you lost your earrings in our bed

Масло въедается под ногти намертво, проверено на собственном опыте. Запах сигарет — в одежду, а чутьё на ебнутых клиентов сразу в ДНК. Уже по одним только мимическим морщинам можно распознать людей с проблемой «что то стучит, сами решите, что, где и как чинить». Работать в воскресное утро никогда не было его прихотью, жить на свалке, разумеется, тоже, но даже при условии что Тянь бы его туда не пустил, он все равно вкручивает десятую гайку за сегодня. Миллионную за весь свой недолгий стаж. Работать тут не так хуево, когда Вэй тоже на смене. Перекур, сон на дырявом диване и сэндвичи из ближайшего круглосуточного – обеспечены. За год работы рука об руку они срослись в неплохой тандем, периодически даже устраивают променад за холодным пивом, после особенно заебистых смен. Вэй старше всего на два года, работает в этой конторке тоже дольше, что до одури удивительный факт. По ощущениям он не смог самостоятельно починить еще ни одной машины, он даже бензин, поди не в силах в бак залить. Собственно поэтому каждого нового клиента Вэй обычно спихивает на Шаня. Отплачивает потом сэндвичами и сигаретами, при особо тяжких случаях — в двукратном размере. Вэй зовет его всегда в неподходящий момент, вот как сейчас. Шань лежит под машиной, по локоть в масле, почти добравшись до причины поломки очередной развалюхи, а с другого конца мастерской надрываются: —Рыжииий! Боже, дай ему сил. — Это определенно не ко мне! — доносится голос Вэя. Обычно это означает одно из двух: либо приехал кто то блатной, на крутой тачке которую они вдвоем в глаза ещё не видали, либо что Вэй как всегда отлынивает. Мо ставит на второе. Выбираться из под машины для рыжего сравнимо с работой пещерных дайверов. Так же мало места и дышать нечем, ну и желание лезть обратно умножено на ноль. С кряхтеньем поднимается на ноги, был бы тут Тянь — как обычно подъебал бы, и получил за это в морду, разумеется. Хвала небесам что хоть тут у него есть личное пространство. Шань методично стягивает перчатки, стирает с себя все остатки грязи какой то тряпкой, ещё немного тянет время и все же плетется на помощь работничку года. Ожидает увидеть любое корыто — от лучшего до худшего. Любого владельца — от старикашки до мафиози. Не ожидает увидеть того, кто пару часов назад варил ему кофе и зацеловывал в висок по причине: — Малыш, твоя яичница самая вкусная на свете. Тянь стоит оперевшись на машину, и лыбится как кот, добравшийся до сметаны. Здрасьте, приехали, называется. Он впервые в этой мастерской. У них, блять, был договор: Тянь сюда ни ногой, если хочет ещё какое то время обходиться без кресла. Мо слишком хорошо знает, чем заканчивается вседозволенность для этого человека. Стоит тебе разрешить хоть на толику больше обычного — и он в твоей жизни уже целиком и навсегда. Шань взывает к небесам и собирает все силы в кулак в надежде, что Тянь, мудила, сделает то же самое. — Добрый день. И Тянь поднимает на него свои черные дыры. Возможная катастрофа берет начало здесь. Общаться со своим Тянем как с типичным клиентом почти невозможно. В этом амплуа его даже нельзя обматерить. Мозг выдает ошибку. — Чем могу помочь? — Машину посмотреть. — Что с ней? — Глохнет на поворотах. Мо уже скручивает. Глохнет у него, блять. Видимо только в этой мастерской способны решить столь серьезную проблему. Только в этой мастерской, которая, как нельзя кстати находится на другом конце города от работы Тяня. — Ключи дайте. Ну и Тянь повинуется. Протягивает связку, что звенит брелоком с рыжим кошарой. Совершенно обычная лабуда, если не включать нервяк рыжего и такой же брелок на его ключах от велика, только с черным кошарой. Он ненавидит Хэ Тяня всей своей душой. Моментально косится на Вэя, и пока он, к счастью, занят чем то своим к херам срывает этого сраного кошару. В остатке: половина нервной клетки и брелок в кармане. У Тяня уголок губ дергается. Мудила. — Оставляйте машину, посмотрим. Мо взглядом умоляет его уйти. Смерти клиентов, как не прискорбно это признавать не внесены в его должностные обязанности.А Вэй орет откуда то с дивана: — К вечеру управимся. Ну, если Рыжик бунтовать не начнет. У Хэ так морда скривилась, будто ему все лицевые нервы разом защемило. Без понятия че уже не так, но поделом. Шань отворачивается, и идёт осматривать тачку, которую ни разу в жизни не видел. В которую разумеется не запрыгивает каждый день до и после работы, оставляя велик на ближайшей к мастерской остановке. Тянь пристраивается сбоку и на ухо шепчет: — Кофе в подстаканнике – твой. И испаряется. Будто и не было. Оставляет Мо посреди мастерской с пылающими ушами и желанием разъебать его драндулет в хламину. — Ты чего завис? Голос Вэя вырывает из оцепенения. — Понравился? Последний гвоздь в крышку гроба. — Пошел нахер. Мо ссылает Вэя на диван и пьет свой честно заработанный кофе. Какая то радость в жизни должна же быть. Радость, к сожалению, заканчивается быстрее смены. Часа через полтора Вэй снова решает покапать на мозг. — Да он прям богатей. — И что? — Да ничего. Крутится вокруг Мо как муха. Помощи ноль, сострадания столько же, зато рот не затыкается. — Если тебе не нужен, может я заберу? Нет, он реально отупел. — Иди работай, казанова, блять. Дай бог терпения. Вечером Тянь начинает трезвонить, интересуясь, готова ли машина. Шань бесится как черт, потому что у них вообще то есть номер мастерской, на который и должны звонить клиенты. На резонный вопрос хули Тянь этого не делает, прилетает примерно такой же ответ: — Там челкастый отвечает. Мо сбрасывает. Ощущает себя последним оставшимся в здравом уме человеком. Прошло четыре часа, час из которых был потрачен на обед. Действительно интересно, готова ли машина. Да даже если бы она и была готова, то чисто из принципа Мо сказал бы, что тут батрачить еще неделю, не меньше. К концу смены чувствует себя полностью истощенным. Вэй свалил домой, а Шань ещё пол часа ковырялся. У него уже нет сил на передвижение, но выбора тоже нет, велик на крыльце с самого утра покорно ждёт своего хозяина. Единственное чего сейчас хочется — пойти помыться и завалиться спать, возможно даже завалиться спать на Тяне. До дома минут сорок, если крутить педали в ускоренном режиме, и если повезет на светофорах. Мо закрывает мастерскую, идёт на свою «стоянку». Мелкая морось началась ещё в обед, за счет чего сидушка отсырела уже примерно трижды. Заезжает в любимый переулок, любимый — потому что тут его обычно и подбирают. Становится ну очень жаль, что их единственный четырехколестный транспорт сегодня ночует не на парковке. Стоит на светофоре, и ему сигналят. Геноцид – единственное разумное решение сегодняшнего дня. Сигналят ещё раз. — Да иди ты нахер. Поворачивается и видит: чёрный мерс, тонированные окна и номера за целое, нихуевое такое состояние. Видать он нахер шлет главную шишку города, но переживать уже как будто поздно. Вытягивает средний палец. Окно опускается. — Какие мы злые. Ну, блять, конечно. Когда ему мозгов не хватало Чэну то набрать. — Можно было позвонить? — Это был сюрприз. Мо стекает со своего велика и бубнит: — Хуевый сюрприз — Ну не бурчи, малыш. Конечно не бурчи, это же не он тут с мокрой задницей и рукавом от толстовки. Он то сидит с обогревом, на кожаных сидениях в машине братца и нюхает древесную пахучку, он, конечно, может и не бурчать. — Багажник открой. Складывает велик и видит что Тянь взял им лапши из ресторана. Мо не понимает, как он может за пять минут доводить от состояния «убью суку», до желания просто тихо сесть в машину и поехать домой. Садится на сидение и все сразу легко. Никакого запаха масла, никаких педалей, болтающихся без дела недоумков. Просто аромат лапши на весь салон, и Тянь за рулем. Он водит аккуратно только вечером, только когда Шань в машине, потому что тот зачастую почти сопит рядом на сидении после смены, хоть и всегда отнекивается. Тянь уже привык слышать: — Я не сплю. И буквально через пару минут ловить его голову от столкновения со стеклом. Следующее, что Мо помнит, — мягкое поглаживание по ноге. — Мы приехали.Сонно открывает один глаз, в полной боевой готовности слать Тяня ко всем чертям. Не выходит. Тянь перед лицом трясет упаковками лапши будто костью пред злобной псиной. И, сука, срабатывает ведь. Уже дома мудак получает поцелуйчик по причине: — Ну я ведь так старался, — Корчит ещё более обиженную мину и добавляет. —Даже доброго слова, видимо, не услышу. Это редко когда прокатывает, но сегодня Мо списывает на зверский голод и усталость. Во вторник Тянь приезжает проверить «не натворили ли с его машиной делов». Несет два сэндвича, довольный, похоже думает, что героический подвиг совершает. Омрачает его Вэй. — О, Здрасьте, а я вот только сгонял за такими же. У Тяня будто почву из под ног выбили. — Ну может на вечер оставите? Не зря же купил. Вэй сам себе могилу роет открывая рот. — Ну можете мне оставить, Рыжий все равно с сыром не ест. Рыжий, бля, уверен, что у Тяня было заготовлено что то по типу «Тут один без сыра потому что он закончился.» Он стоит с деревянной улыбкой, и больше походит на Джека потрошителя, чем на услужливого клиента. Мо честно пытается не заржать. В среду Тянь приехал забирать свою машину, хвала небесам. Заходит в неподходящий момент. — Рыж, может куртку накинь, сегодня прохладно. — Кинь, плиз. В Мо прилетает курткой и грозным взглядом со входа. В четверг возвращается потому что ему срочно требуется поменять резину. Заходит пока Вэй вышел за кофе и настаивает на обнимашках. Получает только пинок под зад, потому что Вэй уже кричит со входа: — Я взял твою дрянь без нихуя на кипятке, оставлю на столе. Тянь медленно убирает руки, становясь мрачнее тучи. На выходе смотрит волком в сторону Вэя. В пятницу Тянь не успевает придумать причину по которой заявляется, просто штормом влетает в мастерскую. — Добрый день, где Мо Гуаньшань? Вэй поднимает на него озадаченный взгляд, будто боится что его сейчас отчитают за то, что Мо не на рабочем месте. У него во рту тонна конфет, и он с трудом выговаривает: — Он в комнате отдыха. Тянь быстро кивает ему и направляется куда сказано, но в догонку прилетает: — Не будите его, он всегда после обеда минут на двадцать вырубается, — чавкает своими конфетами. — Подождите немного, если не сложно. Тянь чувствует, что сейчас он либо сядет за убийство, либо самоуничтожится. — Пойду проверю, может проснулся. Он заходит в комнату, и видит что он реально спит, укрытый курткой. Не своей курткой. Ну замечательно. Выходит сразу же. Снова Вэй, снова со своими конфетами. — Спит ещё? Еще никогда не было так трудно сдерживаться. — Вечером заеду. — А. Ну я так и говорил, что ему ещё минут десять. Тянь вылетает за двери. К вечеру успевает себя накрутить до абсурда. В голове уже трагедия в двух актах: Мо приходит сообщить о расставании, и добить следом тем, что они с Вэем, сняли домик на берегу реки где будут спокойно доживать свою счастливую жизнь. — Хули такой мрачный? Шань захлопывает дверь машины и пристегивается. — Все норм. Ага, сразу видно, что все ахуительно, особенно когда он пальцами по рулю как по пианино стучит. — Ты кого-то убил, поджег дом, или угнал машину? Тянь вообще не врубается. — Что? — Че ты на нервяке спрашиваю. — Да все норм говорю. Едут в могильном молчании, рыжего уже порядком так подзаебала эта обстановка. Тянь даже никаких поползновений не совершил за сегодня, пиздецки странно. — Вэй сказал что ты заходил. — Заходил. Тяня кажется въебывает ещё сильнее, перестает даже смотреть в сторону Мо. — И че не дождался? Уже дело чести доебать его окончательно, чтобы уже взорвался. Чтобы вернулся к своим обычным настройкам. — Работа была. Работой он ещё не отмазывался. Да каждая псина в подворотне знает, что последнее что заботит в этой жизни Тяня — это работа. Ну видимо мир спасал, че с него взять. — А я уж было подумал, что ты зашел Вэя проведать. Мо уже готов заржать, с того как у него меняется лицо при каждом упоминании этого имени, будто это прокаженное слово, которым Шань всю его родословную разом проклинает.Подъезжают к дому, и рыжий кажется готов сбрасывать бомбу. — Завтра, кстати, сам доберусь. — Почему? — Да мы с Вэем собирались… Абсолютная ложь. Он даже не придумал что они собирались, был уверен что договорить не успеет. — Да заебал меня твой Вэй! Тянь откровенно псешит. Бьет по рулю, отстегивается и за долю секунды вылетает из машины. Мо смотрит как он пытается поджечь сигарету. Выходит у него откровенно хреново. С третьей попытки тоже. Мо таки выходит из машины. — Тянь, ты дебил. Сам поджигает ему сигарету, и стоит рядом. Ожидает. — Он знает о тебе все. — Боже, ты реально ревнуешь. Он правда не может понять, как можно ревновать, ну, к Вэю. К Вэю который годен на бутылку пива раз в два месяца, и сигарету на перерыве. — Завались. Тянь докуривает свою многострадальческую, и они наконец продвигаются к дому. Говорят не буди лихо, пока оно тихо. Видимо как всегда мимо ушей пролетело. — Ты невозможный. — Я невозможный?! Мо просто вызывает лифт, отвечать не намерен. — Отлично. — Ты неделю ревновал меня к Вэю, — ударение на слове неделя. — Да ты, блять, не понимаешь. — Что не понимаю? — Всё. — Очень содержательно. — Блять, Шань, он знает когда и сколько ты будешь спать, какой кофе ты будешь пить и какой сраный сэндвич ты будешь есть. Запускает в волосы пятерню и продолжает тираду: — Я себя чувствую даже не третьим лишним, а хуём с горы. — Да он работает со мной, придурок. — Да мне плевать что он! Ты хоть можешь представить что я должен думать когда вижу тебя под его курткой. Ему срывает гайки. Мо, кстати, тоже. Он правда пытается выслушать все претензии, но Тянь начинает выглядеть безумно. А Мо лишается тормозов на слове куртка. Он правда-правда не может его терпеть. Бросается к нему, преодолевая мелкий шаг что их разделяет и впивается в его губы. В который раз выдыхает: Боже, Тянь ты такой тупица. И целует, целует, целует. Ну точно последние мозги отшибло. Прикусывает ему нижнюю, ибо нехуй. А он вдруг начинает рычать ему в рот, что они «не закончили». В серьез это не воспринимается, Шань знает, что они сейчас закончат. Почти шепотом произносит: — Тянь, это моя старая куртка. Тянь буквально отклеивает его от себя. — Что? — Моя это куртка, дебил, моя говорю. Он смотри секунду как олень в свете фар. Вторую. Третью. — Я тебя обожаю. И впечатывает Мо в стену в тот же момент. Выпасть из лифта — дело плевое. Попытаться открыть дверь в симбиозе конечностей друг друга — дело вселенской важности. Замок поддается Тяню кажется с попытки десятой, но все в порядке, эти губы поддались тоже не с первой, и даже не с десятой. Вваливаются в квартиру, и боже, Тянь готов захныкать от того насколько он любит. Любит его запах, любит его губы, любит его дерьмовый характер, до одури любит, любит, любит, и просто умирает от того, как он дрожит, когда трогаешь за ушком. Обивают каждую стену, пытаясь пройти куда то дальше коридора, спотыкаются на каждом метре, но это слишком несущественно, чтобы остановиться. Стол оказывается ближе любой другой горизонтальной поверхности, и обычно честь кухни порочить нельзя, ибо Шань скрупулёзно оберегает свой оазис от лап загребущих, но сегодня ситуация патовая. Его святая святых не должна превратиться в траходром, и завтра Шань почитает ему нотации, пропишет в левую может почку, может щечку, но это, бля, завтра. Все завтра. Сегодня Тянь должен просто наконец-то перестать возиться и расстегнуть ширинку. Они продолжают целоваться, и Мо уже кажется, что сегодня его собираются трахать только языком. У него уже болят губы, и штаны натирают. Ебучий мудозвон хочет свести его с ума. — Тянь быстрее, — Выгибается на этой столешнице, почти готовый умолять. И господиспасибо, он повинуется. Срывает с обоих футболки, водит руками по торсу, оставляет мокрые отметины на шее, за что конечно получит выговор, но завтра. Мо кажется вырывает ему пару прядей, в попытке спустить его ниже или наоборот вжать в себя поплотнее повыше, пока не разобрался.Зато сам Тянь кажется понимает, чего от него требуют, потому что немыслимое облегчение от расстегнувшейся пряжки не почувствовать невозможно. Джинсы слетают, и это сравнимо с возношением на небеса. Хватается за него ногами, и его вдавливают в стол, бедрами прижимаясь и проезжаясь, этого все еще пиздец как недостаточно, хоть он и постыдно стонет себе в кулак. Тянь переворачивает его, попутно сгибаясь пополам. Кусает плечи, и трется о зад. Мо пытается найти что то, за что можно ухватиться, желательно не разъебав, но поиски тщетны, потому что его запястья скручивают над головой, удерживая. Невозможно признаться, но кажется уже заметно, что Шань тащится от этого. Первый палец входит совсем без труда, и без предупреждений, вызывая хриплый выдох, и почти надвое переломившуюся поясницу. Тянь шепчет ему в ухо, обжигая: — Ты меня блять с ума сведешь. И добавляет второй. Сгибает так, что пальцы ног поджимаются, и глаза немного закатываются. Иногда кажется что к Мо прилагалась инструкция, иначе не объяснить почему он всегда знает настолько точно что, и как нужно сделать. Либо же они просто слишком совместимы. Типо носят в себе по осколку одинаковой звезды, вся хуйня, не знает. Знает только что они две абсолютные, полярные противоположности, создающие блядское идеальное равновесие. То, насколько подходящие у Тяня фаланги, насколько безупречно они выгибаются внутри, и насколько до исступления приятно они попадают по каждому нервному окончанию — заставляет закусывать губы до крови, и безбожно материться, моля уже обо всём и всем. Трется о стол, почти кончая, на что Тянь вытаскивает пальцы, заставляя умирать от пустоты, и выпускает руки из захвата. Мнет бедра, и наклоняется, шепча: — Тебе нельзя кончать. Оставляет целомудренный поцелуй где то в районе уха, и уходит. Оставляет Мо на кухне, будто рыбу на берег течением выброшенную. Отнял приемлемо функционирующий организм, лишив буквально ни с чем. За тридцать секунд его отсутствия успевает перевернуться на спину, дабы избежать соблазна столешницы. Делает все, как и подобает самым послушным псинам. Тянь приходит вооружившись смазкой и гандонами, чуть не облизываясь. Доля секунды. Ему требуется доля секунды, чтобы поровняться со столом, чтобы Шань налетел на него, вгрызаясь обратно в губы, чтобы свихнуться уже окончательно. Воздух снова накаляется, будто легкие обжигая, стол снова грохочет под спиной, пальцы снова внутри, только уже смазкой дополнены, и бешеным ритмом, с которым Тянь по простате попадает. Мо почти срывается на крик, ноги дрожат как в лихорадке, еще мгновение и он, кажется, рассыпется. У Тяня вечный бзик на подготовку, прекратит терзать только тогда, когда сам будет уверен, что достаточно. Ему похеру, сколько не говори, что хватит — все в пустоту. Лежи и изнывай, пока этому невменяемому не стрельнет. Стреляет ему всегда неожиданно, возможно этот эффект срабатывает из за того, что Мо в эти моменты уже почти в отключке, но это не отменяет того, что он не успевает начать скорбеть по пальцам, как их заменяют чем то посолиднее. Внутри сразу становится тесно, и дыхание спирает. От первого толчка искры перед глазами, и сбившееся напрочь дыхание. Жадно глотает воздух, в попытке привыкнуть, на что Тянь, не скрывающий, что едва сдерживается, наклоняется к нему, произнося куда то в макушку: — Дыши, малыш. От чего становится только хуже, и получается только громче. И от чего сам Тянь окончательно срывается. Начинает беспощадно вбиваться, ничуть не жалея ни стол, ни Шаня, который разваливается в его руках, который в силах только расцарапывать ему спину и скулить в запястье, матерясь в промежутках. И он может это выдержать, правда может, ровно до момента, пока рука Тяня не опускается на его изнывающий член, начиная грубо водить вверх вниз, немного сжимая и надавливая большим пальцем на головку. — Блять, Тянь! И он, кажется, надрывно кричит, пока кончает, пока ноги судорогой пробирает. Тяню же требуется ещё пара быстрых толчков, и он валится сверху переводя дыхание. — Кажется кому то понравилось? — Просто завались. Уже в кровати Тянь снова его расцелует, будто прося прощения за грубость, хоть и прекрасно знает, что именно в этом кроется квинтэссенция их любви. Они успеют сойтись на мнении, что Тяню можно приходить в мастерскую, если его снова начнет тревожить, или если соскучится, и что Мо завтра же расскажет Вэю, что они как минимум близки. Ну так, немного ближе разумного. Утром Шань с орами откажется есть за столом, и прикажет сегодня же покупать новый безапелляционным тоном, хоть Тянь и никогда не имел чего то против завтраков в постель. В мастерскую припрется в тот же день, собака. Засунет руку в задний карман джинсов, высыпет туда что-то, и в макушку выдохнет: — Малыш, ты забыл свои серёжки на кровати.