Эффект галстук-бабочки

      Айзава Шота терпеть не мог галстуки и официоз. Костюмы, косметика, бритье — нефункционально, а значит, лишнее. Поэтому увидеть Сотриголову с собранными волосами, выбритым лицом и в костюме с рубашкой и галстуком было чудом. Единственное, что он позволял себе носить ежедневно и на уроки, и на битье морд злодеям в подворотнях — были черные офисные туфли, и Тошинори, который то и дело любовался небольшим каблуком под пяткой Сотриголовы, надеялся, чтобы никто не открыл Айзаве глаза на этот совершенно удивительный факт его гардероба.       Не кеды, не кроссовки. Айзава Шота носил туфли. Тошинори ловил себя на том, что провожает взглядом этот каблук, и всякий раз мысленно желал долгих лет продавцу обувного магазина, сумевшему угодить самому непривередливому и самому невнимательному к себе человеку в Японии. Об этом, разумеется, нельзя было говорить вслух, чтобы эта обувь не оказалась заменена неприметными ботинками. Утро в академии ЮЭЙ началось для Тошинори Яги с грандиозного плана. План этот созрел накануне вечером, когда он, лёжа без сна, в сотый раз прокручивал в голове разговор с Гран Торино. — Просто сделай ему комплимент, — сказал он тогда, протирая очки после очередного допроса ученика о том, как выразить симпатию конкретному человеку. Не для себя, конечно! Тошинори так, для общей эрудиции интересуется! Только вот старика не проведешь. — Ты же бывший Символ Мира, в конце концов. Неужели так сложно сказать человеку, что он хорошо выглядит? — Вы не понимаете, — промямлил Тошинори. Он открыл рот, чтобы сказать, что Айзава Шота совсем не такой человек, который не… который… который что? — Всё я понимаю, — обиженно возразил старик и спрятался за газетой. — Кто она? Эта, наверное? Как её? Эээ… Мать Изуку? — Ха-ха-ха! Н-… т-то есть… да, да, как вы догадались? Ха-ха… ха… и всё же. Кха… Как же мне сделать комплимент? Пока Яги имитировал сосредоточенное понимание, Гран Торино, покачивая головой, только вздохнул и сунул ему в руку леденец — видимо, в качестве успокоительного. Но его слова засели в голове. Комплимент. Простой, нейтральный, дружеский комплимент. С этого можно начать, не выглядя идиотом. И вот теперь, шагая по коридору в сторону учительской, Тошинори репетировал про себя: «Айзава-кун, ты сегодня отлично выглядишь». Нет, слишком безвкусно, как реплика из ток-шоу. «Шота, мне нравится твой костюм». Не фамильярно? «Айзава-кун, этот галстук тебе идёт». Стоп-стоп, он же галстуков не носит. Может, сказать что-нибудь про его обувь? Нет, нет! Про обувь молчим. Ладно, разберемся на месте. Главное — начать. Плюс ультра, Тошинори. Ты пробьешь путь к сердцу Айзавы-куна!.. Он свернул за угол, поднял голову и замер, забыв о заготовленных репликах. Шота Айзава стоял в коридоре перед учительской, он остановился прямо напротив зеркала — одного из тех, что повесили по приказу директора Незу, чтобы студенты следили за внешним видом, — и мрачно уставился на своё отражение. Геройский костюм, с шеи к полу свисали серые ленты, тени под глазами, сутулый вид — всё как всегда. Кроме одной детали. На шее, чуть криво, поверх шарфа, красовалась галстук-бабочка в сочетании с его вечно уставшим лицом и трёхдневной щетиной. Маленькая, черная, строгая, нелепая до абсурда, она сидела на этом усталом, колючем человеке, как бантик на ручке молотка. У Тошинори перехватило дыхание, он машинально прислонил кулак ко рту, но кашель из груди не вырвался. Воздух, напротив, как будто рухнул в грудину, горячо и беззвучно. Бабочка была повязана небрежно, одно крылышко чуть выше другого, узел слегка съехал набок. Было очевидно, что Айзава завязывал её без зеркала, торопливо и с отвращением. Но почему-то именно эта небрежность делала её невероятно… трогательной. Словно суровый герой, который в одиночку способен уложить десяток злодеев, вдруг стал чуть более уязвимым. Чуть более человечным. Чуть более… досягаемым. — Ай-айзава-кун, — выдохнул Тошинори, и его голос прозвучал на полтона выше обычного. Сказал совершенно не подумав, что сказать дальше. Шота обернулся. Увидел Тошинори. Нахмурился ещё сильнее — видимо, в качестве приветствия. — Орумайто-сан, чего вы замерли посреди коридора? Тошинори открыл рот, чтобы сказать комплимент. План. Растопить лёд. Простое «ты хорошо выглядишь». Три слова. Три коротких слова. Он столько раз произносил речи перед многотысячной толпой — неужели он не справится с тремя словами? — Ты… — начал он, и его легкие предательски свело от приступа удушья. — Твоя… Айзава приподнял бровь. — Моя — что? — Твоя бабочка, — выдавил Тошинори. — Она… она очень. Он осёкся. «Очень» — что? Очень чёрная? Очень кривая? Очень похожа на ту, которую он видел во сне, где они со Шотой танцевали вальс на крыше школы под аккомпанемент Презент Мика? Нет, последнее лучше не озвучивать. Это глупо! Айзава устало моргнул. Он только проснулся и пока ещё выглядел сонным. — Моя бабочка — «очень». Это всё? — Айзава не хмурился, не морщился, он выглядел скорее спокойным, чем терпеливо озадаченным, но Тошинори казалось, что отвечает ему Сотриголова из-под палки, каждую секунду теряя терпение. — Очень заметная, — ляпнул Тошинори и тут же мысленно опрокинул на себя град укоров. — В смысле… она выделяется. В хорошем смысле. То есть я хотел сказать, что она тебе… ну… она смотрится… она выглядит… эм. — Как идиотская шутка Немури, — закончил за него Айзава с тяжёлым вздохом, он пытался поправить бабочку, дергал её то вправо, то влево, но менее нелепо украшение не сидело. — Я знаю. Можешь не продолжать. Тошинори захлопнул рот. Его лицо и само перекосилось, как бабочка Айзавы, как план, который теперь срочно нужно было менять! — Немури? — переспросил он, цепляясь за имя как за протянутую руку, лишь бы продолжить разговор, разобраться, воплотить план, пока на горизонте не появился, скажем, Мик, и помешал сказать совершенно точно дружеский комплимент. — Она как-то подшутила над тобой? Айзава прислонился спиной к стене и скрестил руки на груди. Его поза выражала всю ту бездну раздражения, которую он испытывал по отношению к миру в целом и к галстуку-бабочке в частности. — Она явилась вчера вечером в учительскую, заявила, что я «позорю педагогический состав своим внешним видом», и вручила вот это, — он ткнул пальцем в бабочку. И вот теперь он выглядел раздраженным. — Якобы когда даёшь показания в полиции, нужно выглядеть официально. Официально, Яги. В полицейском участке. Где сидят детективы в расстёгнутых рубашках и пьют кофе из автомата. Ты когда-нибудь видел, чтобы Цукаучи носил бабочку? — Никогда, — честно ответил Тошинори, пытаясь запомнить для самого себя, как легко, как просто Айзава произнёс его фамилию. — Но Немури сказала, что я понял новые рекомендации городского управления не слишком хорошо, поэтому «доходчиво объяснила», что если я продолжу ходить по собраниям в своём обычном мешковатом костюме и без намёка на «праздничный аксессуар», она лично придёт ко мне в квартиру и будет выбирать гардероб сама. Угроза подействовала, видимо, слишком буквально. Айзава нацепил чёрную бабочку — самую простую — поверх своего «откровенно бомжатского прикида», и пусть только кто-то посмеет после этого сказать, что Сотриголова не приложил достаточно усилий, чтобы выполнить рекомендации управления. Тошинори слушал, и уголки его губ сами собой поползли вверх. Он представил, как Немури Каяма штурмует квартиру Айзавы, вооружённая веером и непреклонной верой в силу дресс-кода. Представил, как Шота, скрипя зубами, учится завязывать бабочку по получасовому видеоуроку «как завязать галстук за пару минут» на телефоне. Представил, как он стоит перед зеркалом и проклинает тот день, когда согласился работать в ЮЭЙ. — Ты смеёшься, — констатировал Айзава. — Нет-нет, — Тошинори замахал руками, но улыбку скрыть не смог. — Просто… мне кажется, тебе идёт. Айзава уставился на него долгим, изучающим взглядом, под которым Тошинори почувствовал себя неуклюже. — Идёт, — повторил Айзава без выражения. — Ты хочешь сказать, что я похож на официанта. Так и скажи. — Нет! Совсем нет! Ты похож на… на… «На человека, с которым я хочу провести остаток жизни», — пронеслось в голове у Тошинори. Но, нелепо высмеяв прочь всю неловкость, вслух он, с трепетным уважением, просто сказал: — На героя, который уважает дресс-код. Айзава насмешливо фыркнул. Но кажется, ему понравилось. Он посмотрел в пол, криво улыбнулся. — Звучит как название неудачного фильма. Ладно, мне пора идти. Если я не явлюсь в участок, Немури добавит к бабочке ещё и запонки. Я не переживу запонки. Тошинори заулыбался тому, как застенчиво и робко иногда выглядит его коллега. Всемогущий, совсем худой и нескладный, стиснул большие кулаки и воодушевляюще присел, надеясь, что его азарт передается воздушно-капельным путем: — Ты переживешь, Айзава-кун! Всё будет хорошо! Всё будет хорошо. Кажется, эта фраза чем-то Айзаву задела. Он остановился, опустив голову, и взъерошил себе волосы, тяжело вздохнув. Немного помешкав, он глянул на Всемогущего. — Так мне идет? Хах, — Айзава стиснул зубы в довольной улыбке, а затем вернул лицу усталое выражение «пирожка с ничем». — Как думаете, Орумайто-сан, Немури устроит мой помятый вид? Я планирую задержаться на встрече ровно на пятнадцать минут, а потом забыть этот …аксессуар как страшный сон. Мне кажется, для пятнадцати минут вполне сносно. Но лицо — лицо, покрытое трёхдневной щетиной, с тёмными кругами под глазами и общей печатью человека, который не спал нормально с позапрошлого вторника, — выдавало его с головой. Тошинори, который всё ещё стоял рядом и мысленно прокручивал свой проваленный комплимент, немедленно вскинулся: — Я могу помочь! Айзава покосился на него с лёгким скепсисом. — Ты собираешься помочь мне выспаться? — он криво усмехнулся, но чужая решимость во взгляде действовали на Айзаву утихомиривающе-благотворно. Поэтому он растерялся, когда Тошинори оживленно покачал головой. — Даже сильно уставший человек может произвести верное впечатление. Секрет в глажке одежды! — В глажке, — повторил Айзава таким тоном, будто ему предложили погладить кота утюгом. — А очень сильно уставший человек? — Даже очень сильно уставший человек! — Тошинори приосанился, и в его глазах мелькнул тот самый огонёк, который когда-то заставлял злодеев трепетать, а теперь был направлен на борьбу со складками на рубашках. — У меня есть некоторый опыт в этом, Айзава-кун. Доверься мне! Всемогущий поклонился в жесте просьбы. Айзава молча смотрел на него несколько секунд. Потом его губы дрогнули — не в привычной усмешке, а в чём-то более мягком, почти в улыбке. — Ладно, — сказал он, пожимая плечами. — Уговорил. Тошинори просиял: — Тогда принеси одежду, которую нужно привести в порядок. Я всё сделаю, и пары минут не пройдет. Айзава кивнул и потянулся к бабочке. Одним движением он ослабил её, снял и сунул в карман. Затем — не задумываясь, не придавая этому никакого значения — он взялся за молнию своего боевого костюма. Вжик, и Тошинори Яги узнал, что под костюмом Айзавы есть майка грязного цвета хаки. Тошинори вздрогнул. Не отшатнулся, нет, — но его плечи напряглись, а глаза непроизвольно расширились. Он не мог (и не хотел) остановить Айзаву. Айзава замер, когда стянул верхнюю часть комбинезона с левого плеча. Его руки так и остались на полпути — шарф сбился набок, верхняя часть костюма свисает в районе пояса, кожа на оголенном плече совершенно бледная, и Тошинори не знал, что сбило его воодушевление сильнее: эта уязвимая бледность или крепкие развитые мускулы, подчеркивавшие силу Сотриголовы в малейшем движении тела. Они оба застыли, уставившись друг на друга, как человек, который внезапно осознал, что делает что-то неуместное в присутствии другого. Айзава резко натянул костюм обратно, одёрнул молнию и кашлянул в кулак. Коротко. Глухо. Слишком громко для пустого коридора. Тошинори как-то сразу растерялся и опустил руки. — Да нет нужды, Орумайто-сан, — Айзава небрежно отмахнулся, и «сан» резануло по ушам так же отрезвляюще, как если бы он назвал Тошинори по полному титулу с перечислением всех регалий. — Немури перебьётся. С неё хватит и бабочки. — Я… — начал Тошинори, чувствуя, как горло сдавило приступом кашля. — Я не хотел… то есть я не… я сделал что-то не так? — Всё в порядке, — Айзава, может и пытался убедить в этом кого-то, только вот не собирался убеждаться, что Тошинори с ним согласился, потому что он тут же оттолкнулся от стены и зашагал по коридору. Тошинори остался стоять посреди коридора, глядя на то место, где только что стоял Шота. Его руки дрожали. Внутри разливалось липкое, холодное чувство — смесь стыда и разочарования. Стыда за то, что его реакция была слишком очевидной. Разочарования — потому что он всё испортил. Наверное, Айзава всё про него понял. И теперь Айзава снова застегнётся на все пуговицы, завернётся в свой шарф и будет держать дистанцию. Из-за него. Из-за того, что он, Тошинори Яги, не смог удержать лицо в тот момент, когда Шота просто снял костюм. Если так прекрасен и изящен Айзава Шота в простых офисных туфлях, то как же он, наверное, красив в выглаженной рубашке!…