Тот, кто увидел меня.

Это был крест Кассиана Блэквуда — его идеальное, хрупкое, болезненно-прекрасное лицо. И его проклятие. В Хогвартсе он появился на шестом курсе, переведясь из Шармбатона после скандала, подробности которого тетушки на Косой аллее пересказывали шепотом. Говорили, из-за него стрелялись на дуэли. Говорили, одна вейла разбила сердце, просто увидев его улыбку. Кассиан не был метаморфомагом, в нем не текло крови вейл — он был человеком. Просто природа, словно издеваясь, вылепила из него совершенство: фарфоровая кожа, слегка вьющиеся волосы цвета воронова крыла, длинные ресницы, отбрасывающие тени на острые скулы, и глаза странного, серого, как предгрозовое небо, оттенка. Когда он шел по коридору, мантия струилась, как жидкий шелк, а воздух вокруг словно наэлектризовывался. В него влюблялись мгновенно. Все. Без исключений. Парни. Поначалу он пытался сопротивляться. Носил мешковатые свитера, сутулился, прятал глаза за челкой. Не помогало. Слизеринцы, традиционно циничные и надменные, рядом с ним теряли дар речи и роняли учебники. Хаффлпаффцы робели, краснели и подкладывали ему в сумку шоколадные лягушки с пылкими записками. Гриффиндорцы действовали прямолинейно — на первой же неделе капитан команды по квиддичу, здоровяк Маркус Флинт, врезался в стену, засмотревшись на то, как Кассиан поправляет шарф, и выбыл из сезона. Но хуже всех пришлось Рейвенкло. Логика, знания, расчет — всё рассыпалось в прах перед этой нечеловеческой эстетикой. Тихий, застенчивый Теодор Нотт, проходя мимо, каждый раз врезался в книжные шкафы. Староста школы, рассудительный и строгий, начал отпускать ему нарушения правил, млея под этим серым взглядом. А затем наступил день Зельеварения. Их посадили в пары. И судьба, обладавшая прескверным чувством юмора, усадила Кассиана Блэквуда за один стол с Драко Малфоем. — Блэквуд, — процедил Драко, не поднимая глаз от котла, но его голос предательски дрогнул. — Даже не думай, что твои штучки на меня подействуют. Я Малфой. У меня иммунитет к... к смазливым физиономиям. Кассиан устало вздохнул, и от этого звука у сидящего впереди Крэбба из руки выпал нож, едва не оттяпав палец Гойлу. — Я и не думаю, Малфой, — тихо ответил Кассиан. Его голос звучал как виолончель в пустом зале. — Я просто хочу сварить Оборотное зелье и забыться. Забыться. Он хотел забыть, каково это — быть объектом всеобщего обожания. Не любви, нет. Любовь подразумевает выбор, чувство, душу. Это была мания. Зависимость. Люди смотрели на него как на произведение искусства, как на источник болезненного наслаждения. Они не видели Кассиана — затворника, любящего старые книги и тишину, мечтающего о простом дружеском похлопывании по плечу. Они видели только лицо. Однажды, не выдержав, Кассиан пробрался в Выручай-комнату, когда та превратилась в склад забытых вещей. Он стоял перед высоким, мутным зеркалом в облезлой раме, надеясь... он сам не знал, на что. Увидеть себя обычным? Смешным, толстым, с бородавкой на носу? Он поднял взгляд. Зеркало показало его. Но не такого, как сейчас. В отражении он сидел в кресле у камина, в бесформенном свитере, и рядом с ним сидел Драко Малфой — и он не смотрел на него с обожанием. Он смеялся, запрокинув голову, тыкал в него пальцем, очевидно, дразня, и протягивал чашку с чем-то дымящимся. В этом жесте не было трепета, вожделения, магии. Только тепло. Только дружба. Кассиан отшатнулся. Еиналеж. Зеркало, показывающее самое сокровенное желание сердца. Его сердце, оказывается, желало не быть любимым всеми. Оно желало, чтобы хоть один человек увидел его настоящего. На следующий день на Зельях должно было случиться непоправимое. Кассиан чувствовал это кожей. Драко, зажатый между давлением отца, меткой, которая уже зудела на левом предплечье, и этим своим дурацким, неконтролируемым притяжением к Блэквуду, был на грани. Котел кипел, в воздухе пахло озоном и розовым маслом. — Смотри, Малфой, это последний ингредиент, — Кассиан протянул ему флакон с лунной пылью. Пальцы их соприкоснулись. Драко дернулся как от удара током. Флакон упал в котел. Раздался оглушительный хлопок. Не взрыв, а волна чистой, концентрированной магии, смешанной с эмоциональным фоном всего класса — то есть, по сути, с волной всеобщего безмолвного обожания, направленного на Кассиана. Облако серебристой пыли окутало только их двоих. Когда дым рассеялся, все ахнули. На месте Кассиана Блэквуда стоял... Драко Малфой. А на месте Драко Малфоя стоял Кассиан. Но дело было не просто в смене тел. Оборотное зелье так не работало. Вместе с телами они поменялись кое-чем еще. — Что ты наделал! — прошипел Драко, но своим, блэквудовским, голосом. И тут же замер, прислушиваясь к ощущениям. Он впервые смотрел на мир чужими глазами. Он видел Кассиана в своем теле. И... ничего. Никакой магии. Никакой дрожи в коленях. Никакого наваждения. Обычный парень, испуганный и злой. А Кассиан... Кассиан, стоя в теле Драко, вдохнул полной грудью. Он впервые за годы не чувствовал себя экспонатом под стеклом. Он чувствовал запах зелий, слышал гул голосов. Люди смотрели на него, но они смотрели как на Малфоя — с любопытством, неприязнью, кто-то с завистью. Но не с этим липким, голодным обожанием. Он поднял глаза на Драко — на себя прежнего — и вдруг увидел то, чего не видел никогда. За маской надменности и страха, которую носил Драко, в его серых глазах плескалось одиночество. Такое же глубокое и безнадежное, как у него самого. — Как ты это терпишь? — вдруг хрипло спросил Драко, схватившись за край стола. Его, в теле Кассиана, уже начало потряхивать от волн чужого навязанного обожания, исходящего от всего класса. Он чувствовал, как реальность давит на него, требуя поклонения и любви. — Я просто хочу, чтобы это закончилось, — ответил Кассиан губами Малфоя. Они бежали из класса под шум и крики профессора Слизнорта. Бежали по коридорам, не разбирая дороги, пока не влетели в тот самый закуток на седьмом этаже, где пряталась Выручай-комната. — Ты... Ты все это время... — Драко задыхался. — Они все смотрят на меня. Как на вещь. Как на Божество! Это невыносимо! — А я думал, ты мне завидуешь, — горько усмехнулся Кассиан, опускаясь на старый диван. — Твоя популярность... — Моя популярность, Блэквуд, оплачена деньгами моего отца и страхом. А ты... ты — это проклятие. Красивейшее и самое чудовищное проклятие, которое я видел. И в этот момент, в телах друг друга, они впервые поговорили по-настоящему. Кассиан рассказывал о родителях-колдомедиках, которые так и не смогли найти причину его аномалии и в итоге сбежали, отправив его в закрытый пансионат. Драко, срывающимся голосом, рассказал о Даре, который нельзя не принять, и о том, какой ужас живет в их подвалах в Малфой-мэноре. Они просидели в Выручай-комнате несколько часов. Драко, находясь в шкуре Кассиана, вдруг понял, каково это — когда твой друг Крэбб смотрит на тебя с тупым желанием. Кассиан, в шкуре Драко, вдруг осознал, что заносчивость и холодность — это броня, а не суть. Когда чары начали рассеиваться, когда черты лиц поплыли, возвращаясь на круги своя, что-то произошло. Они не стали прежними. Драко, глядя на то, как к Кассиану возвращается его совершенная форма, больше не чувствовал наваждения. Он видел просто Кассиана. Усталого парня, который только что слушал его исповедь, не перебивая и не осуждая. Того, кто дал ему совет не подписывать себе приговор. Того, кто первым и единственным увидел за маской Малфоя испуганного ребенка. А самое главное — он понял, что впервые в жизни его сердце сделало самостоятельный выбор. Не под давлением магии или красоты. А просто потому, что этот человек понял его. Кассиан же... Когда он снова стал собой, его сердце замерло. Он видел серые глаза Драко. И в них — впервые за всю его жизнь — он не видел обожания. Он видел интерес. Живой, острый, колючий, настоящий. И видел самого себя, отраженного в этом взгляде не как икона, а как человек. Они вышли из Выручай-комнаты на следующее утро, почти не спавшие. В коридоре первым, кого они встретили, был Поттер с друзьями. Грейнджер смотрела на них с легким подозрением, Уизли — с открытым ртом, переводя взгляд с красивого лица Кассиана на ухмыляющегося Драко. А сам Гарри Поттер замер, заметив странную деталь. Между этими двумя что-то изменилось. Драко больше не кидал злобных взглядов на Блэквуда, а тот больше не горбился, пытаясь исчезнуть. Они шли плечом к плечу. — Малфой, Блэквуд, что с вами? — подозрительно спросил Рон. Драко не удостоил его ответом. Кассиан же встретился взглядом с Гарри. И вдруг увидел то, чего раньше не замечал. В глазах Поттера тоже не было того безумного обожания. Там была настороженность, ревность, даже какая-то тоска. И направлена она была не на Кассиана. А на Драко. Кассиан улыбнулся. Впервые за долгие годы — искренней, спокойной улыбкой. Проклятие рассеялось не потому, что заклятие разбилось о зеркала душ. Просто нашелся тот, кто своей защитой перебил навязанную магией влюбленность. И этим кем-то оказался Драко Малфой. И кажется, их новая история только начиналась. История, где красота стала не проклятием, а лишь обложкой книги, которую, наконец, кто-то удосужился открыть и прочитать.