🏖️Там, где море встречает нас

Ханагэ, 13:23 Первое, что бьет в нос, соль. Соленая вода, соленый ветер, соленый песок, который уже налип на губы, пока они спускались от парковки. Июльское солнце стоит в зените, выбеливая небо до молочной голубизны, и Сынмин щурится, когда выходит из машины. Его кроссовки утопают в раскаленном песке. Он слышит, как за спиной хлопает дверца первой машины. Чей-то звонкий смех, Джисон уже выскочил, даже не дождавшись, пока Чан заглушит мотор. Теперь он бежит вниз, к воде, размахивая руками, как будто его там уже ждали. Феликс вылезает следом, поправляя на плече льняную рубашку, и его волосы, пепельные, почти белые на солнце, развеваются, будто крылья. — Сынмин-а! — кричит Феликс, оборачиваясь. В его улыбке отражается солнце. — Иди сюда! Вода теплая! Сынмин не двигается. Он стоит у багажника и смотрит, как Джисон с разбегу влетает в воду, поднимая веер брызг, и его голос, радостный и высокий, смешивается с криками чаек. Где-то внизу, у самой кромки прибоя, Хёнджин уже снял футболку и теперь медленно заходит в воду, длинные черные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, и он выглядит как персонаж из фильма, слишком красивый для этого мира, слишком белый для такого жаркого солнца. Сынмин вдыхает. Пахнет солью и водорослями. И чуть заметно, на фоне всего этого, от Феликса тянет лимонной выпечкой, теплой и уютной, как будто он только что достал из духовки пирог. — Не беги, обожжешься! — выкрикивает Сынмин, но голос тонет в шуме прибоя. Рядом, за его спиной, Чан и Чанбин уже открыли багажник второй машины. Чан вытаскивает тяжелую сумку-холодильник, морщится, и в этот момент от него пахнет ванилью и табаком, так же, как всегда, когда он сосредоточен. Пахнет домом. Пахнет тем, что они приехали не просто купаться, а быть вместе. — Бинни, ты взял плед? — спрашивает Чан низким, тягучим голосом, не оборачиваясь. — Конечно взял, — отвечает Чанбин. Он уже снял рубашку, и в белом майке, обтягивающей широкие плечи, его сгорбленная фигура с тентом кажется надежной, почти медвежьей. Горький шоколад его запаха смешивается с потом и солнцем, и Сынмин невольно поводит носом, резкий, горьковатый. — Инни, помоги! Чонин выбирается из машины последним. Он в широкой черной футболке, кепка надвинута на глаза, и лицо у него такое, будто он только что проснулся. Наверное, задремал в дороге, пока они обсуждали, что будут делать на пляже. Сынмин видит, как Чонин морщится, глядя на море, и как Хёнджин из воды машет ему рукой: — Инни-и! Иди сюда, вода супер! Чонин игнорирует его. Подходит к Чанбину, берется за край тента, и вместе они начинают вбивать колышки в песок. Сынмин все еще стоит у машины. Он наблюдает, как Феликс наконец сдается и бежит к воде, оставляя на мокром песке цепочку следов. Как Джисон, уже мокрый до нитки, вылезает обратно и валится на песок, прикрыв глаза, и в его запахе, персик и мед, слышится что-то беззащитное и сладкое. Из колонок у Чанбина начинает играть что-то тихое и расслабленное. Возможно, новый трек, который они набросали вчера ночью. Сынмин узнает бас и поднимает голову. — Сынмин-а, — слышит он голос Чана. Тот стоит у холодильника, раскладывая контейнеры с едой, и улыбается той своей мягкой улыбкой, от которой на щеках появляются ямочки. — Иди сюда, помоги. Или ты хочешь просто постоять там как памятник? Сынмин закатывает глаза, но идет. Песок скрипит под кроссовками, и он чувствует, как пыль проникает в обувь, набивается между пальцев. — Я наблюдаю, — говорит он, подходя ближе. — Чтобы вы ничего не забыли. — Мы ничего не забыли, — Чанбин, кряхтя, закрепляет последний колышек, выпрямляется, и тент накрывает их тенью. — Видишь? Мы профессионалы. — Ты не профессионал, ты просто любишь командовать, — хмыкает Сынмин. Чанбин хмурится и складывает руки на груди, привычка, из-за которой его плечи кажутся еще шире. — Что ты сказал? Сынмин поднимает на него взгляд, и в этот момент запах горького шоколада становится резче, кислее. Чанбин пытается казаться строгим, но Сынмин видит, как в углах его губ дрожит улыбка. — Я сказал, что ты любишь командовать, — спокойно повторяет он. — Но это не оскорбление. Это факт. Чанбин смеется коротко, сквозь нос, и опускает руки. — Иди уже к воде, пока я не заставил тебя тащить холодильник самому. Сынмин усмехается и делает шаг в сторону моря. Песок становится прохладнее, влажнее. Он снимает футболку, белую, хлопковую, купленную неделю назад и аккуратно складывает ее на плед, который Чан уже расстелил у самого края тента. Он медленно идет к воде. Джисон уже сидит в прибое, подставляя лицо волнам, и когда Сынмин подходит ближе, тянет его за руку: — Иди сюда! Ну иди! Она теплая! — Я знаю, — говорит Сынмин, но садится рядом, позволяя воде лизать его лодыжки. —Чувствую. Феликс плавает метрах в десяти от берега. Его пепельные волосы разметались по воде, он переворачивается на спину и смотрит в небо. Хёнджин стоит по колено в воде и что-то кричит ему, но слов не разобрать. Чонин, закончив с тентом, спускается к ним, медленно, осторожно, как будто море может его укусить. — Осторожно! — кричит ему Джисон. — Там медузы! Чонин замирает на месте. — Ты врешь. — Нет, правда, — Джисон улыбается так, что щеки надуваются, и Сынмин видит в его запахе мед, сладкий, тягучий, почти приторный. — Я видел. Чонин смотрит на него, потом на воду, потом на Джисона, и Сынмин наконец смеется, громко, коротко, выдыхая этот смех в соленый воздух. Он смотрит на них. На Чана и Чанбина, возящихся с едой и напитками. На Феликса, который переворачивается в воде и машет им рукой. На Джисона, чье лицо покрыто капельками соли. На Хёнджина, который смотрит на Чонина с той своей драматичной, чуть насмешливой улыбкой. На Чонина, который все еще стоит у кромки воды и не решается зайти. Запах хлопка и горького миндаля, его собственный, смешивается с запахом мокрого песка и водорослей, и Сынмин вдыхает его глубоко, чувствуя, как в груди разливается что-то теплое. [ 🌊 ] Чонин все еще стоит на границе воды. Стоит, сдвинув кепку на затылок, и смотрит на море так, будто оно лично его чем-то обидело. Его черная футболка уже покрылась мелкими песчинками, ветер надувает ее, делая парня похожим на воздушный шар. Босые ноги Чонина утопают во влажном песке, и он переминается с пятки на носок, будто примеряется, будто решает для себя что-то очень важное. Джисон, мокрый до нитки, лежит в воде, позволяя волнам накатывать на его грудь. Его темные волосы разметались, и Сынмин видит, как Джисон наблюдает за Чонином. Ему кажется, на лице омеги, даже сквозь улыбку, проступает что-то хищное. — Инии, — тянет Джисон, переворачиваясь на живот и подпирая подбородок ладонями. Голос у него нарочито сладкий, приторный, и в запахе персика и меда Сынмин чувствует это даже на расстоянии, сейчас больше меда, чем персика. — Вода не кусается. Она просто мокрая и приятная. Заходи. — Я знаю, что она не кусается, — Чонин поднимает подбородок. Его голос звучит ровно, но кончики ушей, Сынмин это замечает, стали пунцовыми. — Я просто оцениваю температуру. Феликс, который только что вынырнул рядом с Джисоном, фыркает: — Ты уже двадцать минут оцениваешь, Йени. Она не изменилась. — А ты откуда знаешь? — вскидывается Чонин. — Может, я хочу быть уверенным на сто процентов. Джисон поднимается из воды. Он не торопится. Сынмин смотрит, как Джисон встает, как вода стекает с его тела, как мокрая футболка прилипает к коже, и с каждой секундой в нем становится больше меда, сладкого, липкого, почти обжигающего. Джисон идет к Чонину. Медленно. Небрежно. Так, будто у него нет ни одной причины торопиться. Чонин смотрит на него, но не отступает. Он стоит на месте, и Сынмин видит, как его пальцы сжимаются в кулаки, а потом разжимаются. Как он сглатывает. — Оценивай сколько хочешь, — говорит Джисон, подходя вплотную. Он теперь на голову выше Чонина, и Сынмин понимает, сейчас будет что-то. — Но если ты не зайдешь, я зайду за тобой. — Сделай одолжение, — бормочет Чонин, но его голос дрожит. А потом Джисон смеется. Смеется так, что все оборачиваются, даже Чан и Чанбин у тента, даже Хёнджин, который плавал в пяти метрах от берега и теперь стоит, подперев рукой бок, с лицом, на котором написано "я должен это увидеть". — Не бойся, — шепчет Джисон, и в его голосе исчезает вся приторность. Остается только нежность. — Я просто хочу, чтобы ты тоже кайфовал. Смотри. Он протягивает руку. Раскрытую ладонь вверх. Чонин смотрит на нее. На Джисона. На воду позади него. И медленно, так медленно, будто пересиливает себя, снимает кепку. Кладет ее на песок, рядом с кроссовками. Сынмин задерживает дыхание. Чонин берет Джисона за руку. В тот же миг запах жасмина, от Чонина, взрывается в воздухе. Такой сильный, пронзительный, что Сынмин зажмуривается. Жасмин смешивается с медом и солью, и на секунду кажется, что воздух стал густым и тягучим, как сироп. Джисон не двигается. Не дергает Чонина в воду. Он просто сжимает его пальцы, крепко, но мягко и улыбается. Тепло, светло, так, что его щеки надуваются, а глаза исчезают в полоски. — Ну что, — тихо говорит он. — Идем? Чонин кивает. И они вместе делают шаг вперед. Вода касается лодыжек Чонина, и он вздрагивает, сжимает руку Джисона крепче, но не останавливается. Второй шаг. Третий. Вода доходит до колен, до бедер, и Чонин смеется, коротко, удивленно, как ребенок, который впервые пробует мороженое. — Теплая, — говорит он, поворачиваясь к Джисону. — Она правда теплая. — А я что говорил? — Джисон улыбается той своей теплой улыбкой, от которой у всех внутри что-то переворачивается. Сынмин смотрит на них и не замечает, как Хёнджин подходит к нему сзади. Чувствует только запах, орхидея, морская соль и тепло его рук, когда Хёнджин кладет ладони ему на плечи. — Милый, — шепчет Хёнджин, — ты смотришь на них так, будто хочешь их съесть. — Может, — отвечает Сынмин, и Хёнджин смеется, глубоко, гортанно. В этот момент Чонин отпускает руку Джисона и, сделав глубокий вдох, ныряет с головой. Джисон вскрикивает, то ли от неожиданности, то ли от радости, и через секунду Чонин выныривает рядом с ним, отфыркиваясь, мокрый до нитки, футболка теперь облепляет его тело, показывая, насколько он стал шире в плечах. — Ты что творишь?! — визжит Джисон. — Я же не успел! Я чуть не утонул! — Ты стоишь по пояс, — отвечает Чонин, улыбаясь, и в его улыбке появляется что-то дерзкое, лисье. — Ты не утонешь. — Но я мог испугаться! — Джисон бьет его ладонью по воде, и веер брызг разлетается в обе стороны. — Ты не испугался, — Чонин уворачивается и ныряет снова. Джисон орет, смеется, отбивается, и в воздухе смешиваются запахи, жасмин, мед, соль, вода. Сынмин чувствует, как Хёнджин утыкается носом в его макушку, вдыхает его запах, хлопок и горький миндаль и тихо выдыхает. — Они там буянят, — говорит Хёнджин. — В смысле, буянят больше, чем мы все вместе взятые. — Не мешай им, — отвечает Сынмин, но сам улыбается. И в этот момент из воды вылетает новое облако брызг, достигающее Хёнджина и Сынмина, и они оба вздрагивают от неожиданности. — Я убью его, — говорит Хёнджин. — Я убью Джисона. — Ты не убьешь его, — качает головой Сынмин. — Ты будешь смотреть на него с нежностью и позволять ему делать что угодно. Хёнджин замолкает. Поворачивает Сынмина за плечи и смотрит ему прямо в лицо. — Иногда ты меня пугаешь, — говорит он. — Ты знаешь это? Сынмин поднимает на него взгляд, и улыбается. — Хорошо, — шепчет он. — Значит, я делаю свою работу хорошо. Они стоят у воды. Позади них, Чан и Чанбин, раскладывающие еду и слушающие, как доносится из колонок медленная, тягучая музыка. Впереди Джисон, который поймал Чонина за ногу и сейчас пытается его утопить, и Чонин, который вырывается, но в его смехе слышно столько счастья, что Сынмин чувствует, в его собственной груди разливается что-то теплое, большое. Он вдыхает полной грудью. Соленый воздух. Запах мокрого песка. И отовсюду, от каждого из них, свой, особенный, родной запах. На секунду Сынмин закрывает глаза. Его руки находит Феликс, мокрые, прохладные пальцы переплетаются с его. Сынмин открывает глаза и видит, что Феликс стоит рядом, его веснушчатое лицо сияет, а волосы, мокрые, липнут к щекам. — Ты только что видел это? — спрашивает Феликс. Голос его, тот самый низкий, контрастный, от которого мурашки по коже, почти дрожит. — Они такие счастливые. — Я видел, — отвечает Сынмин. — Я хочу, чтобы так было всегда, — шепчет Феликс. Сынмин сжимает его пальцы. — Будет, — говорит он. — Потому что мы есть друг у друга. [🏐] Чанбин уже второй раз за последние десять минут смотрит на волейбольную сетку, которую они чудом нашли в багажнике Чанбиновой машины. Она выглядит дешево, пластиковые столбики, веревка сомнительной прочности, пара дырок на сетке, через которые спокойно пролезет мяч. Но Чанбин смотрит на нее так, будто это олимпийское оборудование. — Давайте сыграем, — говорит он, и его голос звучит слишком громко, перекрывая шум прибоя. — Команда на команду. Я, Феликс и Чонин против вас. — Почему ты уже выбрал команду? — подает голос Джисон. Он сидит на пледе, завернутый в полотенце, и его волосы все еще мокрые, темные, почти черные в тени тента. — Я хочу быть с Феликсом. — Потому что я уже выбрал, — Чанбин складывает руки на груди, и его плечи кажутся еще шире. — Я капитан. — У нас нет капитанов, — говорит Хёнджин. Он сидит рядом с Джисоном, вытянув свои длинные ноги, и медленно, лениво, водит пальцем по песку, рисуя какие-то узоры. — Это просто игра. Чанбин хмурится. Сынмин чувствует, как его запах горького шоколада, становится чуть кислее, резче, будто к нему добавили лимонного сока. Настоящая обида пополам с раздражением. — Ну, если ты капитан, — вмешивается Чан. Он стоит у холодильника, раскладывая на пластиковые тарелки нарезанные фрукты, но Сынмин видит, как он улыбается. — Тогда почему бы тебе не выбрать нас с Минхо? Мы же тоже хотим играть. Минхо, который сидит в тени с книгой, он умудрился привезти книгу на пляж, и Сынмин не знает, умиляться ему или смеяться, поднимает взгляд от страниц. — Я не играю в игры, в которых нужно бегать, — говорит он ровно. — Я смотрю. Или сплю. — Минхо-хён, ты всегда спишь, — вздыхает Чонин, отжимая свою футболку и выкручивая из нее воду. — Потому что я устаю от вас, — отвечает Минхо, не повышая голоса. — И ваш шум. — Это же пляж, — Хёнджин поворачивается к нему. — Ты хотел тишины? Мы поехали на пляж. Минхо закрывает книгу. Медленно. Словно делая одолжение. Сынмин замечает, как он на секунду прикрывает глаза, и его ресницы, длинные, густые, дрожат, как крылья бабочки. — Хорошо, — говорит Минхо. — Я буду судьей. — У нас нет судей, — пожимает плечами Чанбин. — Я буду, — Минхо смотрит на него, и Сынмин видит, как в его глазах появляется что-то такое, от чего даже Чанбин замолкает. — И вы будете делать то, что я говорю. Чанбин поднимает руки вверх, сдаваясь, и Сынмин подавляет улыбку. Он знает, все они знают, что Минхо вообще не будет судить. Он просто будет сидеть с книгой, поднимая голову только когда они слишком громко спорят, и ворчать, что они мешают ему читать. Но это неважно. Важно то, что они все в игре. — Хорошо, — говорит Чанбин, и его запах шоколада, снова становится теплым, почти сладким, как будто в нем растопили немного сахара. — Команда Чанбина: я, Феликс, Чонин. Команда Чана: Чан, Хёнджин, Джисон. Сынмин, ты с ними или со мной? Сынмин задумывается. Чан смотрит на него с надеждой. Чанбин смотрит с вызовом. Остальные смотрят просто так, потому что им интересно, что он ответит. — Я с Минхо, — говорит Сынмин, и садится рядом с омегой. — Я тоже судья. — Ты предатель, — фыркает Чанбин. — Ты просто не хочешь бегать. — Я не хочу, чтобы ты проиграл, — улыбается Сынмин. — И не хочу видеть твое лицо, когда это случится. Чанбин открывает рот, чтобы что-то ответить, но Феликс перебивает его, поднимаясь с песка и отряхивая колени. — Давайте уже начнем! — говорит он, и его низкий голос разносится над пляжем. — Я хочу разбить ваших. — Смелые слова, — усмехается Хёнджин. — Ты хоть раз играл в волейбол? — А разве нужно уметь играть? — Феликс улыбается так, что его веснушки почти исчезают в улыбке. — Я просто хочу, чтобы было весело. Первый розыгрыш начинается с хаоса. Чанбин подает, сильно, резко, с рыком, который Сынмин слышит даже с расстояния. Но мяч уходит влево, улетая почти за сетку, и приземляется ровно в воду, в полуметре от кромки. — Это было... необычно, — комментирует Минхо, не поднимая головы от книги. — Я разминался, — говорит Чанбин, поправляя заколку на волосах. — Это был разминочный удар. — Ты не разминался, ты просто не попал, — Джисон смеется так, что его щеки надуваются, и Сынмин слышит в его запахе мед, сладкий, искренний, настоящий. Чанбин поднимает мяч и снова подает. На этот раз мяч перелетает через сетку, и Хёнджин успевает отбить, резко, неловко, но отбивает. Джисон кричит что-то, вскидывает руки, и мяч уходит обратно. Чонин отбивает его, но слишком слабо, и мяч шлепается в песок на их половине. — Один-ноль! — кричит Джисон, подпрыгивая на месте. — Один-ноль, мы впереди! — Ты не впереди, — шипит Чонин, поднимая мяч с песка. — Счет еще не считается. — Считается, — Джисон поворачивается к Минхо. — Хён, скажи им. Минхо отрывает взгляд от книги. Смотрит на Джисона, на мяч в руках Чонина, на Чанбина, который сжимает челюсти. — Счет ноль-ноль, — говорит Минхо. — Начинайте заново. — Что?! — возмущаются Чанбин и Джисон одновременно. Но Минхо уже снова уткнулся в книгу, и Сынмин не сдерживает улыбку. — Твой ход, — говорит он Чанбину. — Давай, капитан. Чанбин смотрит на него, и в его взгляде на мгновение мелькает что-то, возможно, благодарность за то, что Сынмин не дал ситуации перерасти в спор. — Хорошо, — говорит он. — Теперь серьезно. И он подает так, что мяч проносится мимо Хёнджина на скорости пули. — Это жесть, — выдавливает Хёнджин, провожая мяч взглядом. — Так мы играем, — улыбается Чанбин. Сынмин видит, что в его запахе шоколада, теперь чувствуется что-то ореховое, может, грецкий орех или фисташка. Горечь ушла. Остался только азарт. Сынмин теряет счет где-то на шестом розыгрыше. Или десятом. Он уже не помнит. Он просто смотрит на них, на Чанбина, который прыгает за мячом, на Феликса, который едва успевает отбить удар, на Чонина, который бегает по песку с такой скоростью, что его запах жасмина превращается в шлейф. На Чана, который всегда оказывается там, где нужен мяч. На Хёнджина, который играет с такой драматической позой, будто снимается в рекламе. На Джисона, который улыбается так, что у него на щеках появляются ямочки. Сынмин не играет. Он сидит рядом с Минхо, ближе, чем нужно, возможно, касаясь плечом его плеча — и просто смотрит. Минхо тоже не играет. Он закрыл книгу, Сынмин заметил это пару минут назад и теперь смотрит на них. На своих. — Красиво, — тихо говорит Минхо. Сынмин поворачивается к нему. Ветер треплет волосы Минхо, и от него пахнет земляникой, но приглушенно, почти незаметно, смешиваясь с соленым воздухом. — Что? — Они. — Минхо чуть заметно кивает в сторону игры. — Все они. Красивые. Сынмин смотрит на их стаю. Смотрит на Чана, который смеется, поднимая мяч над головой. На Чанбина, который вытирает пот со лба и улыбается. На всех них. — Красивые, — соглашается Сынмин. Минхо кладет голову ему на плечо. Сынмин чувствует его вес, тепло, и на секунду ему кажется, что все остальные звуки исчезают. Только шум прибоя, крики чаек, и запах земляники у его носа. — Спасибо, — шепчет Минхо. — Что ты здесь. Со мной. Сынмин не отвечает. Он просто наклоняет голову и касается щекой макушки Минхо, чувствуя, как ветер уносит их запахи в море. На поле Чанбин снова забивает. Джисон орет, что это было слишком сильно. Чан оправдывается, что он не виноват, что просто у него рука дрогнула. Чонин смеется, запрокинув голову. Феликс хлопает его по спине. А Сынмин просто сидит и смотрит. Он не хочет, чтобы этот момент заканчивался. [ 😼] Сынмин замечает это первым. Минхо сидит на пледе, поджав под себя ноги, и его взгляд прикован к книге, которую он держит перед собой. Но Сынмин видит, он не читает. Он смотрит в одну точку уже три минуты, и его пальцы не переворачивают страницы. Просто лежат на обложке. Застыли. Солнце сместилось, и тень от тента больше не достает до Минхо. Теперь он сидит почти на открытом солнце, и его кожа уже слегка порозовела на плечах. Он не двигается. Он вообще не двигается, когда что-то его беспокоит. Сынмин знает эту позу. Все знают эту позу. — Минхо-хён, — раздается голос Хёнджина, и Сынмин вздрагивает. Хёнджин идет к ним от воды. Он только что вышел из моря, волосы собраны в пучок на затылке, но несколько мокрых прядей выбились и прилипли к шее. На нем свободные шорты и белая майка, которая прилипла к телу. Он выглядит как с картинки и Сынмин слышит, как позади него Феликс тихо выдыхает: «Вау». Но Хёнджин смотрит только на Минхо. — Иди купаться, — говорит он, останавливаясь перед омегой. Минхо не поднимает глаз от книги. — Я занят. — Ты не занят, — Хёнджин садится на корточки перед ним, оказываясь на одном уровне. — Ты смотришь в одну точку уже несколько минут. Я следил. — Ты следил за мной? — Минхо наконец поднимает взгляд. В его голосе ноль эмоций. Абсолютно ровно. Сынмин знает, это плохой знак. — Это странно. — Не странно, — улыбается Хёнджин. — Я просто забочусь о тебе. Мы все хотим, чтобы ты был счастлив. — Я счастлив. Здесь. — Минхо показывает на книгу. — Это не считается. — Считается. Хёнджин вздыхает, как будто разговаривает с непослушным ребенком. Он тянется и вынимает книгу из рук Минхо, закрывая ее и откладывая в сторону, прежде чем омега успевает возразить. — Хёнджин, — голос Минхо становится ниже. Сынмин чувствует, как его запах земляники становится чуть кислее — легкая нота недовольства. — Верни. — После того, как ты зайдешь в воду, — Хёнджин улыбается своей самой драматичной улыбкой. Той, которую использует только когда хочет что-то получить. — Просто на пять минут. Всего пять. Я обещаю. — Ты никогда не держишь обещания. — Держу! Иногда. — Никогда, — повторяет Минхо. Сынмин видит, как Джисон и Феликс подходят ближе, вставая в нескольких метрах от них. Джисон уже натянул футболку, но ее нижняя часть все еще мокрая. Он держит в руке полотенце, но, кажется, забыл про него, уставившись на сцену перед собой. Чонин появляется из воды, вытирая лицо, и тут же замирает, заметив, что что-то происходит. — Это будет весело, — шепчет Чонин, присаживаясь на песок. Феликс садится рядом с ним. Сынмин видит, как его веснушчатое лицо озаряется улыбкой. — Тсс, — говорит он. — Минхо-хён, — Хёнджин наклоняет голову набок, и его длинные влажные волосы скользят по плечу. — Ты же знаешь, что вода теплая. Я проверял. Прямо сейчас. Она идеальная. — Я не хочу. — Почему? — Потому что не хочу. — Это не причина. — Это причина, — Минхо смотрит на него в упор. Его кошачьи глаза сузились, и Сынмин видит, он уже на грани. Не гнева. Чего-то другого. Стыда? Неловкости? — Я просто не хочу, Хёнджин. Оставь меня в покое. Хёнджин не оставляет. — Ты боишься? — спрашивает он. В его голосе появляется дразнящая нота. — Ты боишься воды? — Я не боюсь. — Тогда почему ты не заходишь? — Потому что я не хочу. — Тебе понравится, — Хёнджин поднимается на ноги. Он смотрит на Минхо сверху вниз, и на его лице появляется та самая улыбка, озорная, почти вредная. — Я обещаю, тебе понравится. Вода такая приятная. Прохладная. Она обнимает тебя со всех сторон. — Заткнись. — Я серьезно. Это так приятно. Ты почувствуешь, как волны касаются твоей кожи. Это почти как... объятия. Но лучше. Сынмин чувствует, как запах земляники становится резче. Кислее. Почти лимонным. Минхо сжимает челюсти, и его пальцы впиваются в ткань пледа. — Я сказал, заткнись. — А я говорю — иди, — Хёнджин делает шаг вперед и протягивает руку к Минхо. — Я помогу тебе встать. И в этот момент он делает то, чего Минхо точно не ожидает. Хёнджин наклоняется, зачерпывает ладонью воду из ближайшей лужицы, оставшейся от прилива, и брызгает Минхо прямо в лицо. Вода попадает на щеки омеги. Капли стекают по его подбородку, падают на футболку. Он моргает. Один раз. Второй. И замирает. — Ты... — голос Минхо почти не слышен, но Сынмин слышит. Все слышат. — Ты только что сделал это? Хёнджин смеется. Смеется громко, от души, запрокидывая голову, и его смех звучит так, будто он только что выиграл в лотерею. — Да, — говорит он, вытирая руки о шорты. — И что ты сделаешь? Минхо не двигается. Он просто смотрит на Хёнджина. Сынмин видит его глаза, кошачьи, темные, глубокие. В них нет злости. В них есть что-то другое. Что-то, от чего по спине Сынмина пробегает холодок. Взгляд Минхо становится тяжелым. Прямо сейчас, в этот момент, Хёнджин для него, не парень. Не член стаи. Жертва. — Минхо-хён, — голос Хёнджина становится тише. Он больше не смеется. Он отступает на шаг. — Ты... ты ведь шутишь, да? Минхо молчит. — Хён? — Хёнджин сглатывает. Его глаза становятся больше. Он пятится еще на шаг. — Это была просто шутка. Ты же знаешь. Я просто дурачился. Минхо медленно поднимается с пледа. Он не торопится. Каждое движение выверенное, почти плавное, как у кота перед прыжком. Его пальцы сжимаются в кулаки. Разжимаются. Сынмин чувствует, как запах земляники становится ледяным, холодным, как первый снег, острым, как нож. — Хён, — голос Хёнджина дрожит. — Давай поговорим. Спокойно. Минхо делает шаг вперед. Хёнджин делает шаг назад. — Хён, я извиняюсь, — говорит он, поднимая руки вверх, ладонями к омеге. — Я правда... Мне жаль. Честно. Я больше никогда не буду брызгать в тебя водой. Никогда. Никогда в жизни. Минхо делает еще шаг. — Ты же не убьешь меня, да? — голос Хёнджина становится выше, почти писклявым. — Минхо-хён. Ты ведь меня любишь? Ты же любишь меня. Я знаю. И тут Сынмин понимает, Хёнджин не притворяется. Он реально испуган. Но при этом в его глазах, в его запахе, соль и орхидея с нотками паники, Сынмин видит что-то еще. Игривое. Почти веселое. Минхо делает еще один шаг. Он уже почти вплотную к Хёнджину. — Беги, — говорит Минхо. Голос низкий. Ледяной. Хёнджин не заставляет себя ждать. Он разворачивается и бежит. Бежит так, как будто за ним гонятся сто демонов. Он влетает в воду, с разбегу, поднимая веер брызг, и кричит, оборачиваясь: — Я больше не буду! Я обещаю! Честно-честно! А Минхо стоит на берегу. Стоит, сложив руки на груди, и смотрит на него. Только в его глазах уже нет льда. Только свет. И улыбка. Тонкая, почти незаметная, но Сынмин видит ее. Минхо больше не злится. Смех разносится над пляжем. Первый смеется Джисон, он сгибается пополам, хватается за живот, и из его горла вырываются звуки, похожие на всхлипы. Его запах персика и меда становится теплым, сладким, приторным. Следом Чонин. Он падает спиной на песок, запрокидывает голову, и его смех звенит на весь пляж. Жасмин смешивается с морским воздухом, становясь сладким, почти кокосовым. Феликс смеется сквозь зубы, его низкий, басовитый смех звучит как раскаты грома где-то вдали. Но он тоже смеется. Веснушки на его лице почти светятся. Чан и Чанбин подходят ближе. Чан улыбается своей мягкой улыбкой, и от него пахнет ванилью, сладкой, уютной. Чанбин уже не скрывает улыбку, и Сынмин видит, как его запах горького шоколада становится теплее, мягче, с нотками молока. — Ты это видел? — говорит Чанбин, поворачиваясь к Чану. — Он его брызнул. В лицо. — Видел, — смеется Чан. — Хёнджин теперь неделю будет бояться подходить к воде. — Нет, — говорит Чонин с песка, ловя воздух ртом. — Он будет бояться подходить к Минхо. Все снова смеются. Хёнджин стоит в воде по пояс. Его волосы распустились, и они теперь мокрые, темные, облепили плечи. Он смотрит на них, на смеющуюся стаю, и Сынмин видит, он не злится. Он улыбается. Драматично, преувеличенно. — Вы меня не защитили! — кричит он. — Я мог умереть! — Ты заслужил, — кричит ему в ответ Джисон, и снова начинает смеяться. Минхо, не оглядываясь, подходит к пледу и садится. Книга все еще лежит рядом. Он берет ее, открывает на той же странице, и Сынмин видит, что его губы чуть дрогнули. Не в улыбке. В чем-то более нежном. Сынмин садится рядом с ним. Кладёт руку на колено Минхо. — Ты был великолепен, — шепчет он. — Знаю, — Минхо не поднимает глаз от книги. — Я всегда великолепен. Сынмин смеется, и отворачивается к морю. К Хёнджину, который уже идет обратно к берегу, с мокрыми волосами, с мокрой майкой, с той же драматичной походкой. Чанбин что-то кричит ему, и Хёнджин отвечает что-то дерзкое. Сынмин вдыхает полной грудью и чувствует в воздухе сразу все: персик, лимонный пирог, морскую соль, жасмин, ваниль, табак, горький шоколад. И клубнику. Приглушенную, мягкую, почти незаметную — но такую родную. Он закрывает глаза. Можно было бы сказать, что этот момент, идеальный. Но Сынмин знает: они будут еще. Много. С каждым днем, с каждой секундой, с каждым шагом по песку. Он открывает глаза и смотрит на стаю. — Эй, — говорит он. — Кто хочет еще поплавать? [ 🐹 ] Сынмин замечает, как Хёнджин отходит от стаи. Сначала он просто сидит на песке у самой воды, и его длинные черные волосы развеваются на ветру. Но потом Сынмин видит, Хёнджин что-то чертит пальцем на мокром песке. Медленно, сосредоточенно, не обращая внимания на гомон вокруг. — Что ты делаешь? — спрашивает Сынмин, подходя ближе. Он садится на песок рядом с Хёнджином, но тот даже не поворачивается к нему. Его взгляд прикован к тому, что появляется под его пальцами. Хёнджин не отвечает. Только улыбается. Той своей загадочной улыбкой, которая всегда что-то означает. Сынмин смотрит на песок. И замирает. На влажной поверхности, там, где волна только что отступила, Хёнджин рисует лицо. Не просто абстрактную фигуру, а лицо. С ямочками на щеках, с мягкой улыбкой, с вьющимися волосами, которые кажется, шевелятся от ветра. — Это Чан, — выдыхает Сынмин. — Это... это невероятно, Хёнджин. Ты это только что сделал? Хёнджин поднимает на него взгляд, и его глаза сверкают. — Это просто набросок, — скромно говорит он. Но в его запахе орхидеи, Сынмин чувствует гордость. Тёплую, почти сладкую. — Просто набросок? — переспрашивает Сынмин. — Ты нарисовал лицо Чана на песке за три минуты так, как я не нарисую за год. Это не "просто набросок". Хёнджин смеется. Его смех тихий, почти застенчивый, и Сынмин видит, как его пальцы уже выводят новые линии. Теперь появляется кто-то другой. — Минхо, — догадывается Сынмин. — Это Минхо. И правда, на песке появляется лицо с кошачьими глазами, с высоким носом, с той самой острой линией подбородка. Хёнджин рисует так реалистично, что Сынмин почти слышит, как Минхо ворчит на них где-то вдалеке. — Вау, — говорит Сынмин. — Хёнджин, ты не перестаёшь меня удивлять. — Я только начал, — улыбается Хёнджин. Он рисует дальше. Быстро, уверенно, его пальцы скользят по песку, оставляя за собой линии, которые превращаются в лица. Джисон с надутыми щеками. Феликс с веснушками и мягкой улыбкой. Чанбин с ямочкой в углу рта. Чонин с лисьими глазами и хитрой улыбкой. Сынмин, с его тихой, спокойной улыбкой. Он рисует всех. Каждую деталь. Каждый изгиб губ, каждую родинку, каждый завиток волос. Сынмин смотрит на рисунки, которые Хёнджин оставляет на песке, и чувствует, как его сердце сжимается. Смотри, все они здесь. На песке. Живые. Реальные. — Ты хотел что-то показать нам? — спрашивает он. — Я хотел, чтобы вы увидели себя моими глазами, — говорит Хёнджин, не поднимая головы. — Таким, какими я вас вижу. Сынмин не отвечает. Потому что не может. Потому что в горле стоит ком. И тут Джисон замечает. — Хёнджин-а! — кричит он. — Ты рисуешь на песке? Без меня? Почему ты не сказал? Он подбегает, почти врезаясь в Сынмина, и падает на колени рядом с Хёнджином. В его запахе, Сынмин чувствует возбуждение. Чистое, искреннее, почти детское. — О! — выдыхает Джисон, глядя на рисунки. — Ого! Это мы? Это реально мы? Хёнджин, ты гений! Ты настоящий художник! Ты умеешь рисовать всех! — Он наклоняется, рассматривая каждое лицо. — Смотри, это Феликс! Это Чан! А здесь я! Я выгляжу так красиво! Хёнджин, ты сделал меня красивым! — Ты и так красивый, — тихо говорит Хёнджин, и Сынмин видит, как его уши становятся розовыми. — Я просто это показал. Джисон замирает. Он смотрит на Хёнджина, и его лицо становится мягче. На секунду его обычная энергия исчезает, и в его запахе появляются нотки нежности. Но это длится только мгновение. Потом он снова взрывается. — Хёнджин, нарисуй меня в полный рост! — требует он. — Пожалуйста! Я хочу увидеть себя целиком. Настоящего меня. Мои ноги. Мою фигуру. Всё! — В полный рост? — Хёнджин поднимает бровь, и в его глазах загорается знакомый огонёк. Озорной. Почти опасный. — Ты уверен? — Да! — Джисон хлопает в ладоши. — Я хочу, чтобы ты изобразил меня во всей красе! Хёнджин смотрит на него. Потом на песок. Потом снова на Джисона. И Сынмин видит, как уголки его губ поднимаются вверх. Эта улыбка ничего не предвещает хорошего. — Хорошо, — говорит Хёнджин и опускает пальцы на песок. — Я нарисую тебя стоящего во весь рост. Как ты и просил. Он начинает рисовать. Джисон сидит рядом, не дыша. Он почти светится от счастья, и его запах мед, сладкий, тягучий, как патока, заполняет всё пространство вокруг. — Ты рисуешь мои ноги? — спрашивает он. — Да, — отвечает Хёнджин, не поднимая головы. — А мои руки? — Да. — А мою... — Джисон задумывается. — А мою улыбку? — Особенно улыбку, — говорит Хёнджин, и Сынмин слышит, как в его голосе появляются смешливые нотки. — Ты лучший! — восклицает Джисон. — Ты самый лучший художник в мире! Сынмин чувствует, как Хёнджин заканчивает рисунок. Он видит, как пальцы Хёнджина отрываются от песка, и на его лице появляется та самая улыбка. В ней нет ничего доброго. — Готово, — говорит он. — Смотри. Джисон наклоняется. И его лицо вытягивается. На песке стоит фигура Джисона. Узнаваемая фигура, его поза, его шорты, его волосы. Но на лице у этой фигуры — Сынмин видит это и сдерживает смех, нарисованы огромные усы. Пушистые, длинные, как у моржа. И над головой, два рога. Козлиных. Кривых. — ХЁНДЖИН! — визжит Джисон. — ЧТО ЭТО?! — Ты в полный рост, — абсолютно спокойным голосом отвечает Хёнджин. — Как ты и просил. — Я просил нарисовать меня! Настоящего меня! — Я так и сделал. — Хёнджин показывает пальцем на рисунок. — Видишь? Это твои шорты. Твоя футболка. Твоя прическа. А усы и рога это... — он задумывается, — это бонус. За то, что ты такой хороший. Джисон открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Его лицо становится красным, от возмущения или от смущения, Сынмин не может понять. Но его запах меда становится кислым, почти лимонным. — Ты заплатишь за это! — кричит Джисон. — Ты заплатишь! Он вскакивает на ноги и бежит за Хёнджином. Хёнджин не ждёт. Он уже прыгает, бежит по песку, и Сынмин видит, как его длинные волосы развеваются за спиной, как он смеётся, заливисто, по-детски, запрокинув голову. — Тебе не догнать меня! — кричит он, не оборачиваясь. — ДОГОНЮ! — орёт Джисон. Он останавливается на секунду, схватив свою мокрую футболку с песка, и бежит за Хёнджином, размахивая ею как оружием. Футболка мокрая, тяжёлая, и Сынмин видит, как она со свистом разрезает воздух. — Я сделаю из тебя мокрую тряпку! — кричит Джисон. — Ты уже мокрая тряпка! — отвечает Хёнджин, смеясь. Они бегут вдоль кромки воды, поднимая брызги, и Сынмин смотрит на них, чувствуя, как у него начинает болеть живот от смеха. Джисон настигает Хёнджина в нескольких метрах от них и с криком "Получай!" набрасывает на него мокрую футболку. Хёнджин визжит, Сынмин слышит этот звук впервые. Он не знал, что Хёнджин может так визжать. Его голос становится высоким, почти писклявым, и он пытается снять футболку с головы, но запутывается в рукавах. — Я ничего не вижу! — кричит он. — Джисон, я ничего не вижу! — А ты и не должен! — смеётся Джисон. — Это твоё наказание за рога! Он хватает Хёнджина за плечи и они вместе падают в воду. Брызги разлетаются во все стороны, и Сынмин слышит их смех, они валяются в прибое, намотанные на одну мокрую футболку. — Смотрите, — говорит Чонин, подходя к Сынмину, и его голос дрожит от смеха. — Они похожи на маленьких детей. — Они и есть маленькие дети, — отвечает Сынмин, вытирая слёзы со щёк. — Взрослые тела, детские умы. — И это прекрасно, — говорит Чан, стоящий рядом. Они смотрят на Хёнджина и Джисона, которые уже выбрались из воды и теперь сидят на песке, мокрые и счастливые. Джисон всё ещё держит футболку в руках, а Хёнджин пытается расчесать пальцами спутанные волосы. — Ты нарисуешь меня без усов? — спрашивает Джисон, глядя на Хёнджина с надеждой. — Нет, — улыбается Хёнджин. — Усы остаются. Это часть тебя теперь. Джисон закатывает глаза, но Сынмин видит, в его запахе нет обиды. Только тепло. И счастье. — Иди сюда, — говорит Джисон и тянет Хёнджина за руку, притягивая к себе. — Дай я тебя обниму. — Ты весь мокрый! — возмущается Хёнджин. — Ты тоже мокрый! — отвечает Джисон. Они обнимаются, сидя на песке, мокрые и смешные, и Сынмин чувствует, как запахи, персик, мёд, морская соль, орхидея, смешиваются в воздухе, создавая что-то новое. Что-то их. Он подходит к рисункам Хёнджина, к тем лицам, которые он нарисовал, и присаживается рядом. — Можно я кое-что добавлю? — спрашивает он. — Что? — поднимает голову Хёнджин. Сынмин наклоняется и проводит пальцем по песку, дополняя рисунок Чана маленьким сердечком рядом с его улыбкой. Потом добавляет ещё одно к рисунку Минхо. Потом к своему. — Теперь это идеально, — говорит он. Хёнджин смотрит на него. И улыбается. На песке остаются их лица. Их улыбки. Их сердце. А на горизонте солнце начинает клониться к закату, окрашивая небо в золотой и розовый. [ ⛱️ ] Сынмин замечает, как Чонин начинает ерзать. Сначала это было незаметно, просто он чуть чаще обычного поправлял свою кепку, отводил взгляд в сторону моря, переминался с ноги на ногу. Но Сынмин сидит напротив него, на краю пледа, и он видит всё. Он всегда видит всё. — Инни, — зовет Сынмин. — Ты в порядке? Чонин вздрагивает, будто его застали за чем-то постыдным, и кивает слишком быстро. — Да-да, все нормально. — Ты выглядишь так, будто что-то задумал, — говорит Сынмин, прищуриваясь. Чонин ничего не отвечает. Он смотрит на море, потом на Феликса, который сидит рядом с Чаном и что-то рассказывает, жестикулируя. Потом снова на море. Его губы сжимаются в тонкую линию, и Сынмин видит, как он сглатывает. Напряжение в его плечах становится почти осязаемым. Запах жасмина, обычно легкий, едва уловимый, вдруг становится гуще. Сынмин чувствует, как в нем появляются нотки... тревоги? Нет. Волнения. Сладковатого, почти терпкого волнения. — Ты краснеешь, — говорит Сынмин. — Нет, — Чонин поднимает на него взгляд, и его уши, Сынмин не может не заметить, становятся ярко-розовыми. — Я не краснею. Это солнце. — Солнце не делает уши красными только у тебя, — замечает Минхо, не поднимая головы от книги. — У всех бы обгорели плечи. А у тебя, уши. Чонин бросает на него быстрый взгляд, и Сынмин слышит, как он тихо выдыхает. Будто собирается с духом. И тут Чонин поднимается на ноги. — Я хочу кое-что сделать, — говорит он, и его голос звучит тверже, чем Сынмин ожидал. — Можно я... можно я закопаю Джисона в песок? Наступает тишина. Длится она ровно три секунды. Потом Джисон, который сидел в стороне, перебирая гальку, поднимает голову. Его лицо озаряется улыбкой, той самой, от которой у него надуваются щеки и исчезают глаза. — Ты хочешь закопать меня? — переспрашивает он, и в его голосе звучит столько счастья, будто ему только что предложили поесть чизкейк. — Я хочу попробовать, — Чонин пожимает плечами, но его уши становятся еще краснее. Сынмин чувствует запах жасмина, он становится теплым, почти сладким, как будто в нем растворился мед. — Если ты не против. — Конечно не против! — Джисон вскакивает на ноги, отряхивая шорты. — Давайте! Закапывайте меня! Я буду самым красивым песком в мире! — Ты будешь песочным человеком, — замечает Хёнджин. Он сидит на песке, выжимая воду из волос, и его лицо выражает крайнюю степень драматической задумчивости. — Если мы закопаем тебя до головы, ты будешь выглядеть как труп. — Труп с красивыми щеками, — поправляет его Джисон. — Труп с красивыми щеками, — соглашается Хёнджин и закатывает глаза. Сынмин смотрит на Чонина. Тот стоит, сцепив руки за спиной, и переводит взгляд с Джисона на песок, с песка на Джисона. В его запахе чувствуется что-то новое — не просто жасмин, а жасмин, смешанный с легким ароматом летнего вечера. Сынмин не может точно определить, что это, но это приятное. Теплое. Почти домашнее. — Я помогу, — говорит Сынмин и поднимается. — Я тоже, — добавляет Феликс. Он отставляет в сторону пустую тарелку с фруктами и уже бежит к Джисону. — Будет весело. Джисон падает на песок с драматичным вздохом, раскидывая руки в стороны, как будто он только что проиграл битву. — Похороните меня с честью, — говорит он, закрывая глаза. — Я готов. Чонин садится на корточки рядом с ним, и Сынмин видит, как его пальцы замирают в воздухе, не решаясь коснуться Джисона. — С чего начать? — шепчет он, глядя на Сынмина. — С ног, — отвечает Сынмин. — Копай песок руками и накладывай на ноги. Потом на живот. Потом на грудь. — А голова? — Чонин поднимает на него взгляд. — Голова останется, — улыбается Сынмин. — Иначе он не сможет дышать. Или говорить. Что, возможно, было бы даже лучше, но мы не такие жестокие. — Я все слышу! — восклицает Джисон, не открывая глаз. — Я слышу каждое ваше слово! — Это плохо, — говорит Чонин, но в его голосе слышится улыбка. Он опускает руки на песок и начинает копать. Неловко, неумело, как будто делает это в первый раз в жизни. Но его пальцы двигаются быстро, почти нервно, и Сынмин видит, как он счищает верхний слой песка, обнажая более влажный, темный слой под ним. — Так, — командует Джисон, открывая один глаз. — Ноги. Кладите песок на ноги. И не жалейте. Я хочу чувствовать себя тяжелым. — Ты и так тяжелый, — бормочет Хёнджин откуда-то издалека. — Я слышал тебя! — Вот и хорошо! Феликс присаживается рядом с Чонином и начинает помогать. Сынмин видит, как их руки встречаются над песком, пальцы Чонина касаются пальцев Феликса, и оба замирают на секунду. Феликс поднимает взгляд на Чонина, и на его веснушчатом лице появляется мягкая улыбка. — Давай я тут, — говорит Феликс, указывая на левую ногу Джисона. — А ты справа. Чонин кивает, и они работают молча. Песок ложится на ноги Джисона, закрывая их до колен. Потом до бедер. Потом Чонин берется за живот, и Сынмин видит, как его пальцы касаются футболки Джисона. Медленно. Почти благоговейно. Джисон вздыхает, когда песок накрывает его грудь. Сынмин видит, как он прикрывает глаза, как расслабляется его лицо, и в его запахе, персике и меде, появляется что-то мягкое. Уютное. Доверчивое. — Хорошо? — спрашивает Чонин. Тихо. Почти шепотом. — Очень, — выдыхает Джисон. — Тепло. И приятно. Спасибо, что закапываешь меня. — Не за что, — Чонин отводит взгляд, и Сынмин видит, как его уши снова становятся пунцовыми. Они закапывают Джисона почти по грудь. Остается только голова, плечи и руки, которые он сложил на песке перед собой. Он выглядит как выброшенное на берег морское существо, и Сынмин не удерживает улыбку. — Теперь украсим, — говорит Чонин и начинает собирать вокруг головы Джисона ракушки. Маленькие и белые. Он выкладывает их венком, обрамляя лицо омеги, и Сынмин чувствует, как внутри у него что-то теплеет. Чонин делает это так аккуратно. Так трепетно. Как будто он не в песок закапывает Джисона, а укладывает его спать. — Ого, — произносит сзади Чан, и Сынмин оборачивается. Чан и Чанбин стоят рядом, держа в руках по бутылке с водой. — Это выглядит как произведение искусства. — Это искусство, — говорит Чонин, поправляя последнюю ракушку. — Я художник. — Ты не художник, — фыркает Хёнджин. — Ты просто хочешь, чтобы Джисон выглядел красиво. — И что? — Чонин поднимает на него взгляд, и в его глазах появляется что-то дерзкое. Лисье. — Тебе не нравится? Хёнджин замолкает. Открывает рот. Закрывает. И вдруг улыбается, широко, искренне, так, что его лицо становится мягче. — Нравится, — говорит он. — Мне очень нравится. Чонин улыбается ему в ответ, и Сынмин чувствует, как жасмин в воздухе становится слаще, почти прозрачным. Джисон лежит в песке, окруженный ракушками, и его глаза смотрят в небо. Губы приоткрыты, на щеках играет румянец, и он выглядит таким счастливым, что Сынмину становится тепло на душе. — Я хочу, чтобы вы все тоже закопались, — говорит Джисон, не поворачивая головы. — Это так приятно. Как объятие. — Я не хочу закапываться, — говорит Минхо, даже не поднимая головы от книги. — А ты не будешь, — отвечает Джисон. — Потому что ты ленивый. — Я не ленивый. Я экономлю энергию. — Экономь ее потом. — Джисон поворачивает голову к Феликсу. — Ликс, ложись. — Я? — Феликс указывает на себя пальцем. — Я не знаю... — Давай, — говорит Чонин. Он уже поднялся с песка и тянет Феликса за руку. — Я помогу. Феликс смотрит на его руку. Потом на его лицо. И медленно, очень медленно, его низкий голос произносит: — Хорошо. Он ложится рядом с Джисоном, и Сынмин видит, как Чонин опускается на колени рядом с ним. Его пальцы снова касаются песка, и он начинает закапывать Феликса так же бережно, так же трепетно. Как будто это тоже что-то важное. Сынмин смотрит на них. На Чонина, который старается изо всех сил. На Феликса, который закрыл глаза и улыбается. На Джисона, который наблюдает за ними из своего песчаного кокона. На Хёнджина, который присел рядом и начал помогать, принося ракушки для украшения. На Чана и Чанбина, которые стоят и улыбаются. На Минхо, который наконец-то отложил книгу и тоже смотрит. Они все здесь. Все вместе. Он садится на песок рядом с Чонином и начинает помогать. — Сделаем его самым красивым, — говорит Сынмин. — Сделаем, — соглашается Чонин, и в его голосе столько тепла, что Сынмин почти слышит, как оно разливается по воздуху. Феликс уже почти полностью закопан. Только его голова и плечи торчат из песка, а рядом с его головой Чонин выкладывает такой же венок из ракушек, как у Джисона. — Теперь ты, — говорит Чонин, поднимая взгляд на Сынмина. Сынмин замирает. — Что? — Ложись. — Чонин улыбается. — Это твоя очередь. Сынмин смотрит на него. Потом на Джисона и Феликса, которые лежат рядом и смотрят на него с ожиданием. И он вдыхает. Воздух пахнет солью, летом, и их всеми. И Сынмин чувствует, это правильно. Это их момент. Он кивает и ложится на песок. [ 🐚 ] Сынмин замечает, как Хёнджин исчезает из поля зрения. Одна минута, он сидит на песке рядом с закопанным Джисоном и смеется над его шутками. Следующая, его нет. Просто исчез. Сынмин оглядывается по сторонам, но нигде не видит длинных черных волос и изящной фигуры. Чанбин возится с тентом, пытаясь поправить его так, чтобы тень падала на всех. Чан сидит рядом с Феликсом, который всё ещё наполовину закопан в песок, Чонин заботливо оставил его так после того, как засыпал до плеч, приговаривая что-то про то, что "так красивее". Феликс, кажется, даже не против. Он лежит с закрытыми глазами, и Сынмин чувствует, как от него пахнет лимонным пирогом, смешанным с песком и морской солью. — Где Хёнджин? — спрашивает Сынмин, подходя к Джисону. Тот всё ещё в песке по грудь, но уже успел освободить одну руку и теперь перебирает ракушки, которые Чонин выложил вокруг его головы. — Не знаю, — пожимает плечами Джисон. — Он сказал, что ему нужно что-то найти. Странно выглядел. Как будто что-то задумал. — Это плохо, — вздыхает Сынмин. — Это всегда плохо, когда он задумал, — усмехается Джисон, и его щеки снова надуваются. В его запахе появляются сладкие нотки веселья. — Но это весело. Сынмин обводит взглядом пляж. Несколько семей вдалеке собирают вещи. Дети бегают у кромки воды. Кричат чайки. И вдалеке, у самой линии горизонта, Сынмин видит фигуру. Длинные волосы развеваются на ветру. Хёнджин стоит у самой кромки воды, почти входя в неё. Он смотрит вниз, на что-то в песке, и Сынмин чувствует, как его запах становится более концентрированным. Почти взволнованным. — Он что-то нашёл, — говорит Сынмин, поворачиваясь к Минхо. Минхо поднимает взгляд от книги. В его глазах скептицизм. — Он всегда что-то находит. Обычно это проблемы. — Посмотрим. Сынмин идёт к Хёнджину, и Минхо, к его удивлению, идёт за ним. Книга остаётся на пледе, оставленная без сожалений. Сынмин чувствует, как запах земляники становится чуть теплее, смешиваясь с солью. — Хёнджин-а, — зовёт Сынмин, подходя ближе. — Что ты там... И замолкает. Хёнджин стоит на коленях на мокром песке, его руки погружены в воду. Он держит что-то в ладонях. Что-то маленькое. — Медуза? — спрашивает Минхо, и его голос звучит странно. Сынмин чувствует, как в нём появляются нотки тревоги. — Это живая медуза? — Нет, — Хёнджин поворачивается к ним, и его лицо сияет. — Смотрите. Он показывает им. В его ладонях, одна маленькая, почти прозрачная ракушка с крошечными перламутровыми краями, внутри которой мерцает что-то, похожее на жемчуг. Она идеальная, цельная, и на ней нет ни царапинки. Когда солнечный свет попадает на неё, она переливается радугой. — Я нашёл её на дне, — говорит Хёнджин. — Просто лежала. Ждала меня. — Это просто ракушка, — Минхо складывает руки на груди, но Сынмин чувствует, как в его запахе появляется нотка любопытства. — Не просто, — Хёнджин поднимается на ноги. Он подходит к Минхо вплотную, слишком близко, и протягивает ему ракушку. — Это твоя. Я хочу, чтобы ты её взял. Минхо замирает. — Что? — Это тебе, — повторяет Хёнджин. В его голосе нет той привычной драматичности. Только тихая уверенность. — Она похожа на тебя. Ты тоже такой. Хороший, хрупкий... и красивый внутри. Сынмин чувствует, как воздух становится густым. Запах орхидеи и морской соли от Хёнджина смешивается с запахом клубники от Минхо, но клубника сейчас не приглушённая. Она яркая. Сладкая. Почти солнечная. Минхо не двигается. — Ты... — его голос срывается. Он сглатывает. — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзен, когда говорю о тебе, — отвечает Хёнджин. И он протягивает ракушку вновь. Минхо медленно тянется к ней, берёт её, держит на своей ладони. Она выглядит крошечной по сравнению с его рукой. — Это просто ракушка, — говорит он снова. Но в его голосе нет сомнений. Только вопрос. Почти нежность. — Не просто, — Хёнджин кладёт свою руку поверх руки Минхо, накрывая его пальцы, и Сынмин видит, как Минхо вздрагивает от этого прикосновения. — Это мой подарок тебе. За то, что ты терпишь меня. За то, что ты всегда рядом. За то, что ты... — он замолкает, подбирая слова. — За то, что ты мой. Минхо поднимает на него взгляд. В его кошачьих глазах, Сынмин видит, мелькает что-то. Что-то, что он редко показывает. Тёплое. Глубокое. — Ты дурак, — говорит Минхо. Но в его голосе слышится не обида, а тепло, и Сынмин чувствует, как от него пахнет клубникой, совсем не приглушенно, а свежо, сладко, как в самый пик сезона, когда ягода только что сорвана с куста. — Я знаю, — улыбается Хёнджин. — Но ты меня любишь. — Люблю, — выдыхает Минхо. Так тихо, что Сынмин почти не слышит. И он делает шаг вперёд. Обнимает Хёнджина, крепко, сжато, пряча лицо в его плече, и Сынмин видит, как его руки дрожат. Хёнджин обнимает его в ответ, касаясь губами его макушки. Сынмин отворачивается, чувствуя, что смотрит на что-то слишком личное. Слишком их. В этом моменте, на этом песке, у этого моря, между ними происходит что-то, чего не было раньше. Чанбин подходит к нему сзади, и его рука ложится на плечо Сынмина. Он ничего не говорит. Только смотрит туда же, на Хёнджина и Минхо, которые застыли в объятиях у кромки воды, как две статуи, вырезанные из света и соли. — Они красивые, — вдруг шепчет Чанбин. — Да, — соглашается Сынмин. — Я тоже хочу что-то найти, — говорит Чанбин, и его голос звучит по-мальчишески наивно. — Может, мне тоже найти ракушку? — Найди, — Сынмин поворачивается к нему. — И подари тому, кого любишь. Чанбин смотрит на него. В его запахе шоколада, Сынмин чувствует нотки смущения. — Я уже подарил, — говорит Чанбин. И кивает на море. — Вон там. Пока вы все бесились, я написал на песке. Но вода смыла. Сынмин смотрит на него. Он не спрашивает, что было написано. Не нужно. Он и так знает. — Напиши снова, — говорит он. — Мы не уйдём, пока ты не напишешь. Чанбин поднимает взгляд, и Сынмин видит, как его глаза становятся влажными. Запах шоколада становится сладким, почти приторным, смешиваясь со слезами, которые Чанбин не даёт упасть. — Хорошо, — шепчет он. А вдалеке, у воды, Хёнджин всё ещё держит Минхо в объятиях. И никому из них не нужно ничего больше. Сынмин ощущает, как внутри разливается мягкое, бархатное тепло. Он смотрит на своих. На Чана, который подходит к Чанбину и кладёт руку ему на поясницу. На Джисона, который уже выбрался из песка и бежит к ним с криком "Я тоже хочу обниматься!". На Чонина, который стоит поодаль и смотрит на них с улыбкой. На Феликса, который машет им с пледа, всё ещё наполовину закопанный. Они все здесь. Все вместе. И Сынмин знает, что этот момент останется с ними навсегда. [ 💕 ] Солнце начинает клониться к закату, и Сынмин чувствует, как воздух становится мягче. Жара спадает, оставляя после себя легкую прохладу, которая смешивается с соленым ветром. Он уже не сидит, а лежит, на спине, на теплом пледе, и смотрит в небо, где облака начинают окрашиваться в розоватые тона. Где-то рядом слышен плеск воды. Феликс и Джисон все еще плавают, их голоса доносятся с расстояния, смешиваясь с криками чаек. Хёнджин сидит у самой кромки воды, рисует что-то на мокром песке, и Сынмин видит, как его длинные волосы развеваются на ветру. Чонин лежит рядом с ним, перебирая ракушки, и в их запахе, жасмине и морской соли, Сынмин чувствует что-то спокойное. Умиротворенное. Чан и Чанбин сидят у тента. Чанбин сидит, скрестив ноги, и Сынмин видит, как он смотрит на море. На Чана. На всех них. В его взгляде, Сынмин замечает это, есть что-то мягкое. Что-то, что он редко показывает. Чанбин всегда такой собранный, шумный, энергичный. Но сейчас он просто сидит, и Сынмин видит в его запахе горького шоколада не горечь, а что-то другое. Молочные нотки. Почти нежные. Чан рядом с ним. Он тоже смотрит на море, но его рука лежит рядом с рукой Чанбина, на расстоянии в пару сантиметров. Сынмин видит, как пальцы Чана чуть двигаются, будто он хочет коснуться, но не решается. — Сегодня было хорошо, — говорит Чан. Голос тихий. Почти задумчивый. — Да, — отвечает Чанбин. — Хорошо. Они замолкают. Сынмин не смотрит на них, но чувствует. Чувствует, как запах Чана, ваниль и табак, становится теплее. Как запах Чанбина, шоколада, снова меняется, становясь сладким, почти приторным. — Ты устал? — спрашивает Чан. — Немного, — Чанбин поворачивает голову, и Сынмин слышит, как он выдыхает. — Но в хорошем смысле. — Это приятная усталость, — соглашается Чан. И Сынмин закрывает глаза. Ему не нужно смотреть, чтобы знать, что сейчас произойдет. Он чувствует, как они оба делают вдох. Как их руки встречаются на песке. Как пальцы переплетаются. Пахнет ванилью и шоколадом. Вместе. Смешиваясь с соленым воздухом. Сынмин улыбается. Он открывает глаза, когда рядом с ним садится Минхо. Омега опускается на плед, подгибая под себя ноги, и Сынмин чувствует запах клубники, приглушенный, едва уловимый. В этом запахе сейчас нет кислинки. Только тепло. — Ты видел их? — тихо спрашивает Минхо, кивая в сторону Чана и Чанбина. — Да, — отвечает Сынмин. — Они такие... нежные. — Они всегда такие. Просто не показывают. Сынмин поворачивает голову и смотрит на Минхо. Тот сидит, глядя на море, и в его профиле, остром, почти резком, с той самой "кошачьей" грацией, Сынмин видит что-то уязвимое. Что-то, что он показывает только им. Только своей стае. — Минхо-хён, — зовет Сынмин. — М? — Ты сегодня счастлив? Минхо поворачивается к нему. В его глазах, темных, глубоких, Сынмин видит отражение неба. И ответ. — Да, — говорит Минхо. — Счастлив. Он тянется и касается лица Сынмина. Пальцы прохладные, почти ледяные, но Сынмин чувствует, как они согреваются от его кожи. Как Минхо проводит большим пальцем по его щеке. Нежно. Почти благоговейно. — Ты тоже счастлив? — Я со всеми вами, — отвечает Сынмин. — Поэтому да. Минхо улыбается. Той своей редкой улыбкой, почти незаметной, но такой настоящей. [ 🍪 ] Феликс зашел в машину и что-то из нее достал. Он выходит из нее, стряхивая с волос капли. В руках у Феликса коробка, Сынмин замечает ее только сейчас, замечает, как Феликс прятал ее все это время. — Я кое-что принес, — говорит Феликс, подходя к тенту. Голос у него низкий, но в нем слышится что-то другое. Почти смущение. — Я не хотел доставать раньше... но теперь, кажется, пришло время. — Что это? — спрашивает Хёнджин, подходя ближе. Феликс открывает коробку. Внутри, брауни. Сынмин чувствует запах шоколада и соли еще до того, как коробка оказывается перед его носом. Аромат смешивается с морским воздухом, и Сынмин делает глубокий вдох. — Феликс, ты гений, — произносит Джисон, уже подбегая. Вода стекает с его волос на плечи, но он не замечает. Его глаза прикованы к брауни. — Ты сделал их? — Вчера ночью, — Феликс улыбается. Сынмин видит, как на его веснушчатом лице появляется румянец. — Пока вы все спали. Я хотел, чтобы у нас было что-то особенное. — Это особенное, — говорит Чонин. Сынмин слышит, как его голос становится мягче, когда Феликс протягивает ему коробку. — Иди сюда, — зовет Чан, поднимаясь с песка и похлопывая по пледу рядом с собой. — Все идите сюда. Сядем вместе. Они собираются кругом. Сынмин садится между Минхо и Чонином, чувствуя, как тепло тел, их запахи, жасмин, клубника, хлопок и горький миндаль, окутывают его со всех сторон. Феликс ставит коробку в центр. Брауни выглядят идеально, каждый кусочек с хрустящей корочкой, с кусочками шоколада внутри, с солью на верхушке. Сынмин берет один и подносит к носу. Пахнет шоколадом и морем. — Ты лучший, — говорит Чан, откусывая кусок и закрывая глаза. — Боже, Феликс. Это невероятно. — Я знаю, — улыбается Феликс. Они едят. Молча. Сынмин чувствует, как сладость брауни смешивается с солью на его губах, как текстура тает во рту, оставляя послевкусие шоколада. Он смотрит на них. На Чана, который прикрыл глаза и наслаждается. На Чанбина, который взял два куска сразу. На Джисона, который ест так быстро, что на его щеках появляются крошки. На Феликса, который наблюдает за ними с такой любовью, что Сынмину хочется его обнять. И он обнимает. Тянется через коробку и обнимает Феликса за плечи, прижимаясь к нему всем телом. — Спасибо тебе, — шепчет Сынмин, пряча лицо в мокрых волосах Феликса. — За этот момент. За все. Феликс обнимает его в ответ, крепко, так, как только он умеет, и его запах лимонного пирога становится теплым, почти опьяняющим. — Ты — мое солнце, — говорит Сынмин. — Ты знаешь это? Феликс молчит. Но его руки сжимаются чуть крепче. Когда коробка пустеет, и остаются только крошки на дне, Чан решает: — Давайте что-нибудь споем. — У тебя есть гитара? — удивляется Хёнджин. — Нет, — Чан улыбается. — Но у меня есть голос. И у вас тоже. — Я не хочу петь, — говорит Чанбин. — Будешь, — отвечает Чан, глядя на него тем самым взглядом. Тем, от которого Чанбин всегда сдается. Чан начинает петь первым. Низким, теплым голосом, который разносится над пляжем. Это не громко. Почти шепот. Сынмин слышит знакомые ноты, это одна из их песен, та, что они сочиняли ночами в студии. Та, что родилась из усталости и счастья одновременно. Джисон подхватывает. Его голос, высокий, чистый, вплетается в голос Чана, и Сынмин закрывает глаза, чувствуя, как внутри у него разливается тепло. Чанбин присоединяется следом, и теперь их трое, голоса сплетаются воедино, как их запахи, ваниль, табак, мед, шоколад. Хёнджин начинает подпевать, но фальшивит. Сынмин слышит это и смеется, и Хёнджин делает вид, что обижается, но через секунду снова поет. Феликс не поет. Он просто сидит и слушает, прикрыв глаза, и Сынмин видит, как на его лице появляется улыбка. Чонин тоже не поет. Он сидит с закрытыми глазами, и его голова чуть склонена набок. Сынмин видит, как он почти уснул, как его дыхание становится ровнее. — Ничего, — говорит Чан. — Пусть спит. И они поют тише. Небо окрашивается в оранжевый и розовый. Солнце опускается за горизонт, и его последние лучи касаются их лиц, делая их мягче, теплее. Сынмин вдыхает полной грудью. Все их запахи, вместе. Шоколад, ваниль, жасмин, лимонный пирог, персик и мед, орхидея и соль, земляника и хлопок. Он смотрит на море, которое становится золотым. — Я люблю вас, — говорит он тихо. Никто не отвечает. И не нужно. Они просто сидят вместе, на пледе, на песке, у моря, и Сынмин чувствует, как его сердце наполняется счастьем.