След

Шарф был новый - плотная серая шерсть, купленная второпях в Хогсмиде накануне похолодания. К вечеру воскресенья Гермиона поняла, что он натирает шею: тонкая красноватая полоса легла чуть ниже левого уха, там, где ткань терлась о кожу весь день, пока она сидела в библиотеке над эссе по Трансфигурации. Она даже не подумала об этом за завтраком в понедельник, заплела волосы наспех, накинула мантию и забыла, как забывают о вещах, которые кажутся совершенно неважными. Заметила она след только за столом, когда Джинни, разливая тыквенный сок, вдруг спросила: — Живоглот снова за свое? — Что? — У тебя на шее. Гермиона машинально коснулась кожи пальцами и почувствовала слабую шершавость. — А, это шарф. Не выношу новую шерсть. Джинни пожала плечами и вернулась к каше. Разговор на этом закончился, для всех, кроме одного человека за соседним столом, о существовании которого Гермиона в тот момент даже не вспомнила. Она не сразу поняла, что что-то изменилось. Малфой всегда держался особняком, за завтраком читал, ни на кого не глядя, перебрасывался парой слов с Забини и Ноттом, уходил первым, никогда не задерживаясь дольше необходимого. В этот день он не читал. Она заметила это краем глаза, когда потянулась за джемом: он сидел неподвижно, глядя куда-то в сторону гриффиндорского стола, не на неё прямо, а как будто сквозь неё, изучая пространство вокруг с той сосредоточенностью, с какой обычно ищут что-то потерянное. Странно, подумала она и забыла об этом на добрых три часа, до Заклинаний, где он сидел через два ряда и снова не открывал учебник. К обеду она уже была почти уверена, что ей это не кажется. За слизеринским столом Драко Малфой методично, будто по расписанию, поворачивал голову к выходу каждый раз, когда открывалась дверь Большого зала. Забини рядом с ним что-то говорил, она видела, как шевелятся губы, но Малфой явно не слушал. Один раз их взгляды пересеклись. Он тут же отвернулся, резко, почти грубо, будто она застала его за чем-то постыдным. Гермиона нахмурилась и вернулась к своему супу. Но неприятное, липкое ощущение, что она чего-то не понимает, осталось с ней до конца дня, цепляясь за мысли весь вечер, пока она сидела над домашним заданием и никак не могла сосредоточиться на тексте перед собой. К среде это уже нельзя было списать на плохое настроение. Малфой подходил к людям. Не к слизеринцам, к тем, кто хоть раз оказывался рядом с ней за последнюю неделю. Она видела, как он остановил Энтони Голдстейна у выхода из библиотеки, тот выглядел растерянным, что-то пробормотал в ответ и поспешно ушёл. Видела, как он с преувеличенной небрежностью спросил Симуса про домашнее задание по Гербологии, хотя они никогда в жизни не общались, а закончил разговор странным: «А ты вчера провожал Грейнджер до башни?» Симус потом полчаса пересказывал это Гарри и Рону, давясь смехом. Гермиона слушала и чувствовала, как в животе сворачивается что-то тугое и тёплое одновременно - смесь тревоги и совершенно неуместного любопытства, в котором она не готова была себе признаться. — Может, он думает, что ты замышляешь что-то против Слизерина, — предположил Рон, явно наслаждаясь собственной шуткой. Гермиона не ответила. Она уже вспомнила тот момент во вторник, в коридоре у башни старост, когда Малфой прошёл мимо неё так близко, что она уловила запах его парфюма, и он на долю секунды задержал взгляд на её шее. Тогда она не придала этому значения. Списала на очередную его странность, одну из многих, которые она давно перестала пытаться объяснить логикой. Хотя теперь придавала, и от этого её собственное спокойствие начало давать трещины. Ответ она получила в тот же день, на сдвоенном Зельеварении, где по прихоти рассадки, давней, неизменной, будто нарочно созданной, чтобы её мучить, её стол уже два года стоял рядом с Малфоем. Обычно они работали в отлаженном, почти враждебном молчании: она резала ингредиенты ровными кусочками, он помешивал зелье с той небрежной точностью, которая её всегда раздражала, потому что была не хуже её собственной. В этот день молчания не получилось. — Три студента за два дня, Грейнджер, — произнёс он, не поднимая глаз от котла, тем самым тоном, каким обычно комментировал чужие ошибки в эссе. — У тебя что, очередь выстроилась? Она замерла с ножом над корнем валерианы. — Прости, что? — Голдстейн. Финниган. — Он наконец посмотрел на неё, и в его взгляде была та привычная, отточенная насмешка, которую она видела тысячу раз за шесть лет и которая всегда действовала на неё безотказно. — Я уже сбился, кто следующий. Может, составишь список? Было бы удобнее. — Понятия не имею, о чём ты. — Конечно, не имеешь. — Он бросил в котёл щепотку сушёных крыльев жуков, чуть более резко, чем требовал рецепт. — Ты вообще никогда ничего не замечаешь, да? Удивительно, как с таким количеством поклонников ты умудряешься высидеть все семь курсов на первом месте по успеваемости. — Малфой. — Что, задело? — Уголок его рта дёрнулся вверх, но глаза оставались холодными, почти злыми. — Или ты действительно думала, что никто не видит, как Уизли таскается за тобой каждую перемену, а ты изображаешь, что не замечаешь и этого? Гермиона почувствовала, как в груди поднимается что-то горячее и совсем не похожее на её обычную выдержку. — А тебе какое дело, за кем таскается Рон? — Мне никакого. — Он произнёс это слишком быстро, и она уловила фальшь в его голосе раньше, чем он сам, кажется, успел её услышать. — Меня забавляет твоя манера делать вид, что ты выше всего этого, пока вокруг тебя выстраивается очередь. — Ты сейчас несёшь чушь специально, чтобы вывести меня из себя? — Я всего лишь констатирую факты. — Он помешал зелье, и она заметила, как побелели костяшки его пальцев на рукояти ложки. — В отличие от некоторых, я не притворяюсь, что не вижу очевидного. — Очевидного? — Она отложила нож резче, чем следовало, и он звякнул о край стола. — Единственное, что здесь очевидно, Малфой, это то, что ты неделю ведёшь себя как ненормальный. Допрашиваешь моих однокурсников, следишь за мной по коридорам, а теперь ещё изображаешь оскорблённую невинность, будто это я тут делаю что-то странное. Что-то дрогнуло в его лице, быстро, почти незаметно, но он тут же спрятал это за привычной гримасой презрения. — Тебе мерещится, Грейнджер. У меня есть дела поважнее, чем следить за тобой. — Да неужели. — Голос её звенел теперь достаточно громко, чтобы Панси Паркинсон за соседним столом оглянулась. — Тогда объясни мне, почему в четверг ты спрашивал у Симуса, провожал ли он меня до башни. Не похоже на человека, которому нет до меня дела. Он молчал секунду дольше, чем следовало для достойного ответа, и в этой паузе Гермиона впервые увидела не насмешку, а что-то похожее на панику, мгновенную, тщательно подавленную. — Может, мне просто было любопытно, скольким людям хватает терпения находиться рядом с тобой дольше пяти минут, — сказал он наконец, и голос его был холоднее, чем обычно, будто он специально вложил в эти слова больше яда, чем требовалось, чтобы заглушить что-то другое. Это было жестоко, достаточно жестоко, чтобы задеть по-настоящему, и Гермиона почувствовала, как у неё защипало глаза от обиды, которую она тут же возненавидела в себе. — Знаешь что, Малфой, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — оставайся при своём мнении. И при своём зелье, раз уж на то пошло, потому что если ты сейчас же не уменьшишь огонь, оно свернётся. Он опустил взгляд на котёл, зелье действительно начало закипать слишком бурно, покрываясь неровной сероватой пеной, и на мгновение показался почти растерянным, будто до этой секунды забыл, что они вообще находятся на уроке, а не наедине. — Мисс Грейнджер, мистер Малфой, — раздался вкрадчивый голос профессора Слизнорта откуда-то сбоку, — надеюсь, вы обсуждаете свойства растопырника, а не что-то, требующее отдельного разговора после урока? — Нет, сэр, — коротко ответила Гермиона, не отрывая взгляда от своего котла. Малфой не ответил вовсе. Остаток занятия прошёл в тишине, той тяжёлой, вибрирующей тишине, что стоит после ссоры, когда оба слишком уязвлены, чтобы заговорить первыми, и слишком горды, чтобы извиниться. Гермиона резала ингредиенты с ненужной старательностью, чувствуя, как он время от времени коротко смотрит в её сторону, а она упрямо не поднимает глаз. Один раз их локти столкнулись, потянувшись за одной и той же склянкой, и оба отдёрнули руки настолько поспешно, что Панси, не удержавшись, фыркнула в свой котёл. Уходя с урока, Гермиона напоследок обернулась, сама не зная зачем и встретила его взгляд, брошенный ей в спину. В нём уже не было ни насмешки, ни злости. Что-то куда более растерянное, будто он сам не совсем понимал, зачем несколько минут назад наговорил ей столько лишнего. Она весь оставшийся день не могла отделаться от мысли, что причина этой вспышки была вовсе не в Голдстейне и не в Симусе, а в чём-то, что он сам себе пока не позволял назвать. В четверг вечером она осталась в библиотеке одна, Мадам Пинс давно ушла проверять дальние стеллажи, большинство студентов разошлись к ужину. Гермиона писала эссе по Древним рунам, обложенная книгами, и не сразу услышала, как открылась дверь. Услышала щелчок замка. Она подняла голову. Малфой стоял у входа, и что-то в его позе, слишком прямой, слишком напряжённой, заставило её отложить перо. — Малфой? Библиотека закрывается через час. Он не ответил сразу. Подошёл ближе, между стеллажами, и остановился в паре шагов от её стола. Гермиона машинально отметила: он выглядел уставшим. Не так, как выглядит человек, который не выспался, а так, как выглядит человек, который несколько дней подряд с чем-то боролся и проигрывал. — Кто, — сказал он. — Прости, что? — На шее. — Голос был ровный, слишком ровный. — Кто оставил. Она непроизвольно коснулась кожи под ухом, след давно сошёл, остался разве что в её собственной памяти о том, как он там появился. — О чём ты вообще говоришь? — Не притворяйся, Грейнджер. — Он сделал ещё шаг, и она впервые за весь разговор увидела его глаза вблизи: не холодные, как она привыкла думать, а затравленные, будто он сам себя не мог остановить и ненавидел себя за это. — В понедельник. У тебя был след. Здесь. Он не коснулся её, только на мгновение поднял руку и снова опустил, будто одёрнул себя, и этот жест почему-то отпечатался в её памяти отчётливее, чем всё, что он сказал. Гермиона молчала секунду дольше, чем нужно было для ответа. Потому что вдруг, резко, отчётливо, как будто кто-то зажёг свет в тёмной комнате, она поняла. Не «кто оставил след». А «Кто посмел прикоснуться к тебе, пока это не был я». Мысль пришла целиком, готовой, будто она знала её давно и просто не позволяла себе произнести даже про себя. И следом вторая, ещё более пугающая: часть её, глубоко спрятанная, обрадовалась этому пониманию. Не испугалась, не возмутилась, а обрадовалась, и именно это испугало её больше всего. — Это шарф, — сказала она тихо. — Новый. Он натирал. Малфой смотрел на неё, и она видела, как эта фраза медленно доходит до него, как меняется что-то в лице, в плечах, в дыхании. Три дня напряжения, ревности, тщательно скрываемого безумия и причина оказалась настолько нелепой, что это было почти жестоко. Он ничего не сказал. Отвернулся первым, резко, как будто ему не хватало воздуха, и вышел, не хлопнув дверью, что почему-то напугало её больше, чем если бы хлопнул. Гермиона ещё долго сидела, глядя на захлопнувшуюся дверь, и думала не о рунах. Она думала о том, как он произнёс «кто» так, будто ответ действительно мог его уничтожить. И ещё она думала о том, что не может вспомнить, когда в последний раз кто-то смотрел на неё с таким явным, почти животным страхом потерять уж точно не Рон, чья привязанность всегда была ровной, дружеской, предсказуемой, как рассвет. То, что она увидела в глазах Малфоя, было чем-то совершенно другого порядка, острым, неуправляемым, и от одной мысли об этом у неё до сих пор чуть заметно подрагивали руки. К пятнице она ждала, что что-то изменится. Что он либо извинится своим кривым, злым способом, свойственным ему высокомерием прикрывая неловкость, либо сделает вид, что ничего не было. Вместо этого он просто исчез. Не в буквальном смысле, он появлялся на занятиях, за столом, в коридорах старост. Но взгляд, который она теперь ловила на себе постоянно, тот больше не находил её. Малфой смотрел мимо, сквозь, в любую точку комнаты, кроме той, где стояла она. Это было хуже, чем ревность. Гермиона поймала себя на том, что сама начала искать его глазами, вроде бы случайно, вроде бы просто оглядывая Большой зал, и от этого разозлилась на саму себя куда больше, чем на него. Она говорила себе, что это простое любопытство, желание понять чужую психологию, ничего личного, и с каждым разом верила себе всё меньше. В субботу утром Рон, накладывая ей в тарелку оладьи с неуместной галантностью, спросил: — Слушай, а пойдёшь со мной в Хогсмид на следующих выходных? Ну, вдвоём. Она не сразу нашлась с ответом. Не потому, что колебалась, просто вопрос застал её врасплох, между мыслями совсем о другом. — А… да, наверное. Почему бы и нет. — Отлично! — Рон просиял так широко, что Гарри за его плечом закатил глаза с видом человека, давно смирившегося с медлительностью друга. Гермиона улыбнулась в ответ, честно пытаясь порадоваться. Но краем глаза, просто по привычке, которая появилась у неё за последнюю неделю, она посмотрела на слизеринский стол. Малфой сидел неподвижно. Он не смотрел в её сторону, но она готова была поклясться, что он услышал каждое слово, и что-то в том, как окаменели его плечи, подтверждало эту догадку лучше любых слов. Следующие два дня прошли в странной, вязкой тишине. Малфой не подходил к ней. Не устраивал сцен, не язвил на Защите, даже не отпускал привычных колкостей на Зельеварении, где они по-прежнему сидели за соседними столами по злой прихоти профессора. Он был вежлив, почти неестественно вежлив, что пугало её сильнее любой грубости. Забини, впрочем, выглядел так, будто был на грани нервного срыва от одного присутствия друга. Она подслушала обрывок их разговора в коридоре, случайно, честное слово, случайно, когда возвращалась из теплиц: — Просто пригласи её сам, — говорил Забини, понизив голос, но недостаточно, чтобы Гермиона, замедлившая шаг у поворота, не расслышала. — Поздно. — Почему? — Она уже дала ответ другому. — И? — Я не собираюсь быть вторым выбором, Блейз. Голос Малфоя был спокоен, но в этом спокойствии слышалось что-то натянутое до предела, как струна за миг до того, как лопнуть. Гермиона отступила за угол, сердце колотилось так, будто она пробежала три этажа. Она не была уверена, что правильно поняла, о ком речь. Была уверена ровно настолько, чтобы не суметь заснуть той ночью, лёжа с открытыми глазами и слушая ровное дыхание Лаванды на соседней кровати, пытаясь и не умея разобраться, что именно она чувствует: тревогу, вину перед Роном, которому ничего не обещала, но уже как будто предавала, или то третье, безымянное чувство, которое росло где-то под рёбрами весь последний час и не желало называться своим именем. *** Гермиона уже собиралась подняться в башню, когда Джинни догнала её у лестницы. — Гермиона. Она обернулась. — Что случилось? Джинни выглядела слишком невинно. А это почти всегда означало, что что-то случилось. — Тебе нужно зайти в кабинет старост. Гермиона нахмурилась. — Сейчас? — Да. — Зачем? — Есть кое-какие вопросы по графику дежурств. — Какие ещё вопросы? Мы только вчера всё проверяли. — Значит, появились новые. Гермиона прищурилась. — Джинни. — Что? — Ты что-то задумала. — Ничего. Слишком быстро. Гермиона вздохнула. — Ты ужасно врёшь. — Возможно. — Джинни улыбнулась. — Но всё равно иди. Тем временем в подземельях Блейз поймал Драко у входа в гостиную. — Малфой. — Если это снова про Грейнджер, я не хочу слушать. — Именно поэтому ты и должен пойти. Драко остановился. — Что? — Кабинет старост. Сейчас. — Зачем? Тео, стоявший рядом, пожал плечами: — Срочный вопрос. Драко подозрительно посмотрел на них. — Вы двое никогда не говорите «срочный вопрос», если это действительно срочный вопрос. — Значит, сегодня будет исключение. Он посмотрел на друзей, но спорить не стал. И это была его первая ошибка. *** Гермиона добралась до кабинета старост первой. Гостиная в этот час обычно пустовала: большинство предпочитало общие залы, здесь было слишком тихо, слишком одиноко для компании. Она толкнула дверь, всё ещё убеждая себя, что идёт сюда исключительно ради графика дежурств, и застыла на пороге. Малфой стоял по другую сторону, у самого входа, будто дошёл до двери в ту же секунду, что и она. Пауза. — Ты? — Ты? Всё стало понятно одновременно. — Это работа Забини, — процедил он. — И Уизли, — добавила она. — Они что, объединились? — Похоже. — Ужасное сочетание. — Согласна. Он шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась с негромким щелчком, слишком уверенным, слишком похожим на заклинание, чтобы быть случайностью. — Мы заперты? — Гермиона дёрнула ручку. Дверь не поддалась ни на дюйм. — Похоже на то. — Это возмутительно. — Блестящее наблюдение, Грейнджер. — Не смей сейчас язвить, это не я всё это устроила! — Я и не говорил, что ты. — Он навалился плечом на каминную полку с деланной небрежностью, которая никого бы не обманула. — Хотя, признаться, было бы в твоём духе, устроить целую спецоперацию, лишь бы не отвечать прямо. — Отвечать на что? — вспыхнула она. — Ты мне ничего толком не сказал! Три дня ты вёл себя как одержимый, допрашивал моих однокурсников, а на Зельеварении наговорил такого, что я до сих пор… — А что мне было говорить? — перебил он, и в его голосе впервые прорвалось что-то неконтролируемое. — «Прости, Грейнджер, я не понимаю, почему схожу с ума каждый раз, когда рядом с тобой оказывается кто-то ещё»? Тишина, повисшая после этих слов, была совершенно другой природы, чем всё, что было до неё. Гермиона замерла с рукой всё ещё на дверной ручке. — Что ты сказал? Малфой, кажется, сам не ожидал, что скажет это вслух, она увидела, как на секунду он словно попытался взять слова обратно, но было поздно, и в этой невозможности отступить он, похоже, наконец сдался. — Ты слышала, — сказал он тише. — Откажи ему. Она отпустила ручку двери и медленно обернулась. — Что, прости? — Рону. Хогсмид. Откажи. Гермиона медленно шагнула к центру комнаты. В груди было тесно, будто воздух внезапно стал гуще. — Почему? — Потому что я прошу. — Этого недостаточно, Малфой. Он на мгновение отвёл взгляд, впервые за весь разговор, и когда снова посмотрел на неё, в его лице было что-то, чего она никогда прежде не видела. Не высокомерие. Не презрение. Что-то куда более обнажённое, почти детское в своей незащищённости, и от этого зрелища у Гермионы перехватило дыхание сильнее, чем от любых его слов. — Тогда потому, что мне невыносимо думать о том, что завтра он будет идти рядом с тобой, — сказал он тихо. — Будет держать тебя за руку. Будет смотреть на тебя так, как хочу смотреть я. Гермиона почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. Все аргументы, которые она могла бы привести про Рона, про здравый смысл, про шесть лет вражды, которую невозможно перечеркнуть тремя фразами, вдруг показались до смешного неважными перед тем, как дрогнул его голос на последнем слове. — Малфой… — Нет. — Он поднял руку, останавливая её. — Дай договорить. Пожалуйста. Она замолчала. Он сделал шаг ближе, не вплотную, но достаточно, чтобы она снова уловила запах его парфюма, тот же, что и в коридоре неделю назад, тот же, что был в библиотеке, когда он спрашивал про след. Эта деталь, что она уже знает его запах наизусть, хотя никогда не позволяла себе задуматься об этом раньше, показалась ей вдруг оглушительно интимной. — Я устал делать вид, что мне всё равно, — сказал он. — Очень давно устал. Тишина между ними была плотной, почти осязаемой. Гермиона слышала треск поленьев в камине, собственное сердцебиение, и где-то за окном - далёкий крик совы. Она смотрела на него и вдруг увидела не того Малфоя, которого знала шесть лет, не высокомерного, не язвительного, не того, кто бросал в её сторону слово «грязнокровка» с холодной, отработанной жестокостью, а кого-то совсем другого, кто, видимо, всегда прятался за той версией себя и только сейчас, на пределе сил, позволил себе показаться. — Почему ты молчал? — спросила она наконец, когда смогла говорить. Он невесело усмехнулся коротко, одними уголками губ. — Потому что ты - Гермиона Грейнджер. — И? — А я был уверен, что ты никогда не выберешь меня. Она молчала. Он смотрел на неё так, будто это молчание могло стоить ему всего, и в этом ожидании было что-то настолько незащищённое, что ей захотелось шагнуть к нему просто для того, чтобы прекратить его мучение, если бы она уже не была уверена, что это было бы не из жалости. — Тогда зачем сейчас? — тихо спросила она. — Зачем сейчас говорить это? Он посмотрел ей в глаза прямо, без привычной защитной насмешки. — Потому что мысль о том, что завтра ты пойдёшь с ним, — он сделал паузу, будто самому себе было трудно признать это вслух, оказалась страшнее отказа. Гермиона не помнила, кто из них сделал первый шаг. Может быть, никто, может быть, расстояние между ними просто исчезло само, как исчезает всё, что слишком долго держат на расстоянии силой воли. Она помнила только его дыхание, сбивчивое и неровное, и то, как осторожно, будто боясь, что она передумает или исчезнет, он коснулся её лица, кончиками пальцев, у виска, там же, где неделю назад искал несуществующий след чужого прикосновения. — Здесь, — прошептал он, почти касаясь губами её уха, — здесь никого не было. Правда? — Правда, — так же тихо ответила она. — Никого, кроме тебя. Даже тогда. Он замер на секунду, будто эти слова требовалось осмыслить заново, будто три дня безумия можно было простить себе только сейчас, услышав это вслух. А потом наклонился и поцеловал её, сначала медленно, почти неуверенно для человека, который всегда казался таким уверенным во всём остальном, как будто боялся, что резкое движение разрушит то немногое, что между ними наконец случилось. Но неуверенность продержалась недолго. Гермиона почувствовала, как его рука скользнула ей за спину, притягивая ближе, и вся неделя - ссоры, ревность, невыносимое ожидание, будто разом прорвалась в этом движении. Она сама не заметила, как вцепилась пальцами в его рубашку, притягивая его к себе так, что между ними не осталось ни дюйма расстояния. Дыхание сбилось у обоих, он оторвался на долю секунды, лишь чтобы вздохнуть, и она услышала в этом коротком, сорванном звуке что-то похожее на её собственное имя, а потом он снова нашёл её губы, и всё вокруг: кабинет, дверь, весь замок, перестало существовать. Гермиона закрыла глаза и позволила себе просто быть в этом моменте, без анализа, без объяснений, без длинного списка причин, почему это неправильно. Где-то у самого её уха вырвался тихий, едва слышный звук, не то вздох, не то полустон, и она не сразу поняла, что он вырвался у неё самой. Потому что впервые за всю неделю всё было предельно, оглушительно правильно. *** По другую сторону двери, чуть поодаль от кабинета старост, чтобы не быть застигнутыми на месте преступления, стояли Джинни и Забини. Они явились туда полчаса назад, якобы проверить, не убили ли Гермиона с Малфоем друг друга, и всё это время добросовестно подслушивали, прижавшись к стене по обе стороны от двери с одинаково напряжёнными, сосредоточенными лицами. — Она сказала «отказала недостаточно», — прошептала Джинни, вцепившись Забини в рукав. — Или мне послышалось? — Тише, — шикнул он, хотя сам подался ближе к двери с тем же нетерпением. Через минуту голоса за дверью стали громче. Что-то про Зельеварение, про допросы, про «одержимого». Джинни зажала себе рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. Забини закатил глаза с видом человека, которому стыдно за друга, но который всё равно ужасно доволен происходящим. А потом, резко, голоса стихли. Несколько секунд за дверью не было ничего, кроме тишины, и оба затаили дыхание, гадая, не значит ли это, что план всё-таки провалился и кто-то из двоих просто пошел к двери. А потом сквозь дерево донёсся сбивчивый выдох, слишком тихий, чтобы разобрать слова, но слишком красноречивый, чтобы перепутать его с чем-то ещё, и следом короткий, приглушённый звук, от которого Джинни и Забини одновременно отпрянули от двери, будто их ударило током. — Так, — прошептала Джинни, широко раскрыв глаза, — вот теперь точно пора уходить. — Согласен, — просипел Забини, уже отступая на цыпочках. — Абсолютно, категорически согласен. Она молча подняла руку, и он так же молча хлопнул по ней ладонью, сдержанно, по-заговорщицки, но с плохо скрываемым торжеством людей, чей план сработал куда лучше, чем они смели надеяться. Забини быстро взмахнул палочкой в сторону двери, бормоча заклинание, на всякий случай, чтобы никто из проходящих мимо старост не наткнулся на что-нибудь, чего видеть не стоило, и дверь кабинета на мгновение подёрнулась лёгким серебристым сиянием. — Заглушающие чары, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Джинни, уже спеша прочь по коридору. — Пусть у них будет немного приватности. Три дня наблюдать за этим было мучительно, не хватало ещё стать невольными свидетелями продолжения. *** К утру субботы новость знала уже половина школы. Гермиона поняла это, едва спустившись к завтраку: разговоры за гриффиндорским столом смолкали при её приближении с той характерной поспешностью, которая безошибочно выдаёт, что тема разговора, ты сама. Джинни, разумеется, сидела с совершенно невинным лицом, но недостаточно невинным, чтобы обмануть кого-то, кто знал её так же хорошо, как Гермиона. — Ты рассказала всей школе? — прошипела Гермиона, падая на скамью рядом с ней. — Технически рассказал Забини, — невозмутимо ответила Джинни, накладывая себе овсянку. — Я всего лишь подтвердила пару деталей особо любопытствующим. Гермиона хотела возмутиться сильнее, но, взглянув в сторону слизеринского стола и встретив взгляд Малфоя, не насмешливый, не высокомерный, а какой-то по-новому спокойный, обнаружила, что злиться совершенно не получается. К Рону она подошла сама, ещё до того, как он успел услышать всё от кого-то другого. Он выслушал её сбивчивое, куда более смущённое, чем она рассчитывала, объяснение с выражением человека, которому подтвердили давнюю догадку. — Я, кажется, единственный в замке, кто узнал об этом последним, — заметил он с кривой усмешкой, в которой было больше смирения, чем обиды. — Даже как-то обидно. — Прости, — тихо сказала она. — Да ладно. — Он пожал плечами, силясь улыбнуться по-настоящему. — Честно говоря, я, кажется, давно подозревал что-то такое. Просто не хотел признавать. Гермиона благодарно сжала его руку и отошла. У выхода из зала, прислонившись плечом к дверному косяку с деланной небрежностью, которая никого бы не обманула, стоял Малфой. Он не подошёл. Просто ждал, пока она сама сделает несколько шагов навстречу. — Ну как? — спросил он, когда она поравнялась с ним. — Обошлось без крика и слёз, — ответила она. — Что удивительно, учитывая, кто довёл меня до такого состояния на этой неделе. И кто, судя по всему, разболтал об этом половине школы за одну ночь. — Это не я. — Он вскинул руки в знак невиновности, хотя усмешка на его лице выдавала, что он ничуть не расстроен таким исходом. — Это Блейз. Я лишь имел несчастье дружить с человеком, лишённым какого-либо чувства меры. — Врунишка, — сказала она, но взяла его за руку, и он не отстранился. Они вышли на улицу вместе, не таясь, впервые не таясь, и Гермиона подумала, что, наверное, весь замок ещё долго будет обсуждать эту новость. Ей, впрочем, было всё равно. Конец.