Счет

             От Гави после тренировок пахнет потом, синтетикой и резиной, а если застать его в домашнем облике, в расслабленном состоянии — от него пахнет и сладостью, и ядом одновременно, и чем-то настолько недостижимым и насыщенным, что Джуд невольно ощущает дискомфорт. Такие у них в целом отношения — дискомфорт. Серп, косящий бледные колоски. Серп сердца, приказывающий голове, и наоборот. Вороны в это время года особенно разговорчивые, ходи за ними да подбирай ошметки каркающих фраз. Это началось недавно, а может быть и давно. Джуд набивает под завязку карманы спортивных шорт надеждами, жаждой и лицемерием. В лицо одно, под руку второе, в спальне третье, за спиной четвертое. Он эти лица мерил постоянно, любовь дошла до такой степени, что заставляла извиваться в абсурдности их суррогатных отношений. Это началось три года назад, и это продолжается до сих пор. Первая их встреча — конечно, Эль Класико, и они друг друга замечают дико, как соперники. Это нормально. Все, что между ними происходит — это норма. И курсивом тут ничего не попишешь. В постели все по Фрейду, на поле по Мак-Вильямс, в диалогах по Юнгу. И так далее. Я сейчас, только приму душ, и мы пойдем гулять по тихим кварталам Барселоны, ведь твоя команда принимает у себя мою, ведь ты принимаешь у себя меня, ведь мы с тобой неразделимы и оттого так ужасны. Любовь кошмарна, когда она не имеет границ и личного досуга. Когда она сжимает клапанами запястья — вот это, кажется, уже по-настоящему плохо. Гави сменяет замки на теле, блокирует все свои реакции, он в себе это давно выучил, давно обучил свои мозги слушаться здравый смысл и не поддаваться химии и хитрости. А Джуд на деле ни химии, ни английской хитрости не использует — они же испокон веков не умеют ни пить спокойно, ни флиртовать, на то они и англичане. Джуд просто смотрит, его взгляд светло-серый, хотя глаза бурые. Гави отвечает на взгляд. И с этого, собственно, все и начинается, и там оно уже должно было вот-вот закончиться, по ударам мяча, по бугоркам на поле, по щеткам, натирающим обувь, по спортивным тейпам. Но не заканчивается, и с каждым броском времени увиливать от этого все труднее. Джуд превращается в паскудную мышь, которая юркает в норки туннелей и раздевалок, чтобы избежать контакта с Гави. А Гави, взрывной характер Гави, неумолимое отсутствие робости Гави, хочет этой мнимой встречи, хочет превратить их во что-то странное и непонятное, не до конца прожитое, пробитое враждой и несуразностью. Когда на поле они начинают постоянно искать друг друга глазами, бить невпопад и сразу жалеть об этом, перекидываться фразами излишне часто при сближении, тогда уже Пат и Роберт Локамп из Трех товарищей вздыхают нежно, и их кожа отливает медью. Медью отливает и кожа Джуда, когда Гави впервые касается ее. Это сначала просто руки: они сидят в номере Гави в транзитном отеле, только случился перелет, и они списались исподтишка, ночью, когда краски неба сгущаются до темно-синего конца бесконечности. Горит одна лампа на тумбочке. Мишени — тела — готовы. Но остается одна трудность, разделенная на две части: вражда и стеснение. Они оба были с мужчинами, но никогда с теми, с которыми придется видеться и дальше, уж тем более придется выходить на одно поле и играть одним мячом. «Это все большая ошибка», внезапно говорит Джуд, когда Гави проводит пальцами по его правой руке, и они оба сидят на кровати, одетые в комфортное и спортивное. Ночь теплая, но не нежная. Она жестокая. Они оба давятся. «Уходи», выплевывает Гави с яростью и мигом убирает руку. Отворачивается. Смотрит в складки белой простыни, темно-синей в полумраке. «Не могу», отвечает ему Джуд и сглатывает. Этот звук подрывает репутацию тихой комнаты. «Почему», без вопросительной интонации бросает Гави, ожидая любой ответ, колкий, критический, ответ, к которому он привык, но явно не тот, который приносит такую боль. «Не знаю», Джуд вздыхает, «Хочу тебя». И это плохо слышать. Плохо и неправильно. Они друг у друга остаются. Той ночью ничего больше не происходит, только один странный, смешанный, скользкий поцелуй, будто украденный на барахолке. После этого никто из них этой тошноты не выдерживает, и они расстаются. Джуд выходит из номера, они на прощание не переговариваются и парой слов, не бросают больше взгляды и сожаления, просто расходятся, Гави оставляют в тишине, Гави просто сидит и смотрит в окно в печали и ненависти к себе. Но их выпотрошенные этим случаем сознания на одном поцелуе не останавливаются. Они встречаются снова, и встречаются уже не в отеле, а просто-напросто в квартире Джуда в Мадриде. Они будто скрывают преступление: действуют тихо, без гула, без ропота, и заставляют свои сердца стучать тише, когда они лежат вместе и соприкасаются всеми частями тела. Гави кривится, корчится. Ему это все не нравится, он не понимает, почему остается. Они постепенно обретают осознание, что уже не могут без этого: без взглядов, без касаний. Это как подорванный тростник, пахнет сухим огнем и сухой горячей травой. Это ужасно. В какой-то момент, спустя тридцать минут их совместной позы, положения лежа, Гави начинает по-настоящему тошнить. Он подрывается, буквально вскакивает, отрывается, отталкивается от Джуда и спешит в ванную, не оборачиваясь. Его ноги скользят и подкашиваются, эти закорючки, посиневшие местами от синяков. Он ерзает коленями по полу и его просто вырывает вниз. Вниз, к приключениям… Джуд на это реагирует спокойно, но видно, как ему неприятно и грустно. Он тоже невольно искривляет линию губ, как нарисованную на графике функцию. Это все неформально и невозможно глупо, и у Джуда настолько глупо впервые. Гави начинает хаотично чистить рот, он смачивает губы, потом полощет горло, потом хватает чужую зубную пасту и свою щетку, вырванную из бирюзового футляра, и начинает хаотично водить ею по зубам, по языку, казалось бы даже по небу. Ему ужасно больно. Дискомфорт. Серп… После этого они не встречаются неделями, но все начинается опять. Опять глаза-ищейки, которые чувствуют, как Джуд маячит где-то на поле, за горизонтом зрачков. Опять ноздри-детективы, которые ощущают, как по ветру разносится запах Гави и почему-то перекрывает все остальные. Джуд набирает этот воздух в рот, в нос, в веки, в уши. Он хочет им просочиться, чтобы футбола больше не осталось. Он достает из кармана самое сокровенное, что у него есть — остатки добра. Остов этого игрушечного здания разрушен звездной болезнью. И все это знают. Они друг другу ничего не дарят, не делают комплименты и не пишут милые сообщения. Ничего не происходит, но происходит достаточно много всего. Например, они делят постель во второй раз, и этот немного лучше, но и немного хуже. Никого не тошнит, все держится внутри, но Гави свое существование в этот момент не любит, и у него плохо с рефлексией, поэтому он не может достоверно описать себе то чувство, что стучит по его черепной коробке. Это что-то вроде раздражения. Джуд испытывает стресс и разочарование. Он будто смятый в поле одуванчик, растративший всю маскулинную уверенность. После секса они опять лежат, но уже не друг на друге, а просто рядом, и опять стук их сердец передается, слышится, он огромный и страшный, всепоглощающий. Они не хотят еще. Они друг друга не понимают и не понимают сами себя, и всю эту ситуацию. Бей далеко, но пушки не должны спешить. В третий раз Джуд шепчет что-то про тело Гави, про какую-то конкретную его часть, но Гави это давит, заставляет его заткнуться, не хочет ничего слышать. В четвертый раз Гави на выдохе случайно говорит что-то о чьих-то губах — наверное, о губах Джуда. Тот не заставляет заткнуться, просто смотрит странно, будто сказано было что-то в крайней степени неуместное, и тогда Гави просто в ударе: лицо его меняется в прогрессии ВНИЗ, глаза его ВНИЗУ, солдаты-ресницы опускают ружья, и он просто отворачивается опять и уходит в другую часть квартиры, грозно сопровождая свои шаги гулким отзвуком по полу. Это могло быть мило, но они не в том положении, и не делают варенье из абрикосов, покрывая оранжевые дольки сахаром, они в реальности, где ничего не попишешь, кроме конфуза и ярости. Безвкусица. В Ла Масии было хорошо, в Барселоне стало лучше, но сейчас все плохо. Гави перестает так часто выбираться из дома, когда это не по работе, и перестает временить с ответами Джуду. Теперь он отвечает почти моментально, как только видит сообщение. Джуд делает то же самое, хотя он никогда не игнорировал, но теперь он, кажется, вообще от телефона не отходит. Они сидят по своим квартиркам, по своим деньгам, по своим картам и трекерам, и между ними расстилается огромная пустыня, которую они не хотят заставить оазисами, купленными по скидке. Пустыню не хочется и взрывать, но по-другому она не исчезнет. Они видятся снова, и об этом никто не знает и не догадывается. Им настолько все равно и одновременно они столько чувствуют, что как-то удается скрываться пресловутыми маршрутами и не менее больными социальными маневрами. Когда они пересекаются на публике, становится невыносимо держать шторы лица. После шести раз — это просто нереально. Их учили играть в футбол, а не скрывать свои романы. Но это не роман, это падение бокала во время пиршества, это заставленный книгами внутривенный сейф в стене, где хранится вырезанный из картона клетчатый зайчик, символ любви и доверия, подаренный когда-то молодой влюбленностью, высочайшей симпатией, это хорошо и плохо, это разрывает. Вниз смотрит Гави, вверх глядит Джуд. Потом они меняются. На седьмой раз они привыкают и к сердцебиению, и к непониманию, и к злобным замыслам. Но злобных замыслов уже и нет. И это вызывает еще больше непонимания, а сердца бьются в негативной перспективе сильнее. Десятый раз. Сколько времени прошло. Они делают это иногда часто, а иногда редко, а иногда никогда. Одиннадцатый раз. Джуд смотрит на Гави, сидящего рядом. Они не делают ничего рутинного друг рядом с другом — боятся, что ущипнет привыкание. «Чего таращишься?» грубо выплевывает Гави, недовольно морщась. «Просто», Джуд усмехается, испанский его крытый и убогий. «Ты красивый». Гави к нему не поворачивается. Голова его недвижима. Он становится льдинкой или северно-ледовитой акулой. Как угодно Джуду. Теперь все в мире для Джуда. И надо было бы сказать спасибо, поблагодарить хотя бы поцелуем в бритый висок, но вместо этого Гави просто безлико сидит, будто его ненавидят, и он столкнулся с ужасными заявлениями, сжатыми возгласами, кошмарными пожеланиями фанатов вражеской команды. Он не понимает, почему так странно жалит, почему его будто душат капроновой нитью. Через невыносимый месяц, похожий на тухлую печенку, случается двенадцатый раз. Иногда они встречаются несколько раз в месяц, а иногда пропускают целую пору, и так уже долго. И клише: друг без друга не хочется, но друг с другом плохо. Сильнее тучи первый раз, когда Гави смеется с Джудом. Они разделяют какой-то неуклюжий момент в прихожей, и это вызывает сначала улыбку, а затем и смех. Видя, как стало весело любовнику, Джуд тоже невольно усмехается, расплывается, оттаивает его напряжение, он тоже заходится в смехе. Это не истерика от накопленных переживаний, это искренняя радость, разделенная двумя безрадостными людьми. Смех исцеляет. В какой-то момент им становится полностью хорошо. И после этого они теряют счет встречам.