Повышение. Фетиш на кровь.

— Хотел ведь получить повышение — работай, — произнёс главный начальник Хван Хёнджин, и голос его звучал спокойно, почти отстранённо, словно он обсуждал погоду или очередной финансовый отчёт, а не судьбу человека, стоящего перед ним на коленях в полумраке кабинета, где каждый предмет дышал властью и безжалостностью. Ли Минхо, его подчинённый, пришёл за повышением, которое было обещано другому сотруднику, но могло достаться ему — если он согласится на условия, которые выдвинет его начальник. Минхо знал, что в их мире, в мире убийц, криминалистов и теневых сделок, такие вещи не даются просто так. Повышение означало не просто новую должность и прибавку к жалованью — оно означало доступ в закрытые круги, информацию, которую другие не увидят, и, самое главное, безопасность. В этом мире, где каждый шаг мог стать последним, статус решал всё. И Минхо был готов платить за него любую цену, даже если эта цена была выписана кровью и болью, текущей по его подбородку. Ладони Минхо легли на бёдра Хёнджина, который удобно расположился в своём рабочем кресле — высоком, кожаном, с массивными подлокотниками, обтянутыми чёрной кожей, стоящем ближе к концу массивного стола. Кресло было развёрнуто так, что Хван сидел лицом к кабинету, но чуть наискось, позволяя Минхо удобно встать между его колен. Кожа подлокотников была гладкой, чуть прохладной на ощупь, с едва заметным блеском, который выдавал дорогой уход и долгую службу. Кабинет тонул в полумраке, лишь настольная лампа отбрасывала жёлтый круг света на бумаги и руки Хвана, оставляя его лицо в тени — лишь глаза поблёскивали холодным металлом, как два лезвия, готовых разрезать любого, кто осмелится не подчиниться. Тяжёлые шторы на окнах были задернуты, скрывая вид на ночной город, и в комнате стояла густая, тягучая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов где-то в углу да прерывистым дыханием Минхо. Ли выдохнул, собираясь с мыслями, и сначала провёл дрожащими пальцами от бёдер Хвана к коленям, ощущая под пальцами дорогую ткань брюк — мягкую, плотную, почти шелковистую на ощупь, которая выдавала итальянского портного и цену, которую Минхо не мог себе позволить даже за год работы. Затем его руки скользнули обратно — выше, к ремню, и он чувствовал, как его собственные пальцы дрожат, как кожа на них покрывается испариной, как каждое движение даётся ему с трудом, потому что внутри всё сжималось от страха и предвкушения. Образ Хвана был безупречен, как всегда: до прихода Ли он собирался уходить, поэтому сидел в чёрном длинном пальто, расстёгнутом, но не снятом, под которым виднелась белая рубашка, туго облегающая торс, и чёрная жилетка, подчёркивающая узкую талию и широкие плечи. Воротник рубашки был идеально накрахмален, галстук завязан безупречным узлом, а волосы до кадыка — белые, словно выбеленные луной, уложены с холодной элегантностью, ни один волосок не выбивался из общей картины. Широкие брюки сидели идеально, с мягкими стрелками, а дорогие кожаные ботинки с тупыми носами поблёскивали в свете лампы, касаясь пола с уверенностью человека, который привык, что земля под ним не колеблется. На запястьях Хвана виднелись тонкие серебряные часы, чей циферблат отражал свет лампы, и кольцо на безымянном пальце — массивное, с тёмным камнем, которое поблёскивало при каждом движении его руки. Всё в нём кричало о власти, деньгах и безжалостности — он выглядел как человек, который держит в руках не только этот кабинет, но и судьбы всех, кто в него входит, и Минхо чувствовал себя маленьким, ничтожным, готовым исчезнуть в тени этого величия. Пальцы Минхо без стеснения начали расстёгивать пряжку ремня, освобождая брюки от «держателя», и металлический звон пряжки разнёсся по тишине кабинета, как выстрел. Затем его пальцы коснулись молнии, но не спешили расстёгивать её — Минхо поднял взгляд на лицо главного, пытаясь прочитать в нём хоть какую-то эмоцию, но Хван оставался спокойным, с едва заметной эмоцией раздражения, которая, впрочем, была почти постоянным выражением его лица. И после, опустив глаза, Минхо нашёл пальцами начало головки сквозь ткань брюк — тёплую, пульсирующую. Он сжал пальцы в этой области и лёгкими, но уверенными движениями с давлением начал массировать головку, чувствуя, как ткань трётся о кожу, создавая приятное трение, как член под его пальцами наливается теплом и становится твёрже. Это заставило Хвана издать тяжёлый, глубокий вздох, который понравился Минхо — он воспринял его как знак одобрения, как зелёный свет, как разрешение продолжать. И после, не спеша, он расстегнул молнию на брюках Хёнджина, и звук раздвигаемой ткани прозвучал в тишине как обещание. Ощущался напряжённый орган, который пульсировал даже сквозь ткань боксеров — твёрдый, горячий, готовый, и Минхо чувствовал, как его собственное дыхание участилось, как кровь прилила к лицу, смешивая стыд и возбуждение в один тягучий ком. Ли без лишних слов достал член Хвана, который оказался красивым, длинным, с аккуратной формой и чуть влажным от естественной смазки — прозрачной, блестящей, которая поблёскивала в свете лампы. Он задержал его в руке, как бы изучая — чувствуя вес, тепло, текстуру кожи, — и заметил на головке, прямо через уретру, металлический пирсинг, тонкий и изящный, с маленьким шариком на конце, который украшал орган и придавал ему почти драгоценный вид, как ювелирное изделие, созданное для того, чтобы причинять удовольствие и боль одновременно. Аристократичная ладонь Хвана опустилась на голову Минхо, и он почувствовал, как длинные пальцы скользят по его волосам — мягко, почти ласково, — а затем пальцы скользнули по его щеке, задержавшись на подбородке, фиксируя его лицо. Хёнджин чуть склонился к нему, к самому уху, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал почти как обещание, как приговор, как музыка, которая заставляла кровь стынуть в жилах: — Твоему горлу придётся пострадать. Я хочу кровавый минет. Фетиш на кровь, знаешь? — он произнёс это так, будто речь шла о чём-то обыденном, вроде выбора вина к ужину, но в его глазах заплясали искры жестокости, и Минхо почувствовал, как внутри всё оборвалось. Ли поднял бровь, вопросительно взглянув на начальника — он совершенно не понял, что тот имеет в виду. Кровь? Какая кровь? Его кровь? Но Хван, заметив его замешательство, лишь улыбнулся — той самой тонкой, хищной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего, которая говорила о том, что этот человек получает удовольствие от страха других. — Хочешь повышения — соответствуй, — повторил он, откидываясь на спинку кресла и укладывая руки на кожаные подлокотники, пальцы его расслабленно легли на чёрную кожу, поблёскивающую в свете лампы, и он постучал по ней указательным пальцем, выбивая ритм, который Минхо не мог понять. — Мне нужно влажное горло. Приступай. Минхо приблизился к члену, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, и сплюнул слюну на головку — вязкую, тёплую, — а затем ладонью провёл по всему стволу, распределяя влагу, чувствуя, как кожа становится скользкой и блестящей. Затем он высунул язык — на котором тоже красовался пирсинг, маленькая металлическая бусина, — и провёл им от основания члена до самой головки, проводя языком и по отверстию, пробуя на вкус солоноватую естественную смазку, слыша тяжёлый вздох сверху. После он обхватил головку губами, приласкав её у себя во рту, чувствуя, как металл его пирсинга касается металла пирсинга Хвана, как они сталкиваются с тихим звоном, который отдаётся в его черепе. Отвращения он не испытывал — в этом мире слишком многое зависело от таких вещей, чтобы позволить себе брезгливость, — и стал без колебаний вводить член глубже, доводя до входа в горло, а затем обратно, оставляя головку во рту. Такими движениями он создал хорошую влагу и усилил слюноотделение, как того и требовал Хван, и он чувствовал, как слюна собирается у него во рту, как она стекает по подбородку, делая его влажным и блестящим в свете лампы. Когда Минхо хотел взять глубже, он услышал: — Нет, нет. Хван аккуратно взял Ли за подбородок, заставляя его вынуть член, и Минхо почувствовал, как его лицо стало влажным от слюны, как она стекает по коже. Он большим пальцем убрал слюни с лица, пачкая ладонь, и услышал: — Теперь к самому интересному. В другой ладони Хвана появился нож — блестящий, тонкий, с идеально заточенным лезвием, которое отражало свет лампы холодным серебром, создавая на стене причудливые тени. Нож был не просто оружием — он был произведением искусства: рукоятка из чёрного дерева, инкрустированная серебром, и лезвие, острое как бритва, которое могло разрезать кожу почти без усилия. Холод пробежал по телу Минхо, и ему стало жутковато — что именно он собирается делать? Что-то резать? На его коже? Это было до жути страшно, и он почувствовал, как сердце забилось быстрее, а дыхание сбилось, как воздух стал густым и липким. — Мне нужно твоё нёбо, щёки и губы, — сказал Хван, чуть ближе поднося нож к лицу Ли, и Минхо увидел, как лезвие отражает его собственное лицо — испуганное, бледное, с влажными губами и расширенными от страха глазами. — Приоткрой рот. Минхо инстинктивно отодвинулся, вжимаясь спиной в холодный воздух кабинета, и выдохнул: — Может, не стоит? Он не хотел себе новых повреждений — но хотел повышения. Хотел того статуса, той безопасности, того уважения, которое приходит с властью. И он знал, что в этом мире ничто не даётся даром, и что Хван не прощает слабости. Он сжал пальцы на бёдрах начальника, чувствуя, как они дрожат, как он весь дрожит от страха и отчаяния. — Хочешь повышения — соответствуй, — ответил Хёнджин чётко, без колебаний, и его голос был холодным как лёд. — Или можешь уйти. Ли тяжело вздохнул, сжимая пальцы на бёдрах начальника, и чуть приоткрыл рот, чувствуя, как страх смешивается с отчаянной решимостью, как внутри него что-то ломается и перестраивается, подчиняясь приказу. — Прекрасно, — прошептал Хван, и лезвие ножа вошло в ротовую полость Минхо. Хван, не касаясь ничего лишнего, двинул нож вверх — остриё коснулось нёба, и он провёл им ближе к горлу, делая аккуратный, но глубокий надрез, который тут же наполнился кровью. Тёплая, солёная жидкость потекла по языку, смешиваясь со слюной, и Минхо почувствовал, как металлический вкус разливается по его рту, как кровь заполняет каждую трещину, каждую впадину. То же самое он проделал с левой и правой щекой — быстрым, точным движением, которое говорило о многолетней практике, о том, что этот человек привык причинять боль с хирургической аккуратностью. Минхо сжал ладони на брюках Хвана от боли, чувствуя, как металлический вкус разливается во рту, как кровь заливает каждую рану, как она смешивается со слюной и стекает по подбородку, падая на его белую рубашку алыми каплями. И затем кончик ножа провёл по середине его губы, делая новый надрез, и Минхо застонал — глухо, надрывно, ощущая, как боль пронзает его лицо, как она разрывает кожу, как она становится частью его, как он тонет в этом металлическом вкусе и пульсирующей агонии. Хёнджин откинул нож на пол — он звякнул, ударившись о паркет, и откатился куда-то в тень, за ножку тяжёлого дубового стола, оставляя после себя лишь звук, который затих в тишине кабинета. — Приступай, — сказал Хван, и на его губах расцвела довольная ухмылка. — Сразу к горловому. Во рту Минхо всё стало кровавым — вкус металла, крови и тепла смешивался в один плотный, тягучий ком, который невозможно было проглотить, который заполнял каждый миллиметр его рта. Раны ныли, саднили, каждая мышца лица протестовала против движения, но Минхо знал, что выбора у него нет. Он приоткрыл рот, поднося губы к члену, и кровь, смешанная со слюной, потекла по стволу, окрашивая его в алый, стекая по нему и капая на брюки Хвана. Ли взял орган в рот, ощущая странное, почти сюрреалистичное ощущение — вкус члена, крови, металла, и всё это на фоне пульсирующей боли, от которой темнело в глазах, от которой мир сужался до одной точки — до этого момента, до этого акта уничтожения и подчинения. Делать нечего, даже сквозь боль нужно было делать минет, угождать высшему. Минхо начал двигать головой вниз и чуть выше, чувствуя, как головка с пирсингом упирается в надрез нёба, и боль пронзает его каждый раз, когда он опускается, как она отдаётся в затылок, в позвоночник, в каждую клетку его тела. Он прикрыл глаза и, собрав волю в кулак, смог взять абсолютно весь член в рот — до основания, чувствуя, как тот заполняет горло, как перекрывается дыхание, как слюни и кровь текут по подбородку, по шее, на грудь, пропитывая белую рубашку алыми разводами. Он задержался на этой глубине, ощущая, как член находится глубоко в горле, как из ран на губах и внутренней стороне щёк продолжает течь кровь, прямо на орган, смешиваясь со слюной. Он задыхался, но не останавливался, чувствуя, как Хван издаёт тяжёлые вздохи и иногда постанывает, наслаждаясь этим кровавым минетом, как его пальцы вплетаются в волосы Минхо, сжимая их с едва заметной силой. Слюни с кровью запачкали абсолютно всё, что было вокруг: подбородок, шею, губы, белую рубашку Ли и чёрные брюки Хвана, на которых теперь алели тёмные пятна, поблёскивающие в свете лампы. Ли чуть двинул головой глубже и затем вынул член из глубины, но оставил головку во рту, приоткрывая рот, с которого потекла жидкость ещё обильнее, стекая на его грудь и на кожаные подлокотники кресла. От напряжения и горлового пряди волос Ли прилипали к лицу — испарина смешалась со слюнями, делая его вид почти жалким, почти сломленным, почти прекрасным в своей беспомощности. Хван с нежностью, почти с насмешливой заботой, собрал пряди Минхо — его волосы были такой же длины — и придержал их в своей ладони, аккуратными, аристократичными пальцами, поглаживая их с почти любовной лаской. Когда Ли отдышался, он вновь сомкнул губы и начал опускаться вниз и подниматься выше — теперь было немного удобнее, потому что Хван придерживал его волосы, создавая точку опоры, и Минхо чувствовал, как рука Хвана направляет его, контролирует его, даёт ему ритм. Ладонь Минхо легла на бедро Хёнджина, он начал придерживаться за неё и продолжал брать член по самое горло и вынимать, ощущая, как его тело начинает привыкать к этому движению, к этому ритму, к этой боли и к этому удовольствию, смешанному в один коктейль, от которого кружилась голова. Нёбо начало болеть от этого всего, особенно когда пирсинг упирался в рану, и Ли чувствовал, как каждый новый толчок отдаётся острой болью в черепе, как она пульсирует в такт сердцу. Когда воздуха становилось мало, Минхо не мог взять глубже — он кашлял, пытаясь дышать, и вновь отстранялся, оставляя головку во рту, чтобы перевести дух. Кровь текла без остановки, и вкус стал привычным, но от него было невыносимо противно, особенно когда он чувствовал её на своей шее, на груди, на рубашке, и каждый раз, когда он проглатывал, он чувствовал, как она стекает по горлу, оставляя металлический привкус. — Не бери глубоко, — сказал Хван, и его свободная ладонь обхватила собственный член так, чтобы три пальца остались у основания, а два свободно лежали ниже, создавая барьер, ограничивая глубину, контролируя Минхо. Минхо также держал ладонь на бедре, сжимая её, а когда появились пальцы Хвана, он старался быть более продуктивным — вводил член до пальцев и вылизывал орган полностью, чувствуя, что тот пульсирует и просится войти глубже, в глотку. От этого появлялись спазмы, и слюни с кровью текли на ладонь Хвана, смешиваясь с его собственной влагой, стекая по его пальцам и капая на кожаный подлокотник кресла, оставляя на нём тёмные влажные пятна. Ли прикрыл глаза и продолжил работать головой, пока ладонь Хвана не давила, но придерживала, а пальцы иногда поглаживали его затылок, даря иллюзию нежности, иллюзию заботы, которая была лишь маской для жестокости. Когда Минхо вновь опустился, начав вылизывать орган, Хван позволил себе удержать его голову и сам издал тяжёлый стон, после которого рот Ли наполнился горячей жидкостью — густой, вязкой, тёплой. — Глотай, — сказал Хван, глядя, как Минхо вынимает член изо рта, и слюни, сперма и кровь стекают следом, падая на ладонь Хёнджина, на его брюки, на пол, смешиваясь в одну липкую, алую лужу. Отказать Ли не мог — он сделал глоток, ощущая, как по горлу стекает горькая, тёплая, солёно-металлическая смесь, и вздрогнул от отвращения, от того, что он это делает, от того, что он стал частью этого мира, этого ритуала, этой грязи, которая теперь была внутри него. — Осталось вылизать руку и мой член, — сказал Хван, откидываясь на спинку кресла и укладывая руки на кожаные подлокотники, где его пальцы расслабленно побарабанили по чёрной поверхности, оставляя на ней влажные следы. — После ты свободен. Хорошо постарался. Минхо закрыл глаза. Это было слишком унизительно — чувствовать себя использованным до последней капли, чувствовать, что его тело больше не принадлежит ему, что оно стало инструментом для удовольствия другого. Но когда он уже хотел поднести губы к члену, чтобы вылизать его, он почувствовал, как тяжёлый кожаный ботинок Хвана ложится ему на пах — на его собственный напряжённый член, который пульсировал от долгого возбуждения, несмотря на боль, несмотря на унижение. Кончик ботинка надавил на него, начав массировать орган с властной, почти жестокой медленностью, и Минхо застонал — не от боли, а от неожиданности, от контраста между этим давлением и тем, что только что было в его горле. Хван нажимал сильнее, двигая ботинком взад-вперёд, пока Минхо не выгнулся, чувствуя, как от лёгкого движения подбирается разрядка, как всё его тело сжимается в предвкушении, но Хёнджин убрал ногу, оставляя его на грани, дрожащего и несчастного. — Работай, — сказал он, и Минхо, дрожа, поднёс губы к его члену. Он принялся лизать чистым языком с пирсингом член, собирая с него влагу, кровь и оставшуюся сперму, вычищая всё до блеска, вылизывая головку с особым старанием, чувствуя, как язык устаёт, как боль в ранах усиливается от каждого движения. Затем он перешёл к руке — его язык провёл по ладони Хвана, от запястья до кончиков пальцев, собирая ту же смесь, чувствуя вкус собственной крови и чужой спермы, и затем начал вылизывать каждый палец дочиста, не оставляя ни следа, ни капли, пока его дыхание было тяжёлым, а тело — на грани. Он продолжал, пока Хван не убрал руку, удовлетворённо кивнув, и Минхо наконец смог выдохнуть, чувствуя, как его тело дрожит от перенапряжения и унижения. — Молодец, — сказал Хёнджин, поправляя брюки и застёгивая ремень, и его руки легли на кожаные подлокотники кресла, пальцы сжали чёрную кожу с чувством завершённости, оставляя на ней влажные отпечатки. — Повышение получишь. А теперь — выйди.