ледяным спокойствием голос Оли. Больше не сказав мне ни слова, она оттолкнула от себя мои руки, с усилием, но самостоятельно поднялась на ноги и, старательно отводя глаза, медленно, сгорбившись, словно растеряв последние силы, вернулась в свою «звериную» клетку. С неприятным металлическим скрежетом дверца тут же пришла в движение. С содроганием я смотрел сквозь решётки на лишившуюся привычной выправки Олину спину, отдавая себе отчёт в том, что больше не сумею, успокаивая совесть, преуменьшать разрушающее воздействие на психику этой самой что ни на есть настоящей тюрьмы и обесценивать страдания заточённой в неё узницы. Я хотел с ней заговорить, заверить в своей благонадёжности, но не смог подобрать хоть сколько-нибудь убедительных слов. Не раздеваясь и не скинув обувь, Ольга забралась в постель и отвернулась, а я наконец услышал звук проворачивающегося в замке́ ключа.              С облегчением я выбрался из подвала, на ватных ногах добрёл до цветущих кустов шиповника, где, неизящно согнувшись в три погибели, выблевал весь без остатка свой кровавый завтрак. Впервые я задумался о том, что ситуация может не сложиться в нашу пользу. Если мы ничего не предпримем, через сутки после родов Ольге на моих глазах отсекут голову. Смогу ли я остаться пассивным наблюдателем казни единственной своей обращённой, женщины, без которой я не мыслил существования? Согласится ли Константин обменять одного проштрафившегося вампира на другого? Решусь ли я отдать свою жизнь за жизнь Оли? Ещё больше мне хотелось узнать, чтó произошло бы, если бы я поддался уговорам и на самом деле дёрнул охранника за плечо, прикусил его и открыл для пленницы дверцу клетки. Каким она рисовала для себя продолжение плана побега в случае успешной реализации первой его части и нашлось бы в нём место для меня? Или, вырвавшись из казематов, она поспешила бы упасть в объятия непристойно юного любовника, в её отсутствие превратившего непостижимо доставшийся ему «по наследству» Олин особняк в притон? Смог бы я без сопротивления уступить свою неугомонную, сумасбродную Оленьку мальчишке, которому посчастливилось исполнить мою мечту и зародить жизнь в чреве вампира? Множившиеся в голове безответные вопросы раздирали на части черепную коробку, и, устав от обилия негативных мыслей, я поступил с ними так, как привык за долгие годы жизни «разбираться» с проблемами, доставлявшими мне неудобства, — предоставлял времени разрешать их без моего участия. Я отложил решение Олиного вопроса на потом. Свыкся с её враждебным настроем, не реагировал на провокации и с бесстрастным смирением принимал ежедневные обвинения в трусости и предательстве.              Будто подслушав мои мысли, именинница устремляется ко мне, чтобы соблюсти сложившуюся за последние недели традицию и убедиться, что «Иуда» и «супостат» по-прежнему жалок, жесток и не изменяет себе в трусости.              — Жан, милый, вытащи меня отсюда, — произносит заученный текст Ольга. Без особой надежды, но с присущими моей любимой принцессе напором и яростью. — Убей этого идиота за дверью. Убей их всех. Ну, подкупи. Сделай хоть что-нибудь.              Наш повторяющийся день за днём диалог набил оскомину. Без выражения, не вдумываясь в слова, я проговариваю свою каждодневную реплику-отповедь.              — Ты просишь невозможного, Оль, — шелестит мой голос, и с пугающим фатализмом я признаю́, что почти дозрел, чтобы ошеломить принцессу согласием. Я устал потворствовать Олиным церберам и искренне хочу не просто увидеть, как в потухших глазах обожаемой пленницы вспыхивает благодарная радость, но и собственноручно эту радость разжечь.              — Какой еще ответ можно услышать от труса?! Двухсотлетней выдержки, — катком прокатывается по моему самоуважению и разыгравшейся фантазии Ольга. Торопится отойти от меня, как будто ей становится непереносимо дышать со мной одним воздухом, поворачивается спиной — горделивая, несломленная, желанная. Готовясь уходить, я окидываю взглядом точёную фигурку женщины, к которой невзирая на мое вялое сопротивление перестало подлаживаться прилагательное «бывшая».              — Я выхожу! — выкрикиваю я, с сожалением констатируя, что мне не удастся так же просто сбежать от собственных мыслей и от окончательно вышедших из-под контроля чувств и желаний. Наивные попытки скрыть правду от самого себя предсказуемо провалились. Изначально мне не следовало брать на себя обязательства помогать бывшей супруге. Предвидя опасность неминуемого сближения с небезразличной мне, как и годы назад, женщиной, я должен был возложить заботы об узнице на деда или Аню, но я не смог отказать себе в удовольствии — и вовсе не сомнительном, как я исправно жаловался домочадцам — получить неограниченный доступ к Ольге. Так долго, как мог, я отказывался признавать очевидное. Я ходил к ней не из чувства долга и вовсе не как врач к беременной пациентке. Я ходил к ней, потому что хотел. Избаловал самого себя возможностью видеть Ольгу по первому пожеланию, в любое время дня и ночи. Стал зависим от наших встреч, точь-в-точь как её Сергей от прописанных мною «таблов». С мазохистским упрямством снова и снова я шёл на абордаж своего вечного бастиона, прятал эмоции, притворялся, сбегал при малейшем намёке на ответный интерес со стороны моей своенравной и неприступной принцессы, но, оголодавший за десятилетия разлуки, не мог насытиться нашим общением и всякий раз возвращался за новой дозой своего наркотика, отчаянно стараясь не выглядеть в Олиных глазах побитым псом с поджатым хвостом. Бессонными вампирскими ночами я возвращался к событиям дня, до деталей, до взмаха ресниц, поворота головы, язвительной полуулыбки вспоминал последнюю нашу встречу, с необъяснимой одержимостью проигрывал в голове каждое сказанное в мой адрес жестокое, ранящее слово. Мысль о том, что несмотря ни на что, она ждёт меня и не ради пакетика крови, нелепым юношеским румянцем расцветала на моих обычно бледных щеках и отдавалась внизу живота позабытым трепетом. Я был единственным, кто скрашивал одиночество прекрасной пленницы, служа живым доказательством того, что её не списали со счетов, она всё ещё часть опостылевшей ей вампирской семьи. Я хорошо понимал, что мои визиты не просто развлекают Ольгу, но подспудно внушают надежду на счастливый исход из доводящего её до иступлённого отчаяния подземелья. Возможно, она предпочла бы в качестве визитёра кого-то другого, но, на моё счастье, ей не оставили выбора. С течением времени Ольга привыкла к моим посещениям и начала извлекать из них максимальную для себя пользу. Со мной можно было говорить, просить об одолжениях разной степени выполнимости, получать весточки от горюющего по своей утрате Серёженьки, узнавать новости «с воли», с наслаждением пикироваться, словно в старые-добрые времена, соревнуясь в остроумии, забавляться всякий раз удачными попытками вывести меня из равновесия, неустанно провоцировать, вольно или невольно очаровывать пресловутыми женскими «штучками», которые, как бы я ни притворялся, как бы горячо ни отрицал, действовали на меня всегда и безотказно.              Противно скрежеща, дверца приходит в движение, чтобы выпустить меня из клетки, а я, беззастенчиво воспользовавшись удачным случаем, пока Ольга развернулась ко мне спиной, не могу побороть искушение вдоволь полюбоваться моей протеже. Восхитительной, маняще близкой, более, чем когда-либо, недоступной. Хочу, но не нахожу в себе сил стряхнуть с себя наваждение. Будто приворожённый, взглядом я скольжу по соблазнительным изгибам когда-то изученного до крошечной родинки силуэта, представляя, как касаюсь губами обнажённого участка молочно-белой кожи над кружевами платья. Внезапно мне становится душно и нечем дышать, как будто из Ольгиной камеры выкачали весь воздух. Перед глазами, словно на старой киноплёнке, мелькают сцены былой близости, с разъедающей душу горечью я вспоминаю, как ещё будучи человеком Оленька любила проявления моей нежности, как смешно морщила носик от удовольствия и с трогательной доверчивостью подставляла к моим губам беззащитную шею. Бесстрашно подставляла даже тогда, когда узнала о том, кто я, и своими глазами убедилась, с какой лёгкостью вампир может убить высокого и тучного взрослого мужчину. Выпить его досуха. Быстро. Безжалостно. А потом промокнуть губы платком, галантно поклониться и попросить принести пудру, чтобы скрыть от чужих глаз следы своего преступления. Я выдыхаю и делаю шаг в сторону выхода. Утерянного не вернуть, сколько бы сладостных воспоминаний и нелицеприятных тайн ни сберегла моя память. Отбрасываю прочь мысль о том, что наших с Ольгой тайн набралось бы не на одну вампирскую казнь, и заставляю себя вернуться в безрадостное настоящее. Мне нужно было думать наперёд, увезти Олю из города, прежде чем в голове маменькиного хранителя зародилась мысль о возмездии. Не спрашивая, не уговаривая, усадить её в автобус, в поезд, в самолёт, запихнуть в корзину воздушного шара — подходило любое средство передвижения. Мы уехали бы, улетели, навсегда растворились в одном из городов страны или мира. Радовались свободе, растили ребёнка и думать забыли бы о маленьком, смертельно опасном для нас городке в средней полосе России. Я сглатываю и старательно напускаю на себя невозмутимый вид. Я упустил шанс примерить сияющие доспехи спасителя прекрасной принцессы, моим утопическим мечтам не суждено сбыться. Если я не изменю тактику выжидания, не решусь вызволить Олю из надёжно охраняемой хранителями тюрьмы, нашу историю любви ждёт трагический финал.              По счастью, у меня ещё есть время, с натужным оптимизмом думаю я. Мысленно клянусь, что ни один волосок не упадёт с хорошенькой Олиной головки. Уже открываю рот, чтобы попрощаться, но, как всегда неожиданно, она срывается с места, обгоняет меня и, выскользнув из клетки, пытается укрыться от своего охранника, вжавшись спиной в стену.              В окошке на так и не поддавшейся Ольге железной двери появляется мерзкая рожа стерегущего её наглого, разожравшегося борова. Я сознаю всю наивность попытки Ольги укрыться от своего вездесущего цербера, но подыгрываю ей, не привлекаю внимания к беглянке, молча и со скучающим видом остановившись перед окошком. Мне хочется наглядно показать пленённой принцессе, что, пусть я ещё не дорос до роли благородного рыцаря, я ей не враг и всецело на её стороне. Однако Ольга вряд ли успевает задуматься о моих действиях и их причинах, потому что тюремщик, в какой уже раз не обнаружив охраняемую им заключённую в клетке, разражается злым ором.              — На место зашла! — отдаёт приказ распробовавшее власть на вкус ничтожество, и от его грубости по отношению к Оле у меня сводит зубы. Я собираюсь поставить зарвавшегося хама на место, но пленница опережает меня и здесь. Всем телом она бросается на окошко, заставив охранника отшатнуться от неожиданности. Не помня себя от ярости Ольга выпускает клыки и рычит так, что даже моя спина покрывается мурашками. Невольно мне становится жаль перепуганного рукоблудника по другую сторону злосчастной двери. Если бы Оля заговорила так со мной, боюсь, я начал бы заикаться.              — Сними очки, тварь! — грозно и звучно рокочет её голос. Мне не хочется представлять, чтó бы она сделала с жалким человечком, если бы между ними не осталось надёжной обитой металлом преграды. — Я хочу видеть твои маленькие дрожащие от страха свинячьи глазки!              — Доктор, пока она не зайдёт в клетку, я вас не выпущу, — доносится до нас из коридора, а я не могу сказать, что удивлён разумным решением Олиного тюремщика. Мужичок грубоват и туповат, но очевидно дорожит собственной шкурой.              — Ольга, мы всё это уже не раз проходили, — усталым голосом проговариваю я, прозрачно намекая на то, что, хочет она или нет, ей придётся вернуться в клетку. Я на самом деле не один раз становился свидетелем не блещущих изобретательностью и разнообразием попыток пленницы вырваться на свободу, а потому хорошо представляю себе дальнейшее развитие событий. Спокойно дожидаюсь, что она как обычно отыграет назад, нашлёт на меня и охранника очередное высокопарное проклятие, может быть, зашвырнёт чем-то тяжёлым, попавшимся под руку в решётку под напряжением. Приготовившись к выходу, я не сразу замечаю, что в знакомый мне вдоль и поперёк сценарий Ольга вносит существенные изменения. Вальяжно она прислоняется спиной к двери и медленно, со свойственным урождённой дворянке изяществом, сползает на пол.              — Доктора не выпустят, пока она не зайдёт в клетку. Она не зайдёт, — произносит невероятная женщина, продолжающая удивлять меня спустя более ста пятидесяти лет со дня знакомства. Устраивается поудобнее и с нежной улыбкой протягивает мне скрещенные запястьями руки. — Добровольно не зайдёт. Что ж, mon cher, продемонстрируй нам с товарищем, как низко ты готов опуститься.              Я застываю над Ольгой всё тем же безвольным чучелом. Оба мы понимаем — чётко и ясно — я не использую силу, чтобы затащить её в клетку. Даже если она поддастся, не окажет сопротивления, на эту провокацию я не поддамся. Я не судья, не тюремщик и не палач. Бывший муж, с кем Ольга за десятилетия после нашего расставания и не подумала официально развестись, ограничившись сменой легенды, согласно которой нас более не связывали ни матримониальные, ни родственные узы. Даже если бы торопился на срочную операцию, я не пожелал бы иметь ничего общего с негодующим по ту сторону двери «товарищем». Не притронулся бы к Оле и пальцем. Я, и правда, почти дозрел, чтобы вступить в прямую конфронтацию с хранителями, с удивительным спокойствием сознаю я и улыбаюсь в ответ на Оленькину улыбку.              — Ma chérie, я опустился достаточно низко, — честно говорю я, с удовольствием отметив, как в удивлении дёрнулась её бровь. — Пришло время мне оттолкнуться от дна и начать всплывать.              — Хм, я думала, ты начнёшь шантажировать меня срочными операциями и остро нуждающимися в твоей помощи пациентами, — хмыкает Ольга и наконец опускает руки. Так, как умеет только она, вновь привычно и по-хозяйски заглядывает мне в самую душу, и я с трудом выдерживаю её пытливый взгляд, самого себя убеждая, что более мне нечего скрывать. Изучив выражение моего лица, а по моим ощущениям хорошенько покопавшись в моих мыслях, Ольга смаргивает, вопросительно приподнимает брови и подводит итог увиденному. — Я ожидала от тебя иной, бурной реакции.              — Выходной, ma chère, — по-прежнему искренний, я ухмыляюсь и отвешиваю принцессе шутовской поклон. — Они бывают даже у «повенчанного с работой», на что ты пеняла мне все годы нашего союза.              — Венчался со мной, а жить планировал работой и на работе. Торжество мужской логики, не находишь? — в тон мне откликается она, и несколько удивлённо мы вместе смеёмся — не над сказанным, а над общими, ещё пару минут назад показавшимися бы нам болезненными воспоминаниями. Жадно, почти не скрываясь, я вглядываюсь в удивительно похорошевшее расслабленное лицо Оленьки, отмечаю покрывший её бледные щёчки нежный румянец, магнетические, двумя изумрудами сияющие глазища, от которых невозможно оторвать взгляд, и прихожу к кажущемуся мне абсолютно логичным выводу: я рад объявленной пленницей сидячей забастовке. Рад настолько, что не откажусь её поддержать.              — Доктор! — нарушает благостный настрой моих мыслей Олин охранник, о существовании которого я благополучно успел позабыть. Через окошко просовывается и настойчиво тычется в мою сторону металлический наконечник шокера. С замешенной на стыде ненавистью я сразу же понимаю, зачем позвал меня этот омерзительный мне недочеловек. Оля, конечно же, тоже всё понимает, легко считывает мои эмоции и молча, с вежливым отстранённым интересом, ждёт дальнейших моих действий. А идиот за дверью продолжает испытывать границы моего терпения. — Доктор! Возьмите! Как только она окажется в клетке, я вас выпущу!              Мне нестерпимо хочется услышать хруст ломающихся шейных позвонков. Сделав глубокий вдох, я даю себе минуту, чтобы визуализировать образ толстой бычьей шеи, в которую я не просто впиваюсь клыками, а с наслаждением раздираю в кровавое месиво. Как хорошо, что нас разделяет чёртова дверь, думаю я и, шагнув к Ольге, резким движением вышибаю шокер из окошка. Слышу сдавленный вскрик, сдобренный матерком, и с улыбкой удовлетворения опускаю взгляд на внимательно наблюдающую за мной бастующую принцессу.              — Что ж, сердечный друг, — обращаюсь я к ней, откровенно довольной моим поступком, — тебе удалось взять меня в плен. Никогда я не применял по отношению к тебе силу. И впредь не планирую.              — Ты же знаешь, что я не стала бы сопротивляться, — прищурив глаза, сообщает мне Ольга, и я пожимаю плечами в ответ, показывая, что мне всё равно. Я не стал бы ни драться с ней, ни тащить её в клетку, неважно упиравшуюся или послушно следовавшую моей воле. Я радуюсь Олиной забастовке, хочу провести с ней дольше отпущенных нам десяти минут, а ещё больше мечтаю делом доказать мнительной принцессе, что я на её стороне. Отвернувшись от Оли, я прохожу через гостеприимно открытую дверцу, ставлю саквояж на стул и прохожу к кровати. Сдёргиваю покрывало, прихватываю подушку, по пути не забываю наклониться, чтобы подобрать пакетик с Серёжиной кровью, и возвращаюсь обратно.              — Вашу руку, сударыня, — с утрированной галантностью прошу я, заставляю Олю привстать, стелю покрывало на пол, а после кидаю ей в руки подушку. — Не сиди на холодном и твёрдом. Сидячей забастовке не обязательно быть неудобной. Представь, что мы на пикнике у нашего озера.              — У высохшего озера нашей любви? — подтрунивая, уточняет Ольга, покорно усаживается на подушку и принимает из моих рук подаренную ей кровь отца своего будущего ребёнка.              — Кто знает, быть может, пролился сильный ливень? — иду я ва-банк, зная, что, как и я, неприступная принцесса вспоминает полноводное озеро и наше второе совместное преступление. Бонни и Клайд в то время ещё не родились, но в моей голове уже тогда сложился идеальный романтический образ благородных преступников, чья любовь стои́т выше закона — как вампирского, так и людского.              — Даже самому сильному дождю не наполнить озеро, — с долей сожаления констатирует Оля и подносит к губам трубочку от пакетика с кровью, словно напоминая мне о Серёже и его роли и статусе в её жизни.              — Высохшее возможно, — убеждённо возражаю я, усаживаясь на расстеленное покрывало, неприлично близко к вожделенной принцессе. — Я соврал про своё. Про наше. Наше озеро не оскудеет и тысячу лет спустя.              — Твоё, Жан, — чуть подаётся вперёд она и экзальтированно прижимает руку с зажатым в ладони пакетиком к груди. — Теперь это озеро только твоё. И у меня нет тысячи лет. Очень скоро меня убьют.              Впервые, не боясь не сдержать слово, я даю Оле обещание, которое должен был дать, едва её нога ступила на подвальный пол. Даю долгожданное нами обоими обещание, крепко пожимаю ладонь пленившей меня во всех смыслах этого слова пленнице и счастливо выдыхаю. Больше не чувствую себя предателем. Смелею настолько, что наклоняюсь вперёд и прижимаюсь губами к прохладной коже Олиной щеки.              — Пока я жив, — повторяю я, и с замиранием сердца наблюдаю, как губы моей всё так же любимой и вовсе не бывшей жены расплываются в робкой улыбке, — топор палача не коснётся этой прекрасной шеи. Ты проживёшь долгую и счастливую жизнь. Вечную, как и мечтала.              — Пафосный балабол, — не сумев скрыть от меня смущение, шепчет Оля.              — Пафосный — да, балабол — нет, — без паузы отвечаю я. Отвечаю и не знаю, верить ли самому себе. Больше всего на свете страшусь обмануться. В глазах принцессы читается то же сомнение, что подрывает и мою уверенность. Я больше не играю роль стерегущего пленницу дракона, но пока не ощущаю себя достойным примерить сверкающие латы рыцаря-освободителя. Впереди у нас ещё много времени, успокаиваю самого себя я и вновь сжимаю ладошку Оли в своей руке. Всё ещё не веря, что она позволяет мне это делать.              — Угощайся, — щедро предлагает мне Оленька, протягивая пакетик с кровью своего любящего и любимого мужчины. — Впереди у нас долгий день.              — Если ты не заметила, я не имею ничего против, — смеюсь я и позволяю себе маленький глоточек Серёжиной крови. «Что же ты в нём нашла?» — незамедлительно, как и всегда рождается в моей голове терзающий душу вопрос о необъяснимом для меня мезальянсе графини и панка, принцессы и вечно обдолбанного шута. Паренёк обычный, ничем не примечательный, с горьковатой от приёма лекарств и веществ кровью, как он мог покорить мою Оленьку? Как смог зародить в нежити новую жизнь? У меня нет ответов, как нет и желания мыслями о Серёже отравлять наш с Олей спонтанный импровизированный пикник у железной двери.              — Ты ведь на моей стороне? — высоким, звенящим в тишине камеры голоском повторяет волнующий вопрос пленница. Я не томлю её с ответом. Отвечаю сразу, уверенно, чётко и с подкупающе искренней улыбкой.              — Всегда был, есть и буду, — горячо заверяю я, а Оля улыбается мне в ответ.