Отклонение

      Тихий голос прозвучал откуда-то сбоку — слабый, похожий на шелест сухих осенних листьев.       — Глянь, светленький опять на полу. Он так заболеет скоро. Простудится...       В этом голосе не было жизни, не было надежды на чудесное спасение. Но в нём было что-то другое. Какое-то едва уловимое тепло — как будто уже неживое, призрачное.       — Да он и так больной, — отозвался второй голос — такой же юный, однако более ожесточённый, всё ещё полный затаённого отчаяния. И тут же ядовито уточнил: — На голову. Этот беленький... не смотри, что он выглядит как чистый и невинный ангелочек, я за ним давно уже наблюдаю. Он того... ну... извращенец. Скособоченный. Омежек любит. Уж не знаю, что там у него за история, бывал ли он с альфой... но если и бывал — вряд ли хочет побывать снова. Оставь его, не то он и к тебе лезть начнёт.       Мэй даже не сразу осознал, что речь идёт о нём.       Потом осознал, конечно. Запоздало. И — непроизвольно содрогнулся. От унижения. От моральной боли.       От этого страшного ощущения неправильности.       Неправильности... всего.       Металлические клетки стояли в два ряда — один ряд напротив другого. Такое расположение соблюдалось в каждой из комнат, поскольку каждая по форме больше походила на коридор: достаточно узкий и очень длинный, с теряющимся где-то в темноте высоким потолком. Тёмные, почти чёрные каменные стены были сплошными, без единого окна; такой же тёмный каменный пол тускло поблёскивал в скудном освещении. Свет здесь исходил лишь от свечей в массивных старых подсвечниках.       От пола веяло холодом, поэтому омеги сидели — или лежали — в основном на подстилках, состоящих из груды тряпок. Худые, сжавшиеся, похожие на обессиленных затравленных животных. Невольник в клетке напротив тоже всё время сидел на своей подстилке. Он был совсем молоденьким, лет восемнадцать-девятнадцать, — как и все. И — несмотря на усталый, измученный вид — симпатичным. Нежным, миловидным. Как и все. Длинные каштановые волосы, хрупкие плечи, утончённые руки. Мэй смотрел на него как заворожённый. Старался разглядеть черты его лица сквозь густой полумрак. И... сквозь прутья. Сквозь прутья сразу двух клеток: его и своей собственной.       — Я... нет, я ещё н-ни разу не бывал... с... — Юноша судорожно сглотнул. Это было правдой. Пока что всё ещё было правдой. Но он прекрасно знал: это может измениться в любой день. В любой момент. Его жизнь ему не принадлежит. И его тело тоже. Он прекрасно знал: его девственность — это товар, дорогой товар, который рано или поздно будет выгодно продан. Вместе со всем остальным. — И... я н-ни разу ни к кому... ни к кому... не л-лез. Ни к одному... омеге. И... и не п-полезу н-никогда.       — Тогда заканчивай на него пялиться.       — Но я... я н-не...       Он бросил ещё один беспомощный взгляд на омегу с каштановыми волосами. И, кажется, впервые услышал его голос.       Он так мечтал услышать, как звучит его голос. Вот только голос этот в итоге оказался жёстким, грубым. Холодным. Даже не таким, как пол, на котором Мэй часами сидел для того, чтобы находиться хоть немного ближе — значительно более холодным. Ледяным.       — Я с самого начала понял, что ты мерзкий извращенец. Есть в тебе что-то... что-то такое. Дефектное. Ненормальное. Какое-то... отклонение. Удивляюсь, как вам самим от себя не противно. Уж лучше пусть меня где-нибудь против воли зажмёт нормальный альфа, для которого это естественно. Даже об этом — и то думать не настолько отвратительно, как представлять вас таких — распутных, взаимно мокрых, взаимно лапающих друг друга...       Вот что он сказал.       И Мэй...       Ничего не ответил. Совсем ничего.       Мэй просто смирился.       Наверное, он всегда это знал.       Отклонение.       Это было отклонение. Вот что это было такое.       Мэй поверил. Поэтому в какой-то момент он действительно перестал смотреть.       В какой-то момент он начал стараться просто лежать на своей подстилке, закрыв глаза. Плотно сомкнув веки. Не думая. Изо всех сил пытаясь не думать о том, что однажды придёт альфа, который из всех выберет именно его.       Альфы приходили. Разные. Однако каждый раз они выбирали других. Мэю казалось — это потому, что в других было больше страха. Больше уязвимости. Больше отчаяния. Ещё больше, чем в нём.       Он просто лежал. Просто существовал. Засыпал, просыпался, иногда — ел. Он старался быть как можно более незаметным. И долгое время ему везло. Но, конечно, это не могло продолжаться вечно.       — Ты. На выход.       Однажды ему приказали встать.       Он встал. Покорно. Так же покорно, на негнущихся ногах пошёл вслед за продавцом — точно во сне. Медленно вышел из открывшейся клетки. Он знал, что бежать некуда.       — Этот ещё «чистый». Полностью. Ни разу ни с кем не был.       Покупатель коротко кивнул.       Новый владелец Мэя оказался худым и в целом весьма изящным, среднего роста. Даже бесформенная, явно чересчур большая одежда не могла спрятать красивую хрупкость его фигуры. Такую красивую... такую нежную... хрупкость. Его лицо скрывалось за капюшоном, и на миг Мэю показалось...       Но нет.       Кисть руки, которой мужчина протянул оплату, была крупной, немного грубоватой. Это — вне всякого сомнения — была рука альфы. У омег не бывает таких рук. Настолько широких ладоней. Настолько длинных пальцев.       — Уверен, он вам понравится. Я сразу понял, что этого нужно не трогать. Оставить для вас. Он такой слабый. Беззащитный. И так хочет быть... сильным. Совсем как вы любите. Я ценю то, что вы всегда платите больше других. Хочу, чтобы вы это увидели — что я ценю. Поэтому снова продаю вам «чистого». Вы почувствуете, что это правда, как только...       — Хватит.       Голос нового владельца прозвучал резко, нервно. Как пощёчина. Эта нематериальная пощёчина, кажется, предназначалась не Мэю, а продавцу, но в сознании омеги вновь — уже в который раз — вспыхнули те самые два страшных, горьких слова: пока что.       Альфа слегка развернулся в сторону своего нового приобретения. От этого движения из-под капюшона выпала прядь волос — длинная, до середины грудной клетки. Такая же белая, как и у самого Мэя.       Губы пленного юноши дрогнули. С них невольно сорвалось тихое:       — Ч-что?..       Мужчина не ответил. Он осторожно взял Мэя за руку — за бледное, хрупкое, как у фарфоровой куклы, запястье — и повёл по ступенькам вверх, к выходу из подземного «магазина».       Когда дверь наружу открылась и в лёгкие впервые за долгое время ворвался поток свежего воздуха, юноша уже приготовился было зажмуриться из-за солнечного света, от которого его глаза успели отвыкнуть; но ему не пришлось: снаружи стоял поздний вечер, уже понемногу начинающий плавно перетекать в ночь.       Поблизости, едва ли не у самого порога, в ожидании пассажиров застыла небольшая крытая повозка.       «Что, если всё же попробовать убежать? Сейчас, пока ещё есть шанс, пока ещё не стало слишком поздно?.. Просто вырваться и бежать, бежать, бежать — неважно куда...»       Он слабо дёрнулся. Рука альфы сжалась чуть сильнее — всё ещё не больно, просто более ощутимо.       — Не бойся. Я не причиню тебе зла. Я забрал бы оттуда всех, если бы это было возможно. Но поскольку мои ресурсы ограничены, я всегда выбираю таких, как ты.       Мэй опять попытался высвободиться, однако на этот раз отчаянный судорожный рывок получился ещё слабее, ещё неувереннее. От захлёстывающей его с головой безумной паники всё тело предательски оцепенело, отказываясь слушаться.       — За ч-что... почему... п-почему им-менно я...       «Те слова продавца... Что он имел в виду? Этому... человеку... ему нравится ломать именно тех омег, которые не хотят подчиняться сразу? Которые... сопротивляются?..»       — Не бойся, — повторил мужчина. Теперь он говорил ещё мягче. Тише, спокойнее. — Скоро сам всё поймёшь. Прошу, не нужно вырываться, я не сделаю с тобой ничего плохого. Я всего лишь хочу отвезти тебя в безопасное место.       Видимо, продавец ошибся в своей рекомендации. И покупатель тоже ошибся в своём выборе. На самом деле Мэй не был тем, кто долго и ожесточённо сопротивляется. Он не был ни сильным, ни стойким, ни смелым. Он совершенно не умел защищать себя — ни физически, ни на словах. И сейчас он испытывал такой невыносимый парализующий ужас, какого не ощущал никогда прежде.       Поэтому после недолгих, не внушающих ни малейшего доверия уговоров он просто... смирился. Сдался. Снова. Как и тогда, с омегами, называвшими его мерзким и больным. Он просто перестал пытаться выдернуть руку из чужой цепкой хватки и позволил усадить его в повозку, которая после этого почти сразу тронулась с места и устремилась куда-то вперёд по тёмным улицам, стремительно набирая скорость.       Только уже в повозке юноша наконец смог получше рассмотреть своего спутника.       Спутник выглядел странно: обычные, типичные для альфы грубые черты лица сочетались с достаточно тонкими белыми бровями — судя по всему, намеренно выщипанными как минимум наполовину. Лицо было выбрито настолько гладко, что могло показаться, будто щетина на нём не растёт вовсе. Или... или она и впрямь по какой-то причине не росла?.. Но если она действительно не росла, то явно не вследствие юного возраста: на вид мужчине было примерно лет двадцать пять, может, даже чуть больше.       Когда он снял капюшон, длинные волосы тотчас рассыпались по худым плечам. Его волосы были белыми почти полностью, однако... не полностью: у самых корней цвет почему-то резко менялся на совсем другой — тёмно-каштановый.       — Это такое... особое вещество, — негромко объяснил альфа, проследив за удивлённым взглядом Мэя. — Что-то наподобие тех красителей, которыми окрашивают одежду и другие вещи, только эта краска... она немного отличается.       Мэй растерянно моргнул.       — Она смывается?       Почему-то из всего, о чём он мог бы спросить, на ум пришло именно это — именно этот нелепый, совсем не важный в данный момент вопрос.       Альфа улыбнулся.       — Нет, не смывается.       Незнакомые улицы, безлюдные из-за позднего времени, проносились за окном, быстро сменяя друг друга. Сердце Мэя гулко грохотало в груди, бешено билось о рёбра, словно в попытке всё-таки вырваться отсюда — из этого тела, из этой повозки, из этой ужасной несправедливой судьбы.       — П-положено ли мне знать... в-ваше имя?       — У меня нет имени, — ответил мужчина. — Когда-то оно было, но я от него отказался. С тех пор я выбираю себе новое. Примеряю разные. Сейчас я Элори.       Названное имя тоже звучало странно. Как и контекст, в котором оно было названо. Но этому Мэй почему-то уже даже не удивился.       Лошади в итоге остановились на самой окраине, возле невзрачного серого здания. Здание было трёхэтажным и сравнительно большим, однако на дорогой особняк оно ни капли не походило: это был обветшалый старый дом, очень скромный для дома таких размеров. Альфа — которого Мэй в своей голове никак не мог называть нежным именем «Элори» — помог юноше выбраться из повозки, после чего проводил близкого к обмороку омегу туда, где, по его словам, находилось «безопасное место».       Здесь также царил полумрак, вот только полумрак был будто бы неуловимо другой, не такой, как в подземном «магазине». Расположенные на напольных подставках свечи освещали бедно обставленную, но чистую, аккуратную и даже по-своему уютную комнату, отдалённо напоминающую гостиную.       «Элори» с пугающе неуместной, какой-то почти детской радостью хлопнул в ладоши.       — Теперь — моя самая любимая часть, — сказал мужчина и довольно улыбнулся. — Ну, почти самая. Юноши, выходите, я же вижу, как вы там подглядываете сквозь щель.       Облезлая неприметная дверь в дальнем конце комнаты со скрипом приоткрылась. За ней оказался ещё один коридор. Коридор, полный... молодых юношей-омег.       Все омеги были приблизительно того же возраста, что и новоприбывший: большинство — чуть постарше, может, где-то лет двадцати двух, некоторые — явно его ровесники. Их было много; растерявшийся от неожиданности Мэй не смог бы сразу точно назвать их количество, но на первый взгляд — как будто по меньшей мере человек двадцать. Эти омеги... они тоже выглядели как-то странно. Как-то... неправильно. Что-то в них во всех было не так. Мэю понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы осознать, что именно в их виде вызывало такое стойкое, мощное ощущение неправильности.       Эти омеги не выглядели как невольники.       Более того...       Они не выглядели несчастными.       Их одежда была скромной, недорогой — как и у «Элори». На них не было никаких украшений. Но от них приятно пахло чем-то цветочным. Их длинные волосы были здоровыми, ухоженными и блестящими, их нежная юная кожа словно сияла. Они... улыбались.       — Решайтесь быстрее, юноши, не то опоздаете, — радостно поторопил их «Элори», изящно поправляя свои почти белые пряди. — Вас уже двадцать восемь, а мне сейчас нужны всего трое.       Один из парней сделал шаг вперёд. У него были каштановые волосы — точь-в-точь такого же оттенка, как и у того омеги, который... Только взгляд был совсем другим. И выражение лица. И голос.       — Ты милашка, — тепло произнёс он, обращаясь, судя по всему, непосредственно к Мэю, а затем — приветливо улыбнулся. — Надеюсь, ты дашь мне разрешение.       — Р-разрешение?..       Мэй непонимающе покосился на альфу.       — Эл ещё не рассказал тебе?       «Они называют его... Эл? Не господин, не хозяин, просто... Эл?..»       — Сначала его надо вы́купать, — сказал альфа. — Разрешения на всё остальное будете у него спрашивать уже потом. Давайте, птенчики, нам нужны ещё двое.       — Можно я? — раздался ещё один высокий мелодичный голос.       — И я?..       Всё, что происходило дальше, уже не вписывалось в определение «странно». Это было уже не просто «странно». Это был настоящий сюрреализм.       Трое омег отвели Мэя в ванную комнату. После двое из сопровождающих проворно юркнули в соседнее помещение. Вскоре они вернулись, с трудом таща увесистую ёмкость; ёмкость была до краёв наполнена тёплой водой, от которой всё ещё исходил лёгкий полупрозрачный пар — её явно нагрели заранее. Очевидно, к его приезду здесь готовились.       Воду перелили из ёмкости в ванну. Затем тонкие, нежные руки начали бережно раздевать его.       — Что п-происходит? Что вы делаете, з-зачем?..       — Тшш. — Юноша с каштановыми волосами ласково погладил его по дрожащему плечу. — Всё закончилось. Ты в безопасности. Теперь всё будет хорошо.       — Что закончилось?..       — То, что было до этого.       — Он тоже говорил... п-про безопасность...       — Кто? Эл? Он сказал тебе правду.       Ему помогли плавно погрузиться в воду. Она, как и ожидалось, до сих пор была очень тёплой. Но не горячей. Приятно тёплой.       Он никогда раньше не лежал в такой огромной ванне, которую приготовили специально для него. Только для него.       Один из омег мыл ему волосы каким-то странным раствором. Запах у раствора был необыкновенно приятный — и, кажется, как раз цветочный. Другой омега зачем-то аккуратно массажировал Мэю плечи — прямо под водой. Юноша с каштановыми волосами продолжал говорить что-то успокаивающее, но его слова проплывали мимо сознания, не оставаясь в памяти.       Потом Мэя вытерли большим банным полотенцем и отвели в спальню — в том же виде, полностью обнажённым. Он знал, что так будет. Знал, что смущаться бессмысленно.       Спальня, как и прочие комнаты, была полупустая, с минимальным количеством мебели, зато просторная. Эл сидел в старом потёртом кресле, положив скрещенные ноги на видавший виды пуфик. Он курил сигарету.       Напротив кресла стояла широкая двуспальная кровать.       Альфа скользнул по худенькому телу омеги быстрым взглядом, выдохнул облако дыма и флегматично сказал:       — Теперь можете спрашивать разрешения.       Юноша с каштановыми волосами снова осторожно дотронулся до руки Мэя: на сей раз уже до предплечья.       — Ты и правда очень красивый, — произнёс он мягким полушёпотом. — Да и как человек, кажется, неплохой. Мне было бы искренне приятно помочь тебе перестать сражаться с самим собой. Нам всем было бы приятно тебе помочь. Ты позволишь нам позаботиться о тебе? Нам троим, без Эла?..       — Позаботиться... Ты имеешь в виду...       — Да. Я имею в виду близость.       Отклонение в его груди вдруг опять шевельнулось. Оно всё ещё было на месте. Как бы долго ни удавалось о нём не вспоминать — оно никуда не исчезало. Мэй не был сильным, Мэй пытался сдаться — раз за разом, но отклонение в его груди не желало сдаваться.       Он беззвучно сглотнул.       — Что я должен делать? — спросил он.       — Если ты этого хочешь — должен сказать: «Я согласен». Если не хочешь — должен сказать: «Нет».       Отклонение не хотело умирать. Он крепко сомкнул веки и снова постарался убить в своей груди отклонение, но оно снова не умерло.       Но он снова почувствовал боль. Ту же самую боль.       — Я... — Во рту в один миг пересохло, каждое слово давалось с невероятным трудом. — Я... с-согласен.       Юноша с каштановыми волосами улыбнулся.       — Хорошо, — сказал он. — Кстати, я Кори.       Это было похоже на сон.       Его уложили на постель. Один из омег провёл кончиком языка по его обнажённой, полностью открытой шее, а затем — внезапно прильнул к ней губами, начиная нежный, однако крайне чувствительный поцелуй. Второй выбрал для поцелуя не менее чувствительный участок тела — маленький розоватый сосок. Другой сосок тут же оказался зажат между двух подушечек пальцев; разумеется, эти подушечки тоже сразу принялись его интенсивно стимулировать — бережно и безжалостно одновременно, не оставляя ни единого шанса избежать возбуждения, которое должно было неотвратимо накатить мощнейшей волной уже спустя пару минут.       Мэй приглушённо охнул, рвано глотнул воздух. Его бёдра непроизвольно напряглись и чуть выгнулись, по невольно дёрнувшимся ногам на секунду прошла едва уловимая дрожь.       Почувствовав, как легко поддаётся девственное тело первым для него подобным ласкам, двое омег, вероятно, окончательно приняли решение окунуть Мэя в новые ощущения стремительно, а не плавно. Возможно, они посчитали, что так нужный эффект получится более сильным.       Их руки блуждали по телу юноши всё более откровенно. Трогали. Обхватывали. Сжимали. Массировали. Пробирались в самые сокровенные, самые уязвимые и интимные уголки.       Мэй выгибался под этими жадными, настойчивыми руками и губами. Извивался. Кусал свои собственные губы, пытаясь не застонать.       Мэю... было приятно. Очень, очень приятно. И очень стыдно. Он отчётливо осознавал, что ему стыдно, хоть и не совсем понимал — за что.       Как будто ему было стыдно именно за то, что ему было настолько приятно.       Где-то там, за пеленой этого сюрреалистичного безумия, снаружи этого мягкого, тёплого, сладкого кокона, Эл тихо удовлетворённо хмыкнул и поджёг очередную сигарету. Элу, очевидно, по какой-то причине очень нравилось на всё это смотреть.       Мэй почувствовал, как утончённые пальцы Кори прошлись у него между ног. Беззастенчиво, уверенно погладили нежную кожу, а потом неожиданно чуть надавили на вход в лоно. Только на самый вход, совершенно не стремясь проникнуть глубже. В ответ на это движение что-то негромко, но недвусмысленно хлюпнуло. Лишь сейчас омега понял, насколько влажно и горячо вдруг стало там, внизу.       По телу вновь пробежала непроизвольная дрожь — теперь она ощущалась значительно ярче, острее.       Он пытался зажмуриваться, пытался слегка двигать бёдрами, чтобы стало легче держаться, пытался сжимать губы. Но когда Кори снова с чувствительным нажимом провёл рукой по тому же месту — влажному, беззащитному, самому уязвимому — из горла всё же вырвался настоящий полноценный стон. Первый.       Лицо Мэя вспыхнуло.       Он попробовал повернуть голову, чтобы уткнуться в подушку, но вместо этого наткнулся на ладонь другого омеги. Ладонь осторожно удержала его горячую щёку, заставила повернуться обратно — после чего его приоткрытые губы накрыли мягким, ласковым поцелуем.       В то же время рука Кори переместилась выше, на тот орган Мэя, внимания к которому юноша ожидал меньше всего: на относительно небольшой возбуждённый член омеги.       Тонкие пальцы бережно, но крепко обхватили его. С лёгким нажимом скользнули вниз. Затем — вверх. Снова вниз. Снова вверх...       Второй непроизвольный стон утонул в поцелуе, который ему не позволили прервать.       Ему было хорошо. С омегой. С... тремя омегами сразу. Ему было хорошо, и это было так неправильно, что хотелось заплакать.       Когда Кори снял с себя бельё и начал садиться на него сверху, Мэй сначала не понял, что тот собирается сделать. Для проникновения это был абсолютно неподходящий угол — так ему казалось.       Но... нет.       Угол прекрасно подходил для того вида проникновения, который планировался.       Мэй почувствовал, как его собственный член аккуратно направляют рукой, а после — медленно, плавно принимают в себя.       Мэй почувствовал, как он сам постепенно всё глубже входит в полностью расслабленное — и тоже предельно влажное — лоно Кори. И забился под стройным телом своего принимающего партнёра уже почти в припадке. Не от искреннего желания вырваться, а от вдруг нахлынувшего чёткого, ясного понимания: если он сейчас войдёт в лоно Кори до самого конца — это сделает отклонение бессмертным. Назад дороги не будет.       Но Кори ни капли не возражал: он был возбуждён ничуть не меньше и только блаженно прикрывал глаза, с удовольствием продолжая впускать Мэя дальше.       Невозмутимо курящий Эл, очевидно, тоже не возражал против наблюдаемой сцены.       И, конечно же, Мэй вошёл в лоно Кори до самого конца.       И даже каким-то чудом смог продержаться ещё несколько минут, — на грани, уже в почти полубессознательном состоянии, — после чего, не в силах больше терпеть невыносимое желание излиться, наконец выплеснул всё своё семя в разгорячённое, возбуждённое нутро омеги.       В нутро такого же омеги, как и он.       В этот миг стало так легко. И одновременно жутко — от осознания.       Он почувствовал, как семя Кори растекается по его коже — снаружи, в районе живота. Как оно медленно стекает по боку, вздымающемуся от участившегося дыхания.       Почувствовал, как Кори склоняется к нему и нежно целует в губы, занимая место того омеги, который целовал Мэя перед ним.       Мэю всё ещё не было неприятно. И — что самое страшное — ему всё ещё было приятно.       Эл потушил окурок о стеклянное дно пепельницы. Встал с кресла, подошёл ближе. Остановился возле кровати, спокойно глядя на Мэя сверху вниз.       — Возможно, когда-нибудь, скажем... через год или через пару лет... когда-нибудь я осмелюсь тоже спросить у тебя разрешения, — произнёс Эл. — И знаешь, как бы самовлюблённо ни звучало — я даже действительно допускаю, что когда-нибудь я смогу это разрешение получить. Многие из наших птенчиков спустя некоторое время начинали сами мне себя предлагать — по-разному предлагать, в том числе и... традиционно. Просто для того, чтобы ещё больше сблизиться, ещё полнее почувствовать наш контакт. Вот только, к сожалению, я против таких экспериментов, а у нас эксперименты невозможны, если хоть кто-то хоть сколько-нибудь против. Мягкое омежье лоно меня — так уж вышло — не привлекает. Меня интересует совсем другой орган, просто... не на альфах.       — Ч-ч-что?..       — Я приготовлю для тебя ещё одну тёплую ванну, — продолжил он как ни в чём не бывало. Кажется, миг назад озвученное откровение его ничуть не смутило. — Ванну и чистую постель. Отдохнёшь, выспишься. Завтра познакомим тебя с остальными омегами. Принуждать я никого не позволю, но все, кто даст тебе своё добровольное согласие — твои. Однолюбов у нас здесь нет, насколько я знаю.       — И... вы... вы не будете меня исправлять?.. Чтобы я стал... нормальным?       — Ну что ты. Ни в коем случае. — Кончики пальцев альфы мягко, бережно скользнули по пылающей щеке Мэя — лаская, успокаивая, призывая ещё больше расслабиться и довериться. — Напротив, я окончательно доломаю остатки твоей иллюзии, что ты можешь стать «нормальным». И доломаю очень скоро. С предыдущими это всегда получалось удивительно легко. Впрочем... пожалуй, всё же ничего удивительного. Нетрудно победить того, кто на самом деле даже не пытается бороться.       Даже не пытается бороться...       Мэй знал, почему те другие омеги не сопротивлялись. Он знал: в глубине души никто из них не хотел становиться «нормальным». Они все хотели остаться «неправильными». Остаться собой. Они все до дрожи, до слёз боялись потерять своё отклонение и потому сдались без боя. Дали сломать в них то, что мешало отклонению расти и набирать силу.       В глубине души они сами отчаянно желали пройти эту точку невозврата.       Он отчаянно желал пройти эту точку невозврата.       — «Доломать»... Звучит немного... кровожадно, нет?.. — Мэй осторожно улыбнулся.       Альфа улыбнулся в ответ — кривовато, с нескрываемой усталой иронией. Это была не столько улыбка, сколько усмешка, но она была тёплая, доброжелательная, располагающая. От неё веяло какой-то приятной безопасностью.       — Не вижу ужаса в глазах.       По беззащитно обнажённому худому телу всё ещё волнами прокатывались отголоски недавних сладких судорог. Длинные белёсые ресницы чуть заметно подрагивали. Голова немного кружилась, перед глазами плыло, однако это странным образом не причиняло никакого дискомфорта. Мэй как будто постепенно всё глубже погружался во что-то мягкое, уютное, заботливо обволакивающее. Погружался — но не тонул, не задыхался. Наоборот: словно с каждой минутой дышать становилось всё легче.       Отклонение прорастало в нём. Раскалывало невидимые оковы. Проламывало невидимые стены. Сметало десятки постыдных заученных правил, десятки унизительных, против воли навязанных запретов. Отклонение было воплощением истинной силы, истинной гордости, оно было воплощением непоколебимого чувства собственного достоинства.       Отклонение было соткано из его личности. Из его... души. И Мэй принял его. Целиком. Необратимо. Прямо здесь, прямо сейчас, почти самостоятельно, не дожидаясь ещё какой-то помощи.       Мэй позволил ему быть.       Мэй позволил ему цвести.       Юноша медленно протянул свою хрупкую бледную руку к руке мужчины — к той, что нежно гладила его по покрасневшей от смущения щеке. Аккуратно, несмело дотронулся. Не попытался оттолкнуть. Не попытался схватить. Просто прикоснулся.       — Но я ведь... дефектный? Ненормальный? Да?.. — спросил он очень тихо, едва слышно. Одними губами.       — В их мире — конечно. Так же, как и я. Так же, как и все мы, — ответил Эл. И улыбнулся снова. — Добро пожаловать?