Вальс со смертью

      День был однозначно тяжелым. Все эти крики, взрывы, разговоры — казалось его запихнули в мясорубку и пустили через несколько лезвий разом. Голова гудела от ора, а руки тряслись неизвестно от чего.       Секби стоял на балконе своего кабинета в Верстании, глядя в чернеющую даль. В воздухе все еще ощущался запах пороха и пепла, будто шлейф дневных событий. Ночь дарила хоть какое-то успокоение. Слишком много всего произошло: ядерка, хранители, очередные разговоры, стычки и обсуждение присяги на верность — и то список далеко не полный. Этот день стал поистине кульминацией всего! И в частности кульминацией в разрешении внутренних конфликтов самого ящера.       Отсюда с вышки очень хорошо виднелась разрушенная Грибница — некогда глобальный проект, прорыв в науке, ныне груда камней. От осознания этого и не только хотелось материться. Громко так, во весь голос, но сил не было. Вместо них только тяжесть и тремор. Последний появился то ли из-за эмоционального истощения, то ли наоборот от переизбытка эмоций, то ли от фантомного ощущения крови на руках.       Убивать ради удовольствия. Нести страдания. Предавать огню всех недругов. Пародонтоз где-то внутри радовался, довольно скалясь, и, если раньше Секби, старался приглушать эту биполярку, то сейчас казалось выпустить её было наилучшим решением.       Ящер вздохнул, отталкиваясь от поручней — нужно было сначала думать, а потом делать — хищник внутри так не умел. Плечи сковывала усталость. Хотелось выпить. Просто забиться куда-то в угол и побыть слабым, позволить себе отдохнуть. Видимо стоило лететь домой, однако внимание привлёк звук фейерверков. Что-то очень быстро пронеслось над землёй в сторону Грибницы.       К собственному огорчению, Секби знал, что за человек крадётся под покровом ночи к руинам. Это был тот, кто решил оплакать своё «дитя» без лишних глаз. Ящер решил приличия ради дать десять минут, прежде чем полететь следом.       Джаст стоял на верхнем уровне возле обвала, глядя на яму. Все было разрушено, а дно усыпано обломками камней и остатками системы связи. Недели… Месяцы работы были разрушены за какую-то долю секунды и не могли быть восстановлены или прощены за банальное «извини, я не думал». Черт стоял молча. Его лицо не выражало ни грусть, ни гнев, скорее тотальное разочарование. Секби приземлился в паре метров, глядя на друга. Тот медленно перевёл взгляд на него.       — Если хочешь, я уйду — тише обычного произнёс ящер, — но если надо, я останусь.       Джаст медленно моргнул, а затем кивнул и уставился обратно в яму.       — Знаешь я… Я был так горд собой, когда всё получилось. Когда это — он развел руками, указывая на Грибницу, — заработало. И когда собрал Орден… Я хотел помочь, устроить хоть какое-то подобие мира, но то, что произошло…       На темном лице растянулась истерическая улыбка, а голос дрогнул.       — Я из раза в раз шёл навстречу. Из раза в раз слушал других. Из раза сука в раз создавал все свои проекты для общества! Но почему-то это чертово общество решило разрушить то, что мне дорого!       С каждым словом голос его становился все громче, жесты всё ярче, а взгляд — всё более сумасшедшим и отчаянным. Секби молчал. Стоял и просто слушал, зная что именно это сейчас и нужно.       — На мою работу им плевать! На аргументы и факты тоже! Им даже плевать на мою жизнь! — вскинул руки Джаст, начиная расхаживать, — Почему всем все равно?! Я… Я стараюсь… Из кожи вон лезу, чтобы что? Мои труды приняли как данность, а потом уничтожили?! За что ко мне такое отношение?! Я же ничего…       Тирада продолжается ещё какое-то время, пока слова не начинают граничить с истерикой и срывом. Тогда Секби аккуратно ловит за предплечье друга, тянет на себя и просто обнимает. Одной рукой поперёк спины обхватывает, а другой неспешно поглаживает чужие волосы в попытке успокоить.       — Тише-тише-тише…       Джаст что-то еще говорит скорее по инерции, чем по желанию. В чужое плечо лицом упирается, отвечая на объятия. Сил не осталось, как и нервов.       — Они все будут гореть… Страдать… — словно колыбельную бормочет ящер, — Они все получат по заслугам…       Джаст кивает, не в силах вымолвить больше не звука. Глаза предательски краснеют от банальной несправедливости. У Секби, кажется, сердце кровью обливается. К своему хреновому состоянию он от части привык, но вот видеть как плохо его друзьям — совсем другое.       Они простояли так какое-то время. Кому это было нужно больше — неизвестно, но Джаст все же отстранился первым. Взгляд стал пустым, по-настоящему серым. Руки опустились.       — Идем — аккуратно, почти по отцовски подталкивает Секби Джаста, — надо отдохнуть. У меня в кабинете пирог тыквенный есть…       Звучит нелепо, но черт соглашается, натянуто улыбаясь. Он не знал, что ему сейчас нужно, но отталкивать человека, который искренне его понимает и хочет помочь будет верхом глупости.       В кабинете не оказывается мебели кроме разве что стола и кресла, но те игнорируются. Весь пол покрыт мягким ковром, так что оба просто садятся около одной из стен. Тарелка с пирогом ставится неподалеку, хотя оба к ней так и не притронутся.       — А ты? — спрашивает тихо Джаст, прижав колени к себе и обняв их руками, — Как ты?       — Я? — удивляться Секби, глядя на парня, — Я окончательно уверился, что справедливости нет…       Ящер вздыхает, опираясь головой о стену и смотря куда-то прямо. Сейчас он больше напоминал брошенную сломанную куклу, распластав руки и ноги в разные стороны.       — Понимаешь, сколько себя помню, я пытался быть добрым. Пытался подавлять все приступы агрессии и решать все сначала словами, а потом силой. Возможно это от части было от трусости, но я старался. Правда старался быть добрым, хорошим, терпеливым, честным… А получалось так, что надо мной смеялись, меня избивали. Я думал «ладно, хуй с вами», ведь главное, что все довольны.       Ящер замолкает на секунду. Руки сами собой сжимают длинный ворс ковра, будто это чья-то окровавленная плоть. Желваки выделяются на лице со скрипом зубов.       — Но блять… Я заебался страдать. Я заебался быть добрым и понимающим, когда всем все равно. То что решает сила, я понял ещё давно, но почему-то до конца верил… Чему я верил? Дружбе? Старым связям? А правда очень больно открыла глаза. Добрым быть не выгодно, все прошлое остается в прошлом и решает только сила.       Речь снова прерывается, на этот раз не срывом, а простым разочарованием, что сквозит в голосе. Голова падает вниз.       — В какой момент все пошло по пизде… — выдыхает Секби, жмурясь от внутренней боли.       В него стреляли, его подрывали, сталкивали с высоты, скармливали сущностям и просто убивали — и в большинстве своём всем всё равно. Смешно и не более. О нем всегда подумают в последнюю очередь, ведь есть бедный Альцест-Жираф-Руник-Алфедов-вообще-кто-угодно. Всегда почему-то найдется тот, кому "хуже".       — Ты можешь быть злым. Теперь точно можешь — подает голос Джаст, подсаживаясь ближе, — ты имеешь на это право. Убить кого-то, послать, обматерить… Ты всё можешь.       Секби тихо фыркает, склоняя голову на чужое плечо. Глаза его светятся, но отнюдь не от радости, а чем-то потустронне-опасным.       — На сегодня лимит закончен. Но мир будет гореть…