Жизнь злодея

Злобин небрежно паркует возле здания горуправления свой мерседес, сверкая начищенными до блеска козырными номерами. У него на всё карт-бланш, зелёный свет. Он открывает двери буквально с ноги, мелкие винтики системы почтительно кивают. Он — правая рука мэра, его ближайший друг. И совсем немного личная шлюха. Но для большинства здесь собравшихся он, конечно, только заместитель. По одному слову которого можно загреметь в тюрьму, или под свежепоменянный с легкой руки мэра асфальт. Для Юры плохого не существует, между «нет» и «да» выбор только «да». — Добрый день. — Басят серьёзные мужчины в костюмах. — Здравствуйте. — Лепечет девочка-секретарша. И все они, стоит двери захлопнуться за Юрой, закатывают глаза. Иногда перешëптываются о явно замутнëнном состоянии, о несносном характере, о пьяных и не совсем выходках. Болтают, да и всё. Нового то ничего — для небожителей стеклянных башен он просто удачливый идиот, для простого люда — очередной зажравшийся чинуша. Пока его не пугали. Пока вседозволенность не заходит дальше. Пока киллер, стрелявший в мэра, не проговаривается о том, кто его заказчик, не начинают дышать свободно авторы кляузных статей, книжек, лозунгов, не полнятся ряды тёплых местечек людьми слишком сомнительными и слишком близкими Юре… Кое-кто решил, что имея крепкий сон, деньги, неплохие с самим собой, он стал достоин большего. А Коля слишком мягкий, его всё равно сметут, так? Он, вот, уже побаивается. А у Юры пульс ровный. Сначала перестают приветствовать, Злобин становится нерукопожатным, но сам он внезапно загоревшейся желтой лампочки не замечает, крышу постепенно сносит снова увеличившаяся доза. А жёлтый свет значит — «осторожно, берегись». По этому совсем скоро загорается красный. Теперь уже поздно замечать или менять что-либо. Теперь на срочном совещании изрядно помятый Юра спрашивает, давя улыбку: — что на повестке дня? — И начальник «охранки», или внутренней безопасности, по простому, сквозь зубы цедит: — На повестке дня Злобин Юрий Валерьевич. — Сразу после, пока тот ничего и не сообразил, зачитывается отчёт, нет, приговор. Приговор для Юры, само наличие которого означает только одно: стучаться в знакомые кабинеты уже не имеет смысла, от в прямом смысле попыток переворота, игр в оппозицию при малейшей личной обиде, в конце концов от истеричного характера зависимого властолюбивого Злобина устал сам мэр. Коленьке больше не нужна такая большая проблема рядом, значит проблему нужно решить. Решили бы возможно мирно, но после покушения на жизнь правящего лица варианта, как в таких ситуациях часто реша сам Юра, два: или путь исправления в отсыревшей камере четыре на четыре с конфискацией имущества, или бесследная пропажа, тоже с конфискацией имущества. Здесь надежда лишь на то, что Гурчинко имеет сердце, и маска начальства, которое наведёт порядок жёсткой рукой ещё не приросла к смазливому личику. Юра только приходит в себя, поднимая тяжёлые веки и глядя на мужчину перед собой. Пожилой генерал, опытный, уважаемый, его Коля держит при себе и это правильно. Когда создаешь орган, надзорный за различными надзорными органами такие люди нужны. Именно по этому самое тихое уголовное дело из всех шедших в этот момент поручили ему. Злобин понял сразу — этот «отчёт», или " повестка дня», как обычно выражался он сам, не просто список его проступков с пояснениями где и почему мальчик Юра поступил плохо, а именно что материал того самого дела. Добегался. Волк в погонах его точно доведёт до ручки. Вот только дернет ли эту ручку охрана, выводя пару лет спустя под конвоем заключенного под кошерным номером, или к ней будет привязана верёвка с Юрой на другом конце? Это конечно если всё закончится только тюрьмой. Сквозь шум в ушах Юра слышит как зачитывают его приговор и прямо посередине речи встает со стула, покидая совещание. Сутулый и злой он выходит из здания мэрии, ловит такси, едет домой. В шикарной казённой квартире он один: сожительница на которой он так и не женился, ушла, прихватив дочь, ещё пару лет назад, постоянной любовницей или любовником, помимо Коленьки конечно, элитный торчок не обзавëлся. Он открывает огромный шкаф, в котором гордо красуется целая коллекция спиртного — мечта любого разбирающегося человека, и наливает себе обычной водки, осушая залпом стакан. За ним теперь придут, о, точно придут. Но когда? И, не менее важно- как. Ворвутся в квартиру товарищи в масках, или может подойдет давно забытый старый знакомый, заведет разговор, и наденет между делом наручники? А может вообще убьют тихо, без шума? Горгород — вылизанная картинка в галерее мэра. Люди здесь исчезают с улиц, из квартир и тюрем, никто этого не замечает, не вспоминает потом об этих несчастных. Коленька на бандита конечно не похож, но именно по этому у него есть целый штат народу. Гурчинко скажет: «разберитесь», а товарищ-майор возьмет свой ластик тридцать восьмого калибра, и сотрёт Юру с этой картинки. Незавидная участь. За первым стаканом пошел второй, и третий, Юра уснул за столом. Никто не пришёл. Не выломал дверь, не проник через большое окно, сорвав шторы. Но это намного хуже, чем если бы прямо сейчас шёл суд. Тучи ощутимо сгущались. Злобин больше не появляется в мэрии- двери для него заперты, не ездит на своём Мерседесе. Он ходит оглядываясь, старается лишний раз не покидать дом, и много-много пьёт. Его напугали. В зеркале он заметил схуднувшего нечëсанного человека с парой седых от стресса, от гора и водки прядей. Всего пару недель весна, но пока все вокруг распускается и цветёт, Юра закрывается только больше. Перестал есть, почти не спит, вместо сна — стоп-кадр: стальное дуло тычет ему в нос. Даже дома ходит теперь тихо, как тень. Случайно проплыв мимо зеркала он заметил, что один зрачок сузился, второй остался прежним. Раньше он забил бы тревогу о своём личике, сейчас это последнее, что его волнует. Вздрогнув под собственным взглядом он поспешил прочь. Бог знает, сколько ему пришлось бы страдать, не успокой его компетентное ведомство звонком в дверь. В такой ситуации это, наверное, главный страх, а Злобин выдохнул. Лучше так, чем трястись от любого шороха. За дверью стоял моложой мужчина в форме, в руках он держал бумажонку: — Юрий Валерьевич, ордер на ваш арест. — Юра вгляделся, затем осмотрел гостя, и громко, нарочито небрежно засмеялся. Звучало жалко, как больная истерика. На ни то хохочущего, ни то рыдающего Юру надели наручники. Когда его выводили, жёны его бывших коллег, их дети, да и сами господа, высовывались из окон чтобы посмотреть. Этого сумасшедшего наконец увозят, какое зрелище! А оставшаяся от него квартира с вещами, видимо- хлеб. Злобина, больше похожего на бомжа, бросают в маленький железный коробок с прутьями на двери, это, стало быть, автозак, и увозят. Быстро, далеко… Навсегда. Допросов не было. Суда тоже. Сразу из машины за цепь наручников нарушителя порядка подтвщили к камере. Обыскали вдоль и поперёк, пару раз стукнули для забавы, и швырнули в маленькое полутемное помещение с одним крохотным решëтчатым окном, облезлой краской, сколотым ночным горшком и двумя койками, у каждой — два яруса. С одной из них на бывшего проверяющего таких учреждений смотрели трое мужчин непривлекательного вида. Ухмылки у них были мерзкие. Они хорошо знали, какую звезду им доставили, а Юра хорошо знал, что бывает с такими как он в тюрьмах. Три года спустя он выйдет по Удо, уже совсем другим человеком. Со сломанным носом и душой, полностью седым, с морщинами и шрамами, похожим больше на крысу, чем на того Юру, который когда-то в прошлой жизни и упекал сюда народ. В место, куда он каждый вечер приходил раньше путь заказан, бывшая возлюбленная на порог статного сидельца не пустит. Потирая больную спину, Злобин идёт туда где ему теперь самое место. На выселки, на самую окраину, где ютятся бездомные, наркоманы, и сбежавшие из дома подростки. Топать придется долго. За то без труда он находит дом, в котором жил до выдачи квартиры в правительственной многоэтажке. Он теперь весь пустует, сьены разрисованы граффити… За то прошлое жилище его почти не тронуто. Старостью, разве что. Кинув свои застуженные кости на скрипучую ржавую кровать с пыльным тонким матрасом, Юра сразу же провалился куда-то в чёрную дыру своего сознания. Снова весна. Злобин уже приспособился, теперь нет никакого Юры. Есть Гуру- ментор всех заблудших детишек и пропивших собственный мозг взрослых. Ежедневно он пригревает и внушает свои мысли беспризорникам, уже привык к их лицам, многих запомнил по именам. И новенькую девчонку узнал сразу. Она подошла сама после очередного монолога, хмыкнула многозначительно, представилась: — Алиса. Вы меня так впечатлили! Я о вас слышала, но не думала, что так проникнусь… — В седой головëшке воспылала сверх идея. Гуру был прекрасно осведомлён о том, кто эта барышня. — ах, mon cher… — Протянул он, расплываясь в улыбке. — присаживайся. — И душевная беседа с Алисой понравилась им обоим. Девчонка прониклась больше, в то время как сам Злобин узнал много всего интересного. — да, да, и мне твердят, что беда с головой, в следующий раз приводи сюда Марка. Такой активный молодой человек нам будет полезен… — На выжженной земле чувств и ощущений просыпаются ростки интереса, может быть, некой надежды. Алиса и правда приводит какого-то писаку. Вроде фантаст, здесь на фавелах о нем и не слышали. Но Гуру об этом не говорит. Гуру говорит как им повезло, что такой замечательный человек решил посетить рассадник плесени. О том, какие глубокие мысли несёт определённая литература юному читателю и как ему самому хотелось бы читать такие книги в детстве. — Давай я тебе выпить налью… — С явной неловкостью писака садится за шаткий стол, рядом с акульей улыбкой садится Алиса. — Ты главное помни: стакан всегда наполовину полон. Только не думай, что в стакане, сынок… — Дрожащая рука ложится на плечо Марку, сдавливая, пробирая до кости. На стол опускается железная кружка с мутным содержимым. — думай, что в стакане вода.