Бабушка-Палиндром

В отделении лечения депрессии и тревоги было тихо. Слишком тихо для места, где люди учатся заново разговаривать с миром. Анна — нет, Инна, но она просила называть себя Анной, потому что «Анна» читается одинаково в обе стороны — сидела на кровати и перебирала пальцами край больничной простыни. Сорок семь лет учительской работы, сотни учеников, тысячи сочинений, и вот — пластиковый стаканчик с утренними таблетками. Медсестра протянула лекарства. Анна улыбнулась: — Дару рад. Сестра кивнула, уже привыкшая. Здесь все привыкли. В карточке Анны жирным шрифтом было выведено: «Палиндромизм. Расстройство речи и мышления, при котором пациент испытывает выраженную тревогу при невозможности построения симметричных языковых конструкций». Открыл этот синдром в прошлом веке немецкий психиатр Отто Мюллер. Имя врача, к слову, само оказалось палиндромом, что дало название всему расстройству. Ирония, которую Анна оценила бы, если бы умела смеяться над чужими шутками. Но она вообще редко смеялась. Только складывала слова, как мозаику, и когда буквы вставали ровно, зеркально, наступало облегчение. Её направили сюда не в геронтологию — разум был сохранён, абсолютно ясен, даже слишком. Просто в школе, когда руководство закрутило гайки с ЕГЭ, Анна сломалась. Не на уроках, нет. В учительской, заполняя отчётные ведомости. Она вдруг поняла, что не может составить ни одной симметричной фразы из слов «прогресс», «успеваемость», «динамика». А потом просто закричала. Говорят, очень красиво, рифмовано. Но никто не слушал красоту. Вызвали скорую. — Анна Ивановна, к вам посетитель, — сказала та же медсестра. Молодой человек пришёл навестить бывшую учительницу, но по ошибке сначала зашёл не в ту палату. Увидев Анну, смутился, но она жестом остановила его. Он начал рассказывать о планах: учёба, переезд, запуск собственного проекта, всё грандиозно, как в кино. Анна слушала, склонив голову. Затем спокойно, с лёгкой учительской усмешкой, произнесла: — Мечтатель, летать чем? Парень замер. Слова звучали как вопрос, но он чувствовал — это не о нём. Это о ней. О том, как сложно загадывать дальше, чем на завтра, когда твой мозг требует от каждой фразы безупречного зеркала. — Как ваше самочувствие, Анна Ивановна? — спросил он уже на прощание. — Я не реву, уверен я, — ответила она. И это было правдой. Она не плакала уже три недели. Тревога осталась, но её научили снижать — бета-блокаторами, дыхательными практиками и тем, что психиатры называли «компромиссом». Лекарств от палиндромизма не существовало. Отто Мюллер ещё в прошлом веке доказал: нельзя отучить человека видеть симметрию, можно только уменьшить боль, когда симметрия не складывается. Но Анна нашла свой путь. — Я буду цитировать стихи, — сказала она на последней терапии. — Это же готовые конструкции. Благо, я учитель литературы. Всю жизнь их зубрила. И действительно — на выписке, когда за ней приехала дочь, Анна не стала говорить «здравствуй». Она процитировала Тютчева. А когда дочь спросила, готова ли она вернуться в класс, Анна ответила строкой Ахматовой. Стихи текли из неё, как вода — не её собственные, но от этого не менее спасительные. У выхода из больницы она обернулась. Посмотрела на серые стены, на охранника в будке, на табличку «Отделение лечения депрессии и тревоги». Вдохнула сырой весенний воздух. — Нет стен, — сказала она тихо, так, что услышала только дочь. «Нет стен» — читается слева направо и справа налево. Идеальная конструкция. Идеальное прощание с местом, где её заперли, но не сломали. Анна вышла на улицу и, подумав, добавила про себя: — Сияет, я и не я, теаис... И улыбнулась. Впервые за полгода.