Обратная сторона луны

      Она не улавливала слов. Она понимала интонацию. Спокойную, размеренную, словно женщина перед ней верила в то, что говорила. А она не верила. Серые глаза тупо уставились вперёд, зацепившись за плакат. Он казался таким же серым и унылым на фоне ярких стен больницы.       Автор старательно вывел правила поведения во время панических атак. Дышать. Считать. Осязать. Ни первое, ни второе и не третье она не собиралась делать. Нечто холодное поселилось в груди, и оно не располагало к панике. Оно не располагало ни к чему.       — …Утром и вечером.       Сознание зацепилось за обрывок фразы.       — Я составлю подробную инструкцию. Следуйте ей.       Она до последнего не хотела верить. Думала, пройдёт. Тревожные мысли часто накрывали её тяжёлым одеялом, не обещая ничего хорошего. Они говорили о разном: о семье, о друзьях, о коллегах — и всё плохое. Один психолог научил её не верить. Спрашивать. Отвечать на неудобные вопросы и успокаиваться. Она говорила с собой несколько лет, и не понимала, почему слов не хватало. Почему мысли не уходили. Зачем они убеждали её в том, что не было правдой. Они рассказывали, что вокруг неё враги. Они затесались среди тех, кому она верила, и теперь не давали покоя. А она уставала. Пальцы, которые с гордостью называли пальцами пианистки, исхудали. На ладони явно просвечивались сухожилия. При виде них люди отворачивались или кривили лица.       Её отпустили не сразу. Убедились в том, что она всё поняла; несмотря на весь туман в голове, она всё слышала и видела, и даже анализировала. На неё бросили вежливый взгляд, от которого ей не стало дурно. Её успокаивало, когда люди не пытались с ней сюсюкаться. Правда отрезвляла. Придавала кислинку серости, заполонившей её жизнь.       Она никому не говорила о том, что обратится за помощью. Настоящей, профессиональной. Посиделки с друзьями изжили себя ещё недели три назад. Тогда она обнаружила, что алкоголь горчит горло хуже обычного. Она плакала над смешными историями и смеялась, когда рассказывала о том, что случилось когда-то давно. К концу исповеди её оставили одной. Отоспаться. Прийти в себя. И больше ей не писали.       Она сама держалась особняком. Квартирка на окраине города заменила ей мир. На полках стояли тома разной степени старости. Их корешки привлекали внимание позолотой. Классика. Медицинские энциклопедии. Атласы, давно устаревшие, но не менее ценные. Их ценность измерялась в возрасте. В том, чтобы запечатлеть, как мыслили люди того времени. Раньше она думала, что их ход мыслей кардинально отличается. Что они думали о высоком, о Боге, о смысле жизни. Они думали! Но эти мысли разбавлялись мраком и рутиной. Что хуже — она предпочла не разбирать. И то, и другое вызывало тошноту.       Она не считала себя сумасшедшей. Она была творческой дамой. Писала картины маслом, вышивала бисером и делала заметки в записной книжке. Она писала о любви и ненависти, о добре и зле, когда ей было пятнадцать. Её мысли усложнялись вместе с жизнью. Она исследовала неведомое. Тёмное. То, о чём простые люди предпочитали молчать и вежливо уводить разговор в другое русло. Она зажигала свечи, становилась перед зеркалом и говорила.       Порой долго. Порой коротко.       Но темнота, в которую она так тщательно всматривалась, открыла глаза.       Та ночь выдалась на редкость мерзкой. Дождь стучал по окнам. По небу проходились громовые колесницы. Вспыхивала молния, освещая тёмные уголки квартиры. С полотнища на стене мрачно смотрела Луна. Владелица этого жилища не спала. Она водила по пожелтевшим от времени листам ручкой и писала. Голову затуманили лекарства, и мысли её, и без того красноречивые, обрели форму и плоть. Она писала рассказ о добре. О том, что ещё ничего не потеряно. В груди тлел огонёк надежды. Кисть горела от напряжения.       Всё прекратилось резко. Словно кто-то отобрал у неё способность слышать. Она медленно повернула голову в сторону. Дождь всё ещё колотил по окнам. Ничего не переменилось, кроме того, что всё стихло. Дом замер в молчаливом ожидании.       Она закрыла глаза — и пожалела об этом. Её слуха коснулось чужое дыхание. Влажное, тяжёлое, словно некто бежал очень долго и очень настырно. Она не решилась открывать глаза, застыв. Шестое чувство ли или рефлекс выживания упрашивали её притвориться спящей. Спи. Закрой глаза под светом Луны. Рука нашарила в кармане домашнего платья пластиковые чётки и принялась их нервно перебирать.       К ней пришёл Он. Он рассказывал ей истории, от которых обычный человек бы поседел за одну ночь. Его голос был скрипучим; словно его прогнали через старую запись, и она страшно фонила. Он смаковал каждую гнусную подробность с гордостью, которой обычно удостаивались дети очень любящих родителей. Он рассказал ей о добре. О зле. О Луне-обманщице. Он не соврал, потому что у Луны было два лица. То, что обращалось к солнцу, и то, что скрывалось в тени. Он предлагал ей выбрать сторону, обещая желаемое. Она хотела обрести покой и избавиться от тревожной ноши. Он мог ей это дать.       — Ты знаешь, — лукаво скрипел голос, — были страдалицы до тебя. Они умоляли оставить их; они жаждали покоя. Некоторые не выдерживали — и это нормально. Не всем воспарить из бездны.       Он метался по её комнате. Она слышала, как падали книги. Как плакало стекло стакана и шуршали цветы сухоцвета. Он хозяйничал в её комнате и всё лишь за одним; чтобы она открыла глаза. Чтобы она посмотрела на Него, испугалась и совершила непоправимое. Он не стеснялся этого знания и щедро делился с ней. Говорил о тех, кто пал. Кто запирался в душных домишках и принимал белую смерть. Она и у неё была; она пряталась в маленьких картонных коробочках, готовая в любой момент наброситься, забить собой глотку и провалиться внутрь. Она коварна в великодушии; Он говорил, что она всегда давала выбор. Он смеялся.       — Моя любимая история случилась совсем недавно! — с жаром сказал Он. — В одном городишке, который не любой студент вспомнит, не то, что школьник, жила женщина. Она свято верила, что справится в одиночку. Она запиралась в своей квартирке и читала гнусные книжки. Она не рассказывала, о чём мыслила, потому что мысли эти были такими же гнусными. Ты бы не захотела с ней говорить. Ты бы плюнула ей под ноги и пошла дальше. Ты ведь не она? Ты ведь такая собранная. Рациональная. Ты сама себе врач и сама себе палач. Ну так знаешь, что дальше случилось?       Она не отвечала.       — Она писала историю. Невзрачную и безынтересную. Гроза гремела за окнами, а она слушала меня и делала вид, что не боится. А между тем её худющие пальцы накидывали чётки ей на шею и медленно затягивали эту священную петлю.       Горло сковало. Осознание грохнулось на неё, как гром среди того пакостного ливня. Её руки, никогда её не предававшие, убивали её. Они её не слушали; они с животной ненавистью сдавливали пластиковую удавку. Её гость хохотал мрачно и зло.       Она встала. Не открывая глаз, она попыталась бежать.       Споткнулась.       И мир качнулся.       Она хватала ртом воздух. Чужое присутствие улетучилось, словно ничего и не произошло. Она коснулась шеи кончиками пальцев и обнаружила, насколько сильно бусины чёток впечатались в кожу. Она отбросила их в сторону и открыла глаза.       Серело утро. Пол устилали осколки зеркала и стакана. Местами валялись книги, и шкаф зиял дырами, которые они ранее закрывали. Руки саднили царапинами, из которых сочилась кровь. Дыхание кое-как выровнялось. Она села.       В недрах комнат зазвонил телефон.       — Ало, мам, — прохрипела она. — Да, ночка вышла беспокойной. Доктор сказала, что мне надо будет посидеть на терапии ближайшие несколько месяцев. До ремиссии… Лекарства я уже купила. Я могу пока пожить у вас?       Мама ворчала. Она всегда ворчала, когда её дочь делала то, что она считала странным. Но она не стала ей рассказывать о Нём. О том, как нечто злое поднялось в её душе и попыталось избавиться от неё. Оно не давало ей покоя вплоть до ремиссии, которую она выстрадала. Её она встретила на заре. Солнце выглядывало из-за горизонта, окрашивая облака в ярко-алый. Не кровь — кровь была бы темнее. Оно напоминало что-то тёплое, давно позабытое.       Она замоталась в плед, держа в руках кружку. Чай остыл ещё в полночь; но она того и желала. Горькая честность бабушкиного сбора пробуждала воспоминания, где она была ребёнком и не знала, каково это, сталкиваться с неведомым. Она прикрыла глаза. Её бледное лицо не выражало ничего, кроме благодарной усталости.