В грозу

      Вечереет. Солнце рано закатывается за горизонт. Деревья перестают отбрасывать тени, воздух становится неподвижен, но до сих пор не сходит чудовищная духота, предвестница скорой грозы: лужайки уже заняты прерывистым дождём.       Над Алёшей сгрудились фиолетовые, окончательно закрывшие солнце дождевые тучи. Где-то вдали за лесом гудит гром — угрожающий треск электричества, эхом отразившийся от влажной земли. От каждой новой вспышки Алёша инстинктивно крестился и жмурился, втягивал голову в плечи, без конца ожидая — вот-вот догонит и его, ударит в одно из старых деревьев напротив.       Купола, их золотой отлив и белый камень, городские лампы — всё мигом гаснет, исчезает из виду под шквалом дождя. Освежающий ливень накрывает Скотопригоньевск, нависает над ним и прячет словно завеса.       Его сапоги, которые тот надел ещё утром в надежде на сухую погоду, вымокли напрочь, заставив ступни неприятно заледенеть. Размокшая земля и липкая грязь мешали, вынуждали с трудом переставлять ноги в гуще крапивы и лопухов. Алёше вдруг стало печально и как-то неспокойно из-за этих нависших молний, бешенного стука собственного сердца в висках. Рассудив про себя, что благополучно доберётся до дома лишь в том случае, если где-нибудь по дороге сумеет вовремя переждать грозу, он переминается с ноги на ногу, всматривается по сторонам в поисках убежища.        И тут открывается вид: розовые деревья сирени — практически африканские жакаранды — слились вместе с еловым лесом и зарослями шиповника, тесно перепутались ветвями и превратились в глухую, первозданную чащу, в глубине которой скрывалась старая полуразрушенная беседка. Добежав до неё, Алёша с облегчением переводит дух, юркает внутрь.       Весь вымокший и продрогший до костей, он встал, описал вокруг себя круг, пытаясь разгладить собственное платье, и, устало прислонившись к брусу, с беспокойством поглядел на кровоточащую ладонь, которая успела за время укуса изрядно покраснеть и некрасиво опухнуть.       Неожиданно до Алёши сквозь перголу беседки успел долететь звук шагов, а в просветах между окном и сиреневыми зарослями то возникал, то пропадал чей-то силуэт. Встревоженный появлением незнакомца Алёша плотнее прижимается к резной балке, словно пойманная добыча, продолжая мысленно взывать — только бы прекратились эти шаги, только бы поскорее ушёл прочь этот жуткий, посторонний человек. Кому только пришло в голову слоняться мимо в разгар такой бури?       Мысли, одна страшнее другой, вызывали у младшего Карамазова такое отчаяние, что он даже не мог толком разглядеть незнакомца. Было темно от нависших туч.       Безнадёжно с головы до ног взаимно промокший, свернув зонтик под мышкой и смахивая влажные пряди со лба, этот чужак медленно шёл вдоль травы по скользкой грязи прямо в беседку — очевидно, не замечая того, что там уже кто-то есть.       И когда тот сделал ещё пару шагов вперёд, выйдя на крошечный пятачок перед самым укрытием, тьма чуть-чуть отступила, позволив блеску молнии очертить серьёзное лицо гостя.       Это оказался его старший брат Иван.       Они оба застыли, с минуту поглядели друг на друга с удивлением и испугом.       Никто из них не ожидал застигнуть другого именно здесь, в этом богом забытом месте. Чувствуя на себе длинный взгляд Ивана напротив, Алёша ощутил, как неприятно теперь липла одежда к коже, как раздражающе стекала вода по тяжёлым вискам, вдоль носа и щёк.       Оба брата опредёленно как-то по-особенному переживали эту мучительную минуту-пропасть, случайно разверзшуюся между ними. Вдруг осмелевший и незнамо почему повеселевший Алёша, запрокидывая голову кверху для храбрости, сдуру отчего-то решает ляпнуть:       — Ужасно люблю дождь.       Разговор о погоде — обязательная прелюдия, самая древняя и безотказная форма человеческой вежливости. И на эту реплику губы Ивана кривит ухмылка. Он слегка кивает с приветливым взмахом руки:       — Прошу прощения, — начал он, глядя на то, как брат тут же бледнеет как мел. — Алёша?       — А-а, это ты Иван…       — Значит, не обознался, — с облегчением выдохнул мужчина.  — Ну-с, здравствуй. Я нынче только видел тебя у отца, но не имел ещё удовольствия слышать голоса.       Уняв стыд, Алёша всё-таки делает необыкновенное усилие и снова разжимает рот:       — Деваться некуда. Теперь я весь к твоим услугам.       — Ха-а! И что же ты здесь делаешь совершенно один?       — Да так… Возвращался домой — и вдруг темнота, ливень. Решил обождать, — Алёша посмотрел в потолок, обняв себя за вздрагивающие плечи. — А ты что?       — Я двое суток не спал: глаза режет, будто песку насыпали. Мне настоятельно насоветовали моцион. Говорят, вечерний воздух помогает хорошо заснуть и всё такое.       — Чего же лучше!       — Дождь-то, кажется, будет до ночи, так ты дотемна планируешь в этом ковчеге просидеть?       — А я и не прочь. Грозовые тучи быстро проходят, поэтому это ничего, ни капельки не смертельно.       — Не понимаю, что за удовольствие! Просидеть здесь в холоде, в то время как можно быстрым шагом добежать до дома.       Раздался вой ветра и просиял белый блеск в небе. Стёкла в окнах, деревянные рамы и крыша над ними, содрогнулись, издали пугающе-трескучий звук… Удары грома — один сильнее, раскатистее другого — стали повторяться всё чаще и чаще, как бой барабана.       — Алёша, ты боишься грозы? — сухо спросил Иван, укладывая зонт в сторону.       — Пожалуй, немного, — его собеседник уткнулся губами в плечо и слегка нахмурился: — От этого небесного электричества очень часто погибают люди, причём в самый неожиданный момент. Где-нибудь посреди поля, например… Никто никогда не знает, в какое место и когда именно ударит гроза. Этого я до смерти боюсь, все на самом деле боятся. Но по правде говоря, сейчас я больше боюсь простыть...       — Позволь мне?.. — спросил Иван, подаваясь вперед.       — Что-о? Зачем?       — Разглядеть тебя, конечно, что ж ещё? Да не боись, я ужинал, не съем я тебя.       Руки Ивана приподнимают голову Алёши — тот по-детски непроизвольно зажмурился, — обхватывают зарумянившиеся щёки, проводят ладонями по лицу сверху вниз, вытирая капли дождя и приглаживая русые пряди к вискам, но после чего непременно отпускают обратно.       И снова у них нет друг для друга слов.       Слышится, как шуршит дождь. Алёша поднял глаза и с неясным видом уставился на Ивана — тот побледнел — Алёша чувствует, что он, наверное, тоже — и нервно погладил раненный палец. И вот вокруг всё та же мёртвая тишина, тот же ледяной воздух, а в нём томящее предвкушение, которым становится всё больнее дышать. Вот-вот между ними должно произойти что-то, что нельзя будет переиграть, от чего нельзя будет так запросто оступиться или позабыть.       — Мы ведь так даже и не поговорили толком. Ты уж прости. Это всё моя дурная привычка — перво-наперво делить на своих и чужих.       — Я совершенно понимаю. На самом деле я не самый толковый и интересный собеседник для тебя; книг особо много не читал, а если и приходилось, то скорее по верхам и наискосок, да и жизненного опыта у меня кот наплакал. Вряд ли бы ты смог долго терпеть моё общество.       — О, ещё как смог бы. Если мы сведём знакомство поближе, ты в этом убедишься. Ты вообще как поживаешь?       — Нормально.       Они опять недоумённо переглянулись, не зная, с какой стороны подступиться друг к дружке.       — А что с рукой? — Иван кивнул подбородком на его ладонь.       — Укусили.       — Собака?       — Нет, мальчик один.       — Этакая напасть! — изумлённо вскинул брови Иван. — С чего бы ему вдруг понадобилось кусать тебя?       — Честное слово, сам не знаю, — страдальчески проговорил Алёша, пряча глаза в пол. — Он просто был не в духе, по-моему. Или я как-то ненароком обидел его самого или его друзей…       На это Иван лишь недоверчиво нахмурился, а потом, сосредоточено скрестив руки за спиной, отошёл к разбитому окну беседки, чтобы ещё раз взглянуть на дождь. Алёша же с тоскующим видом проводил его, мечтая хоть на секунду вновь стать предметом его дум. Ах, за что он так наказывает? Что он там всё думает без конца?       «Таких не бывает, — завороженно продолжает Алёша, не в силах перестать вжиматься спиной в доски, — таких просто не бывает». Ему удалось рассмотреть брата как следует только сейчас, а не тайком или украдкой во время обеда с отцом. Изрядно закалённый и облагороженный столицей, Иван с его утончённым умом и внешним порядком в делах казался младшему Карамазову чересчур безупречным, заоблачным человеком… мужчиной.       Он, Иван Фёдорович, накануне был красив какой-то своей собственной, почти болезненной красотой: густые, чёрные как смоль волосы, извечная вызывающе-горькая усмешка на губах. Так не может, не должен быть красив ни один смертный человек. Иосиф Прекрасный в анфас и профиль с писанной ветхозаветной ладанки.       — Что ни говори, но ты мне нравишься, Алё-ё-ша, — в пол-оборота признался Иван, зевая и с удовольствием потянувшись. — Не хочу ходить вокруг да около, только не бойся снова так сильно… Я в целом к людям отношусь с изрядной долей предубеждения, но тебя почему-то сразу стал уважать до умопомрачения.       — О, — многозначительно протянул его брат. — Весьма и весьма поразительно слышать. Особенно от тебя.       — Я правда кажусь таким неласковым?       — Скорее другим. Очень отличным от здешних людей. Ты немного хищный и чужой. Непохожий на себя прежнего.       — Даже так?..       — Когда я смотрю на тебя, такого повзрослевшего и основательного, у меня такое чувство, будто я гляжу в глаза тигру, то есть это очень и очень страшно, даже губительно. И-и… Если рассудить здраво, то от таких, как ты, лучше всего было бы держаться на расстоянии. Но-о… однако есть же в мире огонь сильней огня, есть воли сильнее других воль. Меня преследует смутное чувство, словно ты имеешь какую-то мистическую власть над людьми здесь: над отцом, женщинами, лакеем Смердяковым… Будто бы только ты знаешь всё про всех наперёд и заранее можешь казнить про себя и миловать. И на самом деле я… Нет! Что-то именно в тебе заставляет ощущать себя… Заставляет меня хотеть делать то, чего не следовало бы… Послушай, может быть это прозвучит дико, но я теперь ясно осознаю, что буду беспрекословно повиноваться всему тому, что ты прикажешь. И это-то меня пугает… Страшно доверять кому-то настолько без оглядки.       — Не хочешь же ты всерьез заявить, что успел привязаться ко мне?       — С самой первой минуты твоего возвращения.       — О, ирония… И что это, как не влечение к смерти? — Иван задумчиво потёр переносицу. — Всякий человек порой испытывает подобное. Это весьма искушающее, знаешь ли, и может принимать совершенно разные формы. Посмотри на людей вокруг, смерть неизменно берёт своё — пьянство, опиум, разврат и сиротство, а дальше либо Соловки, либо Сибирь. Но не думаю, что это по твоей части.       — Иван, Ваня… — виновато забормотал Алёша. — Ты прости за всё это. Ляпнул как всегда не подумав, я же никогда об этом в таком ключе—       — Ты правда умрёшь за меня?       — Умру, — серьёзно кивнул Алёша. — За близких людей погибнуть не жалко. Это священный братский долг, обязанность любви. Вспомни: даже апостолы Павел и Петр призывали к подлинному, глубокому чувству, равному той жертвенной любви, которой Христос возлюбил Церковь…       — Вечно вы, ангелы, поёте одно и то же! — Иван поморщился от скуки. — Мы ведь совсем не против совершить грех, но при этом продолжаем оставаться порядочными братом и сыном, поскольку для нас существуют понятия долга и чести. Рай небесный, рай земной… Нет-нет, всё это безнадежно устарело и совершенно потеряло свою привлекательность в век железных дорог, азбуки Морзе и химии. Пора изобрести что-то более изощрённое. Ол райт! Отложим пока твою гибель. Я просто решил проверить, снять пробу, так сказать… А впрочем… если хорошенько подумать, способен ли ты вообще пойти на кражу? Сотворить преступление? Прелюбодействуешь, если я попрошу?       — Я-я… я не…       — Бедняжка-а! Вот ведь оскорблённая добродетель, — Иван поднял руки в знак капитуляции. — Мне совершенно ничего от тебя не надо. Забавные в голову оказываются приходят выдумки. Это тебя твой старец так науськал?.. Ну я имею в виду святое самоотречение, братский долг, воля-неволя и прочая? — продолжал Иван, едва заметно усмехаясь краем губ. От этого обнажались его верхние зубы, делая его похожим на разбойника с большой дороги. — Ты просто ещё на редкость прилежный и впечатлительный ребёнок. Такое часто случается у молодых людей при общении со взрослыми. Со временем это само выветрится. Omnia transeunt, et id quoque.       — Иван, Христа ради, ну не смейся теперь надо мной и не играй в учителя… От подобного ведь и умереть можно со стыда!       На это возмущение Иван лишь весело склонил голову набок. О, Бог свидетель, что это твой самый блаженный и сероглазый херувим на свете! Жаль только, что Алёша даже не подозревал, что если он хоть на мгновение забудет про всю свою непоколебимую веру, как в его взгляде начинает плескаться тот ещё блудливый огонь, и Ивану от этой мысли становилось невероятно щекотно, ужасно весело: и кто тут ещё кого подначивает?       Желая примириться, Иван шагает вплотную и ободряюще прикасается к плечу Алёши, чтобы наконец-то с жаром поймать мальчишку в кольцо собственных рук. От этого внезапного, диковинного порыва нежности у Алёши перехватило дыхание. Смежив веки, он замер, совсем не двигаясь, а в груди у него предвкушающее замерло сердце. Младший Карамазов уже видел такое: так одомашнивают диких зверьков. Приманивают заботливой рукой, а после застегивают на шее поводок, подпиливают когти, дают другое имя и укладывают к ногам хозяина.       — Мы, кажется, ушли от главного… — Иван резко перевёл взгляд на окровавленную ладонь Алёши, которую тот упорно скрывал и до последнего прижимал к боку. — Ты же ранен, а мы тут философствуем. Так ведь и до заражения недалеко.       — Но как же…       — И всё-таки давай сюда лапку.       — Даю.       — Вот и умница, — хвалил его Иван, с любопытством рассматривая поданную руку. — Я как-то наткнулся в одной книжонке про буддизм на мысль о том, что в подобных ситуациях очень пригождается наличие при себе некоего амулета, то есть оберега… — поражённый Алёша пристально посмотрел на Ивана в упор. — К примеру, в Индии существует обычай повязывать на палец или запястье маленький узел из шерстяных либо хлопковых шнуров.       — Узел?..       — Ладно, если ты до сих пор романтик, тогда пусть будет бант, — шутливо отвечал Иван, с трудом сдерживаясь, чтобы совсем не рассмеяться от озадаченного выражения брата. — Это был и есть своего рода талисман и у тибетских монахов. Их тайный заговор от всевозможных бед. На тамошнем языке он зовется «бесконечным узлом» и олицетворяет не столько везение, сколько неразрывную связь всех вещей во Вселенной, что-то навроде кармических уз и нескончаемости пути Будды. Считается, что наличие такого узла на одежде или части тела притягивает процветание, уберегает от врагов и даже иногда помогает приворожить.       — Вань… Я совсем не понимаю, к чему ты…       — Что ж… — задумался Иван, потянувшись к внутреннему карману жилета и доставая от туда плотный квадрат ткани — обычный носовой платок: — Шерсти я при себе не имею… так что обойдёмся тем, что есть в наличии прямо сейчас. Он сложил белую ткань в несколько раз надвое, осторожно прижал её к чужому пальцу. От резкого жжения Алёша едва слышно выдохнул сквозь сжатые челюсти.       — Лучше всего получается делать такие вещицы из травы. Как правило, берётся стебель небольшого цветка — вроде маргаритки или незабудки, затем его нужно аккуратно обвить вокруг пальца на левой руке, не правой, заметь, а непременно на левой! Так что тебе крупно повезло, что укус пришёлся как раз на это место, — Иван со смешком вложил руку брата в собственную, и тот огладил её внутри большим пальцем. — И закрепить ровно тут, внизу пальца, ближе всего к кисти.       А потом его руки замерли. Вместо того чтобы просто затянуть узел, он сделал ещё одно, почти невидимое глазу движение. Алёша долго молчит, замирая в каком-то идиотски-радостном, всё растущем удивлении, поглядывая на то, как Иван с ледяным спокойствием собственным платком подвязывает его средний палец крошечным, практически девичьим бантом:       — Ну вот и всё. Долой кровь и инфлюэнцы.       Алёше оставалось только расслабить руку. Иван ни на миг больше не задержал своей ладони в его. Сама эта сцена между ними выглядела странной, нелепой и совершенно неуместной посреди ревущей бури и набегающих раскатов грома.       Тупо хлопая ресницами, Алёша повторно уставился на свою ладонь: маленький белый узелок на окровавленной повязке из чужого носового платка.       — Иван, откуда ты это знаешь? Бесконечные узлы, талисманы, маргаритки…       — Дорогой, это ты пока меня ещё не знаешь.       — Я даже и не предполагал, что ты можешь быть так сентиментален. — Алёша завороженно смотрел на него, явно сбитый с толку. — Но с-спасибо…       — Думаю, что в случае подобных происшествий все средства хороши, — лоб Ивана омрачился, губы вздернулись кверху. — Извини, я всё забываю, что тебе-то это может показаться ненужной эзотерикой. Ты у нас практически образцовый православный монах, существо исключительно уязвимое в таких вещах. Да это всё было так, игрушки, первая медицинская помощь. Покажись потом обязательно лекарю.       — К-конечно.       — Ну-с, Алексей Фёдорович, — промолвил Иван с нарочитой заботливостью, вглядываясь в лицо собеседника. — Пора бы и честь знать, позволю откланяться. Не согрелся ли и ты хоть немного?       — Нет, нет, мне хорошо, Ваня, скоро я совсем обсохну, да и этот нескончаемый дождь кончится.       — Взял бы ты, голубчик, хотя бы мой зонт, — мягко настаивал Иван, протягивая ему рукоять трости. — Я-то как-нибудь доберусь, мне тут рядышком, а ты вот простудишься совсем, не дай Бог. Во век себе не прощу, если все мои труды по спасению будут напрасны, и ты простудишься.       — Спасибо тебе… опять, — тускло роняет Алёша, рассеяно принимая чужой зонт, и после сразу забыв про него, потому что всё-таки порывается спросить напоследок: — Я ещё увижу тебя? Пожалуйста.       От этой просьбы глаза Алёши по-иночески широко открываются, а голова вопрошающе склоняется набок. Ни дать ни взять опечаленная Богородица. Холодный ливень успел распушить ему волосы; капли тяжело падали на плечи, змеились ручейками вдоль щёк, бежали по шее и ныряли за ворот ряcки. И голос был не его, не Алёшин — голос умоляющего зверя в засаде. В тесной беседке, в деревьях вокруг встал запах разряженного воздуха вперемешку с дождём.       Пару секунд Иван лишь растерянно моргает, не находясь с ответом сразу.       Он может оставить брата здесь, ничего точно не обещая, просто уйти — и чёрт с ним. Можно отговориться тем, что сейчас ему некогда, сослаться на крайнее изнеможение после бессонной ночи… В конце концов он хотел бы ещё успеть за эти дни навестить Катерину Ивановну… это был бы вполне ожидаемый и предсказуемый для них обоих вариант вежливого отказа от дальнейших встреч.       Однако только самый бессердечный человек смог бы ответить Алёше «нет» (а кто сказал, что у Ивана Фёдоровича Карамазова вообще есть сердце?).       — Если постоянно держать кого-то в мыслях, вы непременно увидитесь снова, — едва слышно произнёс Иван и окончательно отвернулся, собираясь уйти прочь.       — Честное слово? — улыбнулся Алёша.       — Ну, обещался ведь.       — Я буду ждать… Очень-очень буду! — заворковал Алёша, ласкаясь, как кошка под бок брата. — Ах, Ваня, если бы ты только знал, как мне хочется столько всего вместе с тобой!       — Надо же! Даже прямо-таки «хочется»?       — С ума сойти как хочется!       От этих слов Иван вдруг неподвижно замирает и, размяв костяшки по очереди, неодобрительно прищуривается на Алёшу сверху вниз, а потом медленно прикрывает веки, словно взвешивая внутри себя все риски за и против его просьбы остаться.       Это трижды проклятое «хочется» — самый заветный шёлк, фейерверк, самый острый нож, который может прижать Алёша к горлу Ивана сейчас, да и сможет потом, и завтра (и вообще он будет пользоваться им много раз безраздельно). Мальчишка этого не знает, никогда не поймёт, но Иван чувствует его умильное «хочу» болезненнее, чем хотелось бы, желаннее, чем могла бы ещё позволить пропащая напропалую совесть.       У него уходит мгновение, чтобы собраться.       — Что ж, — низко заключает он, делая шаг навстречу к Алёше. — В таком случае…       На это его невидимая жертва склоняет голову, сама не зная о том, подзывает охотника влажным волнующим изгибом рта и тоже неожиданно легко подбирается ближе. Забинтованная ладонь уже привычно, уютно скользит в приглашающую ладонь Ивана.       Последний успевает поймать, пружинисто привлечь Алёшу к себе, осторожно приподнять под мышки и усадить на подоконник беседки: сам он практически падает ниц.       Вспышка-удар мгновенно разрезает небо зигзагом и тут же без следа исчезает. Ветер крепчает, полностью набирает силу. Ливень хлещет по трещащей крыше, крыльцу, окнам, дорожки вокруг их укрытия окончательно топит водой. Стало ещё темнее, гуще от набрякших влагой туч.       В беспамятстве и неверии Иван вытягивает перед собой левую руку брата, и, с самого локтя, начинает покрывать её сверху-донизу быстрыми поцелуями, а под конец успевает прижать его укушенную ладонь к своей щеке. Эта рука безраздельно принадлежала Ивану. Эти костяшки, царапающие ногти. Эта открытая шея и стрелки влажных ресниц. Висящий золотой крестик — каждое своё приобретение Иван отмечал своими губами. Всё это отныне принадлежало только ему. С напряжённым вниманием Иван припоминает: была в его Алёше с детства какая-то беззаботная, естественная покорность, безоговорочное, очаровательное послушание. Не от того ли он через пару лет в монахи вознамерился?.. Ну уж нет, теперь он никому его такого не отдаст. Сам с кашей будет есть и не подавится.       Мужчина бросает полный обожания, жадный до любви взгляд исподлобья на раскрасневшегося Алёшу, и затем, нехотя отпустив его запястье, задирает чёрную ткань до талии, обнажив его худые и крепкие ноги. Алёша закидывает руки Ивану за спину, трогает сведённые лопатки и туманно выводит: это должно было случиться, никак иначе их столкновение не могло бы закончиться.       Они оба были напрочь мокрые и скользкие от холодного дождя, отчего действовали неуклюже и торопливо. Дождь шелестел по деревьям, листве, доски равномерно поскрипывали от их телодвижений в спешке. Иван без конца что-то властно и нежно шептал Алёше прямо в висок, пока тот кротко и бесстыдно отвечал.       — У тебя изящные колени, — судорожно комментировал Иван (явно чтобы отвлечься), пока неуверенно раздвигал чужие колени. — В наши дни ведь редко можно встретить такие красивые колени.       — А у тебя такие опытные, восхитительные руки!       — Ты совсем не носишь чулок?       — Разве что на праздники и то, чтобы просто выглядеть поприличнее.       — Может, купим тебе пару? — бормотал под нос Иван, с загребущим усердием щупая чужую голень. — Да, да. Непременно завтра же и купим… Думаю, тебе бы чудовищно подошло. Я буду каждый день надевать тебе чулки: белые, чёрные; отыщем и с вышивкой, и атласные, какие только захочешь…       С диким смущением Алёша взглянул на расхохотавшегося и сидящего посреди его разведённых ног, Ивана, а голос совести, приказывает ему от змея отвернулся, не позабыв напоследок толкнуть голым бедром в плечо за плохое поведение.       На это Иван приподнимается, наваливается на Алёшу сверху и с потемневшими, как летучей мыши, глазами делает вид, что ему чрезвычайно стыдно, и с тихим «прости» едва бодает того в нос. А потом поцелуй, их первый — застигает Алёшу врасплох — переходящий и во второй, и в третий, лижущий кромку зубов и язык, наполняющий рот слюной.       Разумеется, всему виной разгулявшиеся непогода, что так некстати свела их вместе.       Алёша чувствует, как измотан до предела из-за укуса, из-за бесконечных хождений по кругу, поэтому позволяет брату приласкать себя — задержать ладонь на дрожащем колене, провести вдоль бедра выше, к паху, добраться до пояса и наконец-то скользнуть под хлопок исподнего. Сейчас Иван его палач, и тот кто живьём снимет с него кожу.       Руки от неудобной позы сводит судорогой, шею щекочут капли пота напропалую с дождём. Иван успевает задрать Алёшино платье ещё выше, и уже без стеснения пройтись горячими губами вдоль ребристой груди, соскам, спустившись совсем низко, обратно к ноющей плоти. От этих прикосновений, дыхания и зубов на коже Алёша со сладким стоном выгибается, ещё шире раскидывает бедра, таращится на брата с беспомощными, одичавшими от похоти глазами, скулит, просит сделать с ним что-то, что сможет унять этот тянущий жар внизу живота.       Он думает, что всё кончено, что можно больше не бояться и что самое страшное (и самое идеальное), что только могло с ним произойти, уже случилось — прямо здесь, в их первую встречу с Иваном, в этой старой развалившейся беседке под раскаты грома. Теперь они навсегда преданы анафеме, разлучены с Царством Божьим, и им двоим придётся облечь их порочную связь в тайный, губительный для обоих роман.       …И тем не менее Алёшу внезапно охватила надежда, что Господь, может быть, простит его, что он, возможно, ещё не обречён окончательно, и что он ещё сможет избежать истязания крутящейся бурей в аду, потому что не было бы на свете людей, которые не испытывали бы мук из-за слабости собственного тела… Тела, которое в минуту искушения покинул дух и которое сейчас утешает и выцеловывает его родной брат (его любовник?); и несмотря на все угрызения совести, как было ново, как необыкновенно было впервые узнать лицом к лицу наслаждение плоти, от которого когда-то погибли и могучий Самсон, и Марк Антоний, и Карфагенская царица Дидона… Страсть всегда губила простых смертных, кем бы они ни были: от крестьян до царей — так повелось в веках. Именно в этом-то и дело: в этой тяге всех и вся к смерти. Всё ж таки Иван оказался прав.       А он, Алёша, всю жизнь уповавший на бессмертие и умерщвление плоти, — нет.       Вожделение кружит Алёше сейчас голову, а страх рука об руку с противоестественным желанием застилают разум восторгом. Он намеренно убирает мокрые пряди за уши, вытягивает напоказ свою бледную и чистую шею и ждёт ещё один зудящий поцелуй, плавный язык на ней. Сам до конца не понимая, что и зачем сейчас делает, Алёша нисколько больше не жалел о случившимся, потому что теперь ему хотелось жить только ради этой опасности и потому то после ему стало очень и очень хорошо от совместного трения одежды, долгих укусов и поглаживаний где-то снизу.       «Нет, — в полузабытьи и совсем опустившись, соображает Алёша. — Всё же ничто не сравнится с этими давними, по-матерински любящими словами с хрипотцой из его уст — они острее, чем стрелы, и каждая непременно летит в цель»       Сквозь окна беседки Алёша едва замечает — уже приблизились сумерки. Шум от дождя снаружи всё слабей. Гроза шла на убыль, и природа получала обратно свой мир.       С сытыми, блестящими глазами Иван продолжает стоять перед ним на коленях, его ладони всё такие же льнущие и липкие, и, кажется, он что-то всё ещё хочет от него, но отчего-то как в лихорадке заклинает, что не сейчас, что пока им двоим ещё рано  — и Алёша, повинуясь проснувшемуся собственническому инстинкту, тянет брата за воротник и бездумно, со стоном целует в последний раз.       Омытое грозой вечернее небо сулило ослепительную звёздами ночь.