Месиво

Надо мной, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Йост врет и это слышно с порога. Когда ты сам хороший лжец, то чужую ложь чувствуешь за версту. Том чувствует. Он не думал встречать Йоста в прихожей, когда тот вернется. Но он только что закончил работу, пошел на кухню за поздним ужином, и тут раздался звонкий щелчок ключа в замке. Том застыл посреди коридора, как ошпаренный. В нем заново вспыхнуло волнение, которое он испытывал все это время, пока Йост не отвечал на сообщения, а потом и на звонок. Единственный, потому что Том ненавидит звонить. Он, не предупредив, вернулся домой за полночь. Не пьяный, но веселый. Том даже таким не мог его терпеть в последнее время, его стало воротить от любого упоминания алкоголя. – Время видел? Йост захлопнул дверь и от громкого звука Том ярко вздрогнул. Раньше это был пустяк, теперь хотелось на него раздраженно шикнуть. Том бы так и сделал, но он был будто не здесь. Не бесился от того, что Йост пил, хотя обещал бросить полгода назад. Не плевался сарказмом. Он будто, пока говорил и двигался, паралельно очень активно и тяжело думал, а мысль все время упиралась в тупик. Просто это все очень странно. Йост всегда говорил, если задерживался. А если не говорил, то по крайней мере отвечал на попытки Тома узнать, в чем дело. Сегодня нет. Сегодня он как ушел, так и будто ни разу не взял телефона в руки за несколько часов. Том успел надумать много чего. И что телефон сел или сломался, и что с Йостом что-то случилось. Что-то страшное. Но от самого страшного мозг отчаянно уворачивался. Он мог представить себе все, что угодно, но только не это. Потому что даже помыслить об этом было уже невыносимо больно. – Да-а-а, извини, я просто… там херня. – Правда? Рвалось со смешком: «настолько, что не отвечал мне?». Но ему хотелось, чтобы Йост сам все объяснил. Так уже заебало ругаться, что он в ссорах перешел в энергосберегающий режим. Перестал допытывать, а ждал, пока сам проколется. Йосту было нетрудно проколоться. Сломанные дрожью руки нелепо выпутываются из плена куртки. Надо же, нервничает. Значит – есть, о чем оправдываться. – Ага. Куплет никак не шел, вот и задержался, а.. а потом минут двадцать не мог найти такси. Стоит ли говорить, что Тома это ни сколько не успокоило. Но это было коротким и логичным объяснением, в которое хотелось поверить. Чем мучить себя бесконечным поиском горькой правды, Тому больше нравилось верить на слово. Так меньше нервотрепки. Он выдыхает, а сердце так и остается железным, тяжелым. Все верно: сердце – железо, Йост – магнит. И тянуть его будет всегда, как бы отчаянно железо не ржавело. – Ладно тебе. Хорошо, что ты тут. Я волновался. Йост тоже выдыхает. У него вид вроде «фух, прокатило». Или Тому это так чудится. Да по-любому чудится. – Иди сюда. Вскидывает руки вымученным жестом, мол, прощает. Идиот. Чем шире раскроешь объятия, тем проще тебя распять. Но ему лучше продолжать быть идиотом, но с Йостом, чем дохера умным, но без него. Йост ныряет в объятие так логично, как будто недостающей деталью пазла. Ссутуливается, чтобы положить подбородок на плечо Тома. Его волосы касаются щеки Тома. Волосы, пахнущие не так, как должны. Он ничего не говорит на этот счет. Просто теперь окончательно понимает, что с самого начала знал, где Йост пропадал. Или у кого, с кем. Догадывается, что они там делали. Знает, как этот человек пах, и что ему особенно приглянулись волосы Йоста. Волосы ведь все впитывают: от едкости табачного дыма до измен. Том это понимает и ничего не собирается с этим делать. Потому что все лучше, чем быть без Йоста. Без этой любви он себя больше не видит, он в ней растворился уже, как сахар в чае. В нём. Потом снова тишина. Йост не идет в душ, сразу ложится спать. Том не спрашивает на этот счет. Он уже догадывается, что Йост просто уже успел сходить в душ кое-где ещё. После кое-чего. Кое с кем. Так быстро он принял это для себя за константу, что отвращение к себе тошнотой дрейфует у горла. И ни капли удивления. Том уже давно не удивлен тому, как низко он даже без всяких требований может опуститься, припасть грудью к земле ради того, чтобы просто остаться с Йостом. Йост никогда не просил чего-то большего, а Том всегда тем не менее пытался прыгнуть выше головы. За пять лет допрыгался настолько, что страшно этим выгорел. И теперь уже не способен и на минимум себя прошлого. Не способен даже поднять глаза на Йоста, лежащего на кровати. Задает вопрос, рассматривая пол. – Ты же меня ещё любишь? Тебе же со мной хорошо? Йост, переодетый в домашнее и очень красивый, смотрит на него пристыженным лабрадором, который подрал диван и хозяин только что это заметил. Йост по тону Тома понял, что он все понял. А Том по его реакции понял, что был прав. – Томми, это… я не хотел, это был всего один раз, я только.. Прокололся, не смог. Потому что Йосту держать в себе какой-то свой проеб это все равно, что держать полный рот воды. Не может больше часа. – Молчи. Я не спрашивал тебя ни хуя об этом. Я спросил, любишь ли ты меня. Он заковырял носком порог спальни, через который никак не решался переступить. Йост приподнялся, уселся на кровати. Невероятный. Смотря на его виноватое лицо, Том был готов простить ему что угодно. Если бы Йост трахался с кем-то прямо сейчас на их кровати, Том бы отвернулся и заткнул уши. Смотря на его сжатые губы, просящие невинного секундного поцелуя, Тому хочется выброситься в улицу на мороз, какой он есть, в домашних тапочках и скурить пачек десять за раз. А потом прыгнуть под машину, лучше под большую. Под ебучую фуру. Чтобы его протащило пару метров. Чтобы кишки намотало на заднее колесо, а говяжий фарш, который когда-то был его телом, заиндевел в ожидании копов. Смотря ему в глаза… нет, Том не может стерпеть его глаз. Смотря ему в глаза, Тому хочется его бросить ко всем чертям. Он обязательно это сделает, да. Завтра. Или послезавтра. Хотя даже если ему и удастся заставить себя уйти, все равно эта любовь будет висеть на нем гирей, куда бы он ни шел. Блядь. Смотря на Йоста, Тому хочется умереть, чтобы он картинкой триумфально запечатался на сетчатке его глаза. – Ты же любишь? Севший голос ломается, будто вот-вот сорвется навзрыд. Йост срывается с места, снова его обнимает. На этот раз так резко, сминая в своих неуклюжих руках, перекрещивая их несуразно поперек худой спины Тома, будто пристегивая ими к себе. Том уже не думает о том, кого эти руки касались час назад. Он думает о том, что все-таки скорее бросится под поезд, чем бросит Йоста. – Конечно, конечно я тебя люблю, Томми. Только не надо плакать, пожалуйста. Я не хотел, мы с ней даже не… – Нет, не говори мне ничего об этом, я не буду блядь слушать! Глаза на мокром месте, так глупо. Глушить слезы в плечо тому, из-за кого плачешь. Цепляться за эти плечи, тонуть в них пальцами. Захлебываться тканью своей же футболки на теле того, кого за секунду успел возненавидеть и заново полюбить больше жизни. И с ужасом понимать, что кроме этого тела и бесконечной любви к нему у тебя нет ничего. Нет больше даже тебя самого. Даже этих слез нет, они не твои, впитались в уже не твою футболку. В его. В него. – Йост. Йост, сука, Йост.. Его имя хочется с жаром выхрепеть в оргазменном стоне, а он ревет его и оно расплывается всхлипами, как кляксами. – Никогда от меня не уходи, пожалуйста. Я что хочешь сделаю, я буду лучше, только не уходи. – Не уйду, тихо, тихо. Извини. Извинение проваливается глухо к самым ногам. Йост отпускает его, думая, что Том сейчас как обычно первый попросится отстраниться. Но Том держится так крепко, будто хочет с ним срастись, слиться. Расстаять на нем, как пластилин на батарее и прилипнуть к нему навсегда бестолковой бесформенной ношей. Отпускает только из-за того, что его начинает ну совсем уж сильно мутить. Видимо, тошнота была все же не психосоматической, а из-за того, что он ел дерьмовую китайскую доставку на обед. Том ненавидит блевать, обычно терпит до последнего. Но сейчас позывы стали совсем нестерпимые. Молнией бросился в ванную и едва успел добежать, больно стукнулся коленями о кафель. Его вывернуло, пока Йост, машинально заспешивший следом, держал его волосы. – Что такое? С тобой все окей? – Да, блядь, все просто чудесно. Хватило минуты для того, чтобы вернулся саркастичный Том. Его тошнило долго, а когда отпустило, он обессиленно осел на пол. Йост помог ему встать и подвел к раковине, чтобы умылся. – Я сейчас буду. Возьму на кухне что-нибудь от тошноты. Будь тут, никуда не уходи, хорошо? Том смотрит на себя в зеркало. Ему нравится то, что он видит в нем, особенно в последние пару лет. С Йостом он нашел себя и, как там это обычно говорится, расцвел. Распустился под гнетом своего самого ласкового солнца, опаиваемый своим самым чистым морем и оберегаемый самым нежным образом. А кроме любви Йоста ему нету солнца, и кроме любви к Йосту – ему нету моря. Пускай у этой любви и плачем не вымолишь отдых. Пускай он дерет себя зверем каждый раз за то, что сказал что-то мимо или вспылил, пускай он сам себя стирает в труху в попытках соответствовать Йосту. Пускай он сегодня разложился на кварки и собрался заново уже немного другим, когда понял, что не может больше верить Йосту о том, где он и с кем пропадает. Пускай по его внутренностям проехались бы сейчас катком – он бы не заметил никакой разницы. И все равно. Все равно ему кроме этой любви не нужна никакая чужая. Омерзительный, унижающийся и присмыкающийся. На тебя тошно смотреть. Он хватается за лицо. Нет, отражение ему больше не нравится, ему снова хочется блевать. Он же форменный куколд блядь, чем он вообще думает. На нем ездят, его открыто используют. Его взяли за волосы, его лицом вытерли пол. А он и не пикнул. Он должен потребовать от Йоста отчитаться в своих действиях, кого он там трахал, или чем он там был занят, что это за «мы с ней даже не…». А потом собрать его вещи, выкинуть их с балкона и сказать никогда больше сюда не возвращаться. Он должен бросить Йоста здесь и сейчас. Хотя бы ради того, чтобы следовать своим принципам. Должен. Но на Йоста его принципы не действуют, это уже давно понятно. Он заталкивает свои принципы глубоко и надолго, и не желает больше ничего слышать ни от Йоста, ни от себя самого на эту тему. Он смотрит самому себе в глаза. Лицо красивое, а он сам все так же холодяще уродлив в своей слабости и безвольности. Позволяя Йосту безнаказанно изменять, этим он изменяет самому себе. Безнаказанно? Голову крутит как после лоботомии. Будто ему в череп через ухо засунули блендер и взбивают. С каждым движением Тома невидимая рука нажимает на кнопку, а с каждым нажатием ход сознания все бредовее и бредовее. Сначала он мыслит ненавистью. К самому себе. К той, с кем Йост развлекался. Но только не к Йосту. Ему кажется, что в тот самый момент, когда он только поймает себя на ненависти к Йосту, он тут же умрет. Потому что ему больше ничего не останется. Тому никакой звук так сильно не приятен, как собственный голос, произносящий имя Йоста. Самое любимое имя, обходящее в трагизме и лаконичности все самые тяжко вытуженные истории Хемингуэя. Йост, его милый Йост. Так хочется его позвать, чтобы переставал копаться и срочно подошел. «Не щас, а прямо сейчас, ты мне тут не это самое». Чтобы экстренно зарыть злость в тёплах его шеи и завыть с новой силой. Зарыдать так, чтобы все капилляры в глазах к чертям полопались, а соседи вызвали копов. Но он не зовет. Потому что начинает мыслить бредом. Мозг перебит в тартар, поперченный обидой и болью. Очень много вопросов. Как он это вообще допустил? Что ему теперь делать? Смогут ли они теперь быть вместе как раньше? Но первостепенный вопрос настиг его в самую последнюю очередь. Зачем Йост это сделал? Из глаз снова захлестало. Растирает красное лицо руками. Слезы, сопли, слюни. Какая ёбаная мерзость. Из него хуярит как из водопада, блядь, дружбы народов, у него в голове это прямо не хочет укладываться. У Йоста же так или иначе должна была быть причина сделать это. Может дело в самом Томе? Может его стараний все таки было недостаточно? Все еще. Может ему нужно было еще сильнее из кожи вон лезть? Быть ещё лучше? А может быть. Это откровение неприятно отрезвляет. Может быть дело в Йосте. И он изменил не потому, что Том давал ему недостаточно, и не потому, что устал. А потому, что он долбаёб и не смог удержать член в штанах. И почему-то Том не так агрессивно сопротивляется этой мысли, как мог бы. Накрывает осознание постепенно, как большое пуховое одеяло, с головы до ног. Он в какой-то момент так идеализировал Йоста для себя, что совсем перестал верить, будто Йост может быть плохим в той или иной степени. Но сегодня он сделал такую хуйню, умудрился так меленько растоптать Тома, что разбил ему розовые очки стеклами внутрь. Том агрессивно умывается ледяной водой. Всплывают картинки. Мерзкие, в основном порнушные. Представляет, как Йост по пояс голый, а под ним брюнетка. Но сильнее всего потдых, конечно, дают картинки, с сексом не связанные. Потому что одно дело – понимать, что Йост изменил ему физически, но совсем другое – думать о том, было ли в этом и что-то платоническое. О чем они разговаривали? Они целовались? А если правда до секса не дошло и они только целовались? Нет, тогда это ещё хуже. Сильнее всего Том злился не когда представлял Йоста с кем-то в разных позах, а когда думал о том, что он возможно ещё кому-то сегодня держал волосы над унитазом и искал в кухонном шкафчике таблетки от несварения. И вот тут произошло ужасное. Сначала тело стало страшно штормить вопросом «Да как он только сука мог?». А потом коротко чиркнула, как искра из сдохшей зажигалки, ненависть. Царапнувшая в самый желудок. А потом. А что потом? Он почему-то не умер. И решил это исправить. Тут вопросов уже не было, потому что мозгов уже тоже больше не было. Только розовое смузи, бестолково болтающееся балластом в голове. В нем не осталось на эти короткие тридцать секунд ничего кроме решимости. В руках не стало дрожи, только бритва. Единственное, что саркастично заметил внутренний голос: «Не зря покупал с шестью лезвиями». Первый порез пошел плохо, но оно и ясно, он же никогда даже не думал заниматься такой хуйней, как-то не с руки. А потом как вдал наотмашь вдоль вен и понеслось. Бритва не режет, в отличие от ножа. Она рвет невнятными лоскутами и не дает даже помыслить о том, чтобы отступить назад или просто остановиться. Он чувствует себя Антонио Вивальди. Его последняя симфония на струнах собственных вен, как мило. Уйдет по-рокерски, по-юношески. То есть глупо, импульсивно и картинно. Почти по-шекспировски, хули. Его приводит в себя только хлопок межкомнатной двери. Йост роняет на пол пачку циклизина и смотрит на него пять бесконечных секунд. К этому времени от запястья осталось только.. нет, даже названия от него не осталось, что это вообще блядь такое. Том швыряет бритву в раковину, зажимает рот целой рукой, а месиво вытягивает впереди себя и смотрит. Как будто прикидывается, что это не он это натворил, а кто-то другой, и вообще он это впервые видит. Он даже не кричит. Это какой-то священный утробный ужас, от которого волосы на холке шевелятся. Только начинает замечать, как все это время перед глазами летали «мухи», и как колени стремительно подкашиваются. Как заваливается вперед и хватается обеими руками за раковину, даже мессивом. Как бьется лицом о борт этой же раковины и падает на пол тряпичной куклой. Как Йост кидается к нему – Том уже не замечает. Последнее, о чем он думает прежде, чем в конец потерять сознание, это о том, что если он сейчас сдохнет, то хоть так сможет бросить Йоста. Если его не откачают. Пожалуйста, хоть бы не откачали. Потому что он то хорошо знает, что Йост так просто его не отпустит. Кроме него и его взгляда над Томом не властно лезвие ни одного ножа, и ни одной, даже самой острой в мире бритвы.