Mundus mirabilis

«Ангел, мой ангел, слезой изукрашенный, больше меня ни о чём не расспрашивай. Горе моё — ты, и радость нетленная. Мы разминулись одною вселенной». — Елена Фролова

***

Капли дождя разноцветными точками украшали пыльные бетонные глыбы — своеобразные ступени, что вели на вершину городской сопки. Внизу раскинулся огромный, светящийся ночной город. Он казался игрушечным макетом: кто-то, похоже, решил, что на него будут смотреть лишь издалека, а потому не придавал особого значения деталям. Послышался раскат грома. Чёрное небо вспыхнуло. Деревья тревожно зашуршали, вторя завыванию ветра. Бурлящие облака огромными стаями заслоняли небосвод, где пару мгновений назад исчезла последняя ярко-оранжевая полоса солнца. Перед новым ударом молнии мир замер в тишине. В чёрной тени приоткрылась и скрипнула дверь. Грянул гром, и я ступила босой ногой на мятую влажную траву. Порыв ветра взлохматил волосы, капли дождя ударили по лицу и покатились вниз. В этом месте, что возвышается над пустотой, — вечная гроза и вечный покой. Под раскатами электричества, на сырой земле, мы с Рю взяли за привычку приветствовать друг друга каждую ночь. Вдохнув грозовой воздух, наполненный озоном и растревоженной землёй, я улыбнулась. Рю, стоящий у обрыва, обернулся и вернул мне подобие улыбки. Взгляд его был непривычно спокойным и каким-то одухотворённым, а человеческие черты шли ему так, будто он и в самом деле однажды родился и жил. В его лице отражалась печаль непрожитых лет, а гнев, столь присущий излому его бровей, был усмирён июньским штормом и, быть может, тем, что мы делили на двоих, — одиночеством. Ветер растрепал отросшие русые волосы, теперь спадавшие небольшими прядями ему на глаза. Всё такие же яркие и тёмные, прежде — плавленые изумруды, со временем они приобрели нежный лесной цвет. Они были моей колыбелью. Я подошла к обрыву, вставая на неустойчивый бетонный выступ. В лёгких разливался грозовой воздух. Сегодня мы — птицы, что ловят ветер и не боятся молний. Это напоминает мне о безмятежности, что царила среди лугов под голубым светом Алькора. Тогда мои волосы были чистого, белоснежного цвета, а тело — живым и свободным, способным взлетать по одной лишь воле души. Тогда я ещё не родилась. Изредка, глядя в зеркало, я вижу лишь чужое, будто полуметровое тело, утопающее в уродстве. Рю далёк от этого. Он безграничен и не знает мнимых страданий куска плоти, что мы с ним зовём своим телом. Но здесь, внутри собственного разума, я всё ещё могу летать. И пусть мои волосы вовсе не белоснежные, а тело до отвращения несовершенно, — в этот миг я свободна и лишь на секунду могу ощутить отголоски былого покоя. Рю прикрыл глаза и привычно усмехнулся. — Кажется, сегодняшний день утомил тебя так же, как и предыдущий. — Сегодня было холодно. Холодно и по-мерзкому тихо. Слова текут, правда приобретает форму сама, без моей помощи. Иногда мне эгоистично казалось, что Рю повезло больше, чем мне. Он был одновременно везде и нигде, появляясь где и когда захочет. Тело для него было любопытной игрушкой, иллюзию которой он научился создавать. Черты его то и дело размывались и могли приобретать любую форму, однако я знала: собери он всё это однажды воедино, выглядел бы точь-в-точь как я, за исключением цвета глаз. Мы были едины, и это казалось благословением, пока оба не поняли, что в этом единстве нет спасения от одиночества, родившегося вместе с нами. Или это было вовсе не одиночество. Промозглое и опустошающее чувство утраты, дерущее внутренности. Бывали моменты, когда мне казалось, что я очнулась от страшного и странного сна. Тогда я понимала, что мир вокруг безумен и что мне нужно скорее бежать как можно дальше. Но бежать было некуда. Разве что сюда — где Рю ждал меня на краю обрыва, а молнии освещали пространство белым светом. В минуты отчаяния мне хотелось умолять Рю забрать меня. Куда-нибудь, где берут начало молнии, куда дует штормовой ветер и где однажды переродится наша родная звезда. Рю никогда не отвечал. В глубине души я знала, что он такой же пленник, как и я. И что, быть может, всё это — ощущение его неземной природы — всего лишь спектакль только для меня одной. Здесь, с Рю, я верила, что однажды мы вернёмся домой. Что стоит мне, посмотрев в черноту закрытых век, поддаться и раствориться в ней — и я снова смогу взлететь. Но первородный страх был сильнее. Он клубился в теле сотней змей и заставлял просыпаться. У этого страха жёлто-гнойный цвет. Цвет желтеющих зубов и гнилых ногтей, ороговевшей кожи, заживающих синяков и рвоты. Запятнанный гниением, пожелтевший белый. Рю страх презирал. Неизведанное, каким бы размытым и опасным оно ни было, влекло его, шептало расправить крылья, уйти и не возвращаться. Но каждый раз он оставался со мной и прогонял змей одним лишь взглядом. Рю кладёт мне руку на плечо, но я не ощущаю прикосновения. Мы лишены этого — простой человеческой радости объятий, не способные разделить тепло и нежность. Рю это едва ли беспокоило. Ему, не знавшему тепла с момента рождения, была неведома эта тоска. Я была бы такой же, если бы тело не помнило чужих касаний, что на секунды были способны унять мои тревоги. Я бы отдала всё, что у меня есть и будет, чтобы по-настоящему обнять Рю. Единственное существо, способное разделить со мной тлеющую вечность. Капля дождя прокатилась по щеке и, смешавшись со слезой, исчезла за воротником. Густая тревога прошедшего дня постепенно уходила, уступая место приятной тоске. Я переплела пальцы наших рук и позволила Рю вести меня выше вдоль обрыва. Похожий на меня до расположения родинок, он был столь далёким сейчас, что чему-то в глубине души хотелось стыдливо завыть. Его бесшумные шаги, что не оставляли следов, были уверены и тверды, осанка сохранила былую несгибаемую волю и львиную гордость. Полковник в отставке, подавший рапорт по собственному желанию. Ему, как и мне, хотелось покоя. Помнит ли он место, где мы выросли? Помню ли его я? Или мы оба живём в иллюзии, которую я собрала из того, что сама же придумала. Истины Рю не знает, но, чувствуя фальшь, молчит. Ждёт, когда я пойму всё сама. И пока он молчит, я могу думать, что наш дом действительно был и что там росли голубые цвета, бесконечные луга которых прерывались озёрами и реками. Что в небе цвета индиго горела родная звезда. Что Он когда-то гордился нами. Что Он когда-то нас любил.