сквозь стекла воздуха.

в этот раз дазай абсолютно точно все просчитывает. он выбирает способ в среду, в четверг он просчитывает идеальное время, место, высоту, и скорость ветра, а в пятницу уже почти по традиции звонит куникиде, радостно прощаясь. тот, будучи привыкшим, и, кажется, практически уже не веря в возможность удачного (для дазая исключительно) развития событий, тем не менее в ответ ничуть не менее традиционно излагает взволнованно-раздраженное послание на три небезызвестных буквы. на хуй, если интересно. дазай в рот ебал сраную цензуру. дазай поднимается ради интереса только по ступенькам, в манере того же куникиды поглядывая на часы. на пятьдесят первой ступеньке он прагматично делает перерыв, позволяя пропитанному до нитки алкоголем телу немного поберечь силы. оправдание находится этому действию тут же — уставшим умирать неприятно. дверь на крышу поддается без особых усилий, самую только малость дазай обращает внимание на навыки взлома, ухудшившиеся за время занятия вещами абсолютно со взломами не связанными; — бездельем, говоря без эвфемизмов. дазай дверь закрывает за будущей безнадобностью. проходит на крышу. пристанище подростков-алкоголиков, реже бомжей, и в случаях весьма единичных — таких, как дазай. впрочем, о статистике думается в последнюю очередь. он делал это уже столько раз. страх пропал на третий, даже от лёгкой тревоги ничего не осталось к седьмому. в текущий момент не испытывает особенно ничего по поводу жизни, обещающей скоро закончится. ладно, ни черта она не обещала, будем честны, одергивает себя непонятно зачем. но тешить себя надеждой, что в этот раз ему дадут спокойно отправиться кормить червей, кажется пусть и инфантильным, но весьма приятным выбором. подходит к краю, только теперь позволяя себе взглянуть на открывающийся вид. воздух битым стеклом застыл между порывами ветра. многоэтажки застывать однако отказались, и в битом стекле-водухе отражаются то и дело мигающие в окнах лампы, выходящие на балкон курить человеческие особи. цвета мира приглушены будто намерено, будто в дешёвом хорроре, для создания мнимой атмосферы. против мнимой атмосферы дазай не возражает, поскольку различать ее все равно не в его репертуаре. дазай подходит к краю ближе. четыре с половиной секунды спустя порыв ветра сдувает с его рук один из особо хлипких бинтов, взамен с собой принося то-ли ворону, то-ли мусорный пакет. линзы в последнее время подводят, ага. ему не придётся покупать новые, ха. губы трогает легкая усмешка от этой мысли. дазай смотрит опять на часы, испытывая лёгкое недовольство, что до назначенного времени — одиннадцать часов пятьдесят одна минута пятьдесят восемь секунд — осталось еще уйма времени. двадцать секунд, если кому интересно. дазай тратит это время на то, что бы подойти совсем уж вплотную к краю, взглянуть на приглашающе темнеющее небо, выдохнуть воздух из лёгких, и.. — отойди чуть правее, как стоял раньше. так ты не вписываешься в композицию. чего, блять? чуть хриплый голос из-за спины выдирает из прострации не моментально даже, настолько это было не ожиданно. смысл доходит до дазая с опозданием, ведь до его осознания в голове отпечатывается лишь спокойное, безучастное его выражение. дазай оборачивается. вспышка ярко-оранжевого отпечатывается в мозгу болезненно-ослепительно, после чего только этот самый мозг осознает, что это волосы. длинные, до плеч почти что, ветром сдувает куда-то в сторону юго-востока, идеальными прядями ложась на лицо. на лице зрение же фокусируется моментально — острые его черты так по-удивительному странно комбинированы с аккуратным, детским почти-что, носом. дазай задаётся вопросом, есть ли на этом носу веснушки. глаза первые пять секунд устремелены вниз, но потом это странное существо, что явно к роду простых смертных относиться не может, поднимает их. утопиться, думает дазай странным отрывом. оттенок голубого сравнить особо не с чем не может, и мысль в голове о контактных линзах появляется — но тут же сьебывает в закат. да, утопиться в этом оттенке было бы не больно. дазай хмыкает. моргает, не осознавая происходящее совершенно. кое-как выдергивая себя из утопания в океане, что сопровождалось, к тому же, ослеплением оранжевой вспышкой, дазаю удаётся только охуеть. с того, как же тупо сорвался его план. ну конечно, ведь просчитано было все вплоть до порывов ветра и выхода покурить людей в ближайших домах, но, по какой то своей невероятной глупости, он не предусмотрел нахождение людей в месте его суицида. просто, блять гениально. определённо стоит главного стратега в детективном агентстве. — ты меня слышал вообще? — вновь заговаривает, и вновь словами, будто хватая за шиворот, вырывает из глубокой прострации. дазай моргает еще раз. общая картина наконец-то соизволяет открыться его вниманию: перед ним стоит парень приблизительно его лет, настолько низкий, что даже смешно, а перед ним стоит мальберт. дазай снова смотрит на его волосы. они настолько огненные, что дазай готов поклясться о возможности сгореть в них. — коротышки нынче совсем обнагели и мешают порядочным людям даже на крыше? — осаму внутренне морщится, стыдясь, что фраза недостаточно острая, непродуманная и даже будто-бы детская. но кем-то замедленный мозг отказывается генерировать нечто хоть немного остроумнее. — ты совсем охуел?! — кричит, и, кажется, собирается наброситься с кулаками, после чего почему-то через силу успокаивается, и продолжает отстраненно-непринужденно: — да отойди ты, говорю. раз влезаешь в пейзаж, влезай хоть грамотно. и сделай лицо попроще. не рисовать же мне тебя с выражением, похожим на скумбрию. — а если не отойду? — тогда я столкну тебя с крыши, что бы не мешался. — не поверишь, но в данный момент я жду этого больше всего на свете. — в привычной манере ненатурально ухмыляется, что встречается с чужой стороны мрачным взглядом. незнакомец принимает раздраженное выражение лица, должно быть, от того, что его провокацию с лёгкостью отбили. дазай испытывает абсолютно иррациональное удовольствие от выражения лёгкой ярости на этом лице. он может думать только лишь о том, что хочет увидеть ее еще раз. парень, впрочем, принимает вновь меланхоличное выражение лица секунд всего то через шесть, перед этим успев крикнуть: — вот и сдыхай себе на здоровье сам, а мне картину не порти! — хм. — о, я бы с огромным удовольствием. но ты, коротышка, сорвал мой идеальный план по исполнению твоей просьбы. чужое лицо вновь обостряется от мимолетного порыва злости, а зрачки — дазай вновь готов клясться — начинают пульсировать. о боже, это все так интересно. дазай выдавливает усмешку, а у незнакомца и венка на шее пульсирует в такт бездонным зрачкам, и от чего-то кажется, что он такой живой-настоящий-яркий, что мог бы воскрешать людей прикосновением. он выкрикивает: — ты кого коротышкой назвал, палка бинтованная?! — и абсолютно игнорирует слова о намерениях дазая. — на правду не обижаются, вешалка для шляп. кстати, раз уж твоё творение не воплотится в жизнь без моей персоны, я, так и быть, поработаю твоей музой. говоря это, дазай может думать только о том, что этот человек не попытался остановить его от прыжка. как делал, к слову, каждый до него. идиотам вечно нужно влезать, совать свой нос куда не просили, строить из себя таких всех заботливых и добрых, хотя на деле вся их доброта не стоит и тысячи йен. дазай с усмешкой смотрит на странного парня напротив. тот же, словно по щелчку пальца успокоившись, смотрит взглядом прагматичным и оценивающим теперь. дазаю это не нравится. он вновь испытывает странную потребность видеть в этих глазах то живое, то яркое, чего в глазах людей не видел он никогда. — сделай три шага вправо. хотя нет, четыре. еще на пол метра сдвинься. — он начинает командовать так естественно, будто дазай изначально поднимался сюда с одной единственной целью — позировать какому то полутораметровому красавчику. в целом, все возможно. — вот так, отлично, — продолжает, — теперь поза. хотя это не так важно, ты гармонично смотришься почти в любой. но все же... развернись. — дазай нехотя отворачивается от него, на секунду только задаваясь вопросом, почему вообще слушается. — значит, пялиться на мой зад тебе нравится больше? на удивление это заявление пропускают мимо ушей — настолько юноша увлекается подготовкой к своей работе. дазай вдруг смутно осознает, что ему нужно как то называть его в мыслях. для этого он выбирает способ, казалось бы обычный, но для дазая совершенно несвойственный. — у коротышки есть имя? — пошел нахуй. я могу прямо сейчас запихать тебе в глотку кисточки и пропихивать их дальше, пока тебя не начнёт рвать кровью. — говорит опять же, на удивление не вспыляя, но оттого не менее красиво. и добавляет как-то неожиданно: — чуя накахара. чуя. даже в мыслях почему-то не хочется использовать фамилию. имя звучит резко и при этом странно нежно. идеально подходящим его дазай считывает сразу. чуя-чуя-чуя. — не знал, что ты у нас любитель такого, ч-у-у-я. — тянет дазай скорее на пробу, чем за необходимостью произнести. — пошел нахуй дважды. и знаешь, я передумал. развернись ко мне обратно. твоя поза слишком заезженная. ага. теперь сядь. откинь голову на эту бетонную хуйню. отлично. чуя кивает сам себе и, ни говоря больше не слова, хватает в руки две кисти одновременно, после чего его лицо тут же меняется на непробиваемое никакими отвлечениями совершенно. дазай смутно сквозь пелену странного ощущения осознает, что последующее время будет заполнено лишь его редкими подколами в никуда и редкими матами увлечённого чуи. проходит энное количество времени, и тянется оно каждую секунду по разному, то растягиваясь длиннее существования вселенной, то сжимаясь. впрочем, дазай не жалуется. чуя кистями не мажет, а словно с помощью телекинеза управляет — и дазай абсолютно предсказуемо засматривается. он, кажется, пытается подкалывать чую обычными способами, но ни голоса, ни конкретных слов своих от чего-то уловить не может. бесконечность ожидания оказывается все-же не бесконечностью, и спустя все то же энное количество времени чуя откладывает кисти. — дерьмо. — странно-удовлетворенно заключает он после недолгого рассматривания своего творения. — так и знал, что на самом деле рисовать ты ни черта не умеешь, а задумал это все, исключительно чтобы попялиться на такого великолепного меня. — дазай ни на секунду не верит в свои слова, но оно и не надо. — а ну закрой ебало. только я имею право оскорблять свои картины. — чуя поджимает губы, словно в этих словах скрывается нечто отдалённо личное. дазай это предпочитает игнорировать, и, не сводя глаз с чуи, тяжело поднимается и бредет в сторону чуи с мальбертом. когда дазай переводит взгляд с него на картину, накахара отчего-то вздрагивает. дыхание предательски сбивается в сотый раз с момента их встречи. это.. это произведение трудно описать. чуя избежал с лёгкостью скучного — по мнению дазая — реализма, ведь реализм — передача сухой картинки, ничем не лучше фотографий. странная сюрреалистиность пропитывает будто каждый мазок. небо местами иррационально яркое, многоэтажки превращены в сложные геометрические фигуры, создавающие оптическую иллюзию. дазай же на этой картине передан как-то идеализированно, до странного хорошо вписан в хаотичное множество. этот придурок и впрямь его таким видит? — это... — ебать как красиво, на самом деле, дазай бы не пожалел всех известных умных терминов, что бы зоть отдаленно описать свои странные ощущения от увиденного. — ...полный отстой. ниже твоего роста только твой скилл в рисовании. тупая, тупая человеческая речь. дазай хочет передать все свои ощущения на уровне метафизическом, без надобности издавать эти идиотские, не несущие нужной глубины слова. чуя, кажется, понимает, ловит исходящие потоки нейронов и забирает себе, в ответ посылая свои. — почему ты не пытался меня остановить? — вопрос, сам собой вырвавшийся. — а к чему? все ведь только и делают, что галдят об исполнении мечтаний, так если предел чьих то столь примитивен, как суицид, зачем лишать человека радости в жизни? — делает акцент на последнем слове, выделяя ироничность. после чего закуривает, немного подходя к краю крыши. дазай невольно рассчитывает траекторию его возможного падения — но тут же вдруг понимает, что чуя с падением не связывается абсолютно. если бы все же упал — то вспарил бы в небо, будучи уже в сантиметрах от земли — вознесся бы может, или, прозаичнее, пролетел бы пылающим всполохом по ночному небу, рассек его, и, может, взорвался бы сверхновой в конце своего перфоманса. слова о примитивности принимаются дазаем как личное оскорбление, но в ту же секунду ему становится на это так наплевать. слова эти отзываются странным образом, вдруг до осаму доходит, что это то, что он всегда мечтал услышать. и казалось бы — сейчас его ничего не останавливает, иди и прыгай себе на радость, но он вдруг ловит на себе взгляд чуи, и мысль посещает глупая и инфантильная. он хочет увидеть его еще раз. мир не перевернулся, вселенная не схлопнулась, но у дазая внутри свои миры-вселенные, и они по законам молекулярной, квантовой и любой другой физики не работают. и почему-то решает прожить еще пару дней-часов-лет, не в ожидании, но в надежде вновь ощутить взрыв внутри, глядя на нарисованного себя, переданного чужими глазами нереалестично красиво, и совсем-совсем реального человека рядом, реального настолько, что не поймёшь — мир вокруг симуляция, или рядом с ним тоже настоящим выглядит. в слух дазай произносит только: — не умничай, коротышка. я уже понял, что вместо мозгов у тебя краски. — ты придурок. — чу-у-я, ну не разочаровывай меня, такое оскорбление слишком скудно даже для такого, как ты! в ответ дазай получает лишь удар острым локтем в бок и особенно долгую затяжку. они стоят в молчании эфемерном бесконечность и еще пару минут, после чего в какой-то отрезок времени дазай обнаруживает себя в одиночку стоящим на крыше. о реальности происходящего ранее свидетельствует непотушенным оставленный окурок. дазай тушит его об руку, хихикая от тупости ситуации. многоэтажки путаются уже наяву, и на рассвете только дазай покидает крышу через дверь.