"Работа в сиесту"

В эту погоду на Луизу частенько стекались посмотреть местные девушки и парни. Именно сегодня шёл дождь, и работа по саду была спасена от постоянной слежки, хихиканий и заигрывающих окриков, но — сейчас он кончился, духота вернулась, и одежда промокала не только от небесной влаги, но и от вполне земного пота. Сиеста вот-вот началась, и обычно это было самое опасное время для Луизы; но сильный дождь распугал всех зевак, а сразу после него началась выбивающая кислород из лёгких духота. Ей бы тоже следовало отложить работу… Но потом снова появятся все эти разгильдяи и будут вставлять свои комментарии по поводу мускулов Луизы. Задолбали, слов нет. Платье скинулось вниз, тело покрывала только нижняя рубашка. Рискованно, если не хочешь привлекать к себе стороннего внимания, но — Луиза тоже хочет жить, а не умереть от теплового удара. В конечном счёте так делали все, кроме бабушки, для которой любое обнажение тела — уже разврат, заставляющий Богоматерь плакать. В детстве Луиза ей даже верила и исповедовалась, но потом заметила, что взрослые терпеливо кивают, говорят «да-да» и всё равно продолжают раздеваться, если вдруг по какой-то ужасной причине работа приходится в самые солнечные часы. А сейчас она сама сознательно выбрала такое время. Сначала во время интенсивного ливня, теперь во время пика солнечной активности. Лёгкая ткань создавала полупрозрачный купол вокруг крупного смуглого тела, странно обрисовывая рисунок мышц. Мужчины не носят такую одежду и подчёркивают стальные мускулы, задирая рубашки из плотного хлопка, чтобы белая ткань выгодно оттеняла бронзовый налитой пресс (как это часто делал позер Мариано). Но Луиза — девушка, и носила не такую одежду; а нижние рубашки хорошо смотрятся по аппетитных девушках с мягкими мышцами и округлыми формами, тогда как Луиза — огромная, прямоугольная и твёрдая. Ну, не голой же ей ходить. Если кто вдруг и решит пялиться, пусть смотрит на белый полупрозрачный льняной туман вокруг огромной фигуры Луизы; несвежий, в проступающих пятнах от апельсинового сока и пота, чуть не лопающийся от напряжения в районе рукавов, очень неудачно заканчивающихся на толстых мясистых бицепсах. У неё вообще-то была нижняя рубашка получше, посвободнее, но в ней просто жалко было бы работать в саду; а эту можно и перетерпеть. Не настолько она и мала. — Ты в порядке? Луиза нервно дёрнула голову вниз. Ах, Мирабель. Ох, Мирабель. Пока ещё не совсем раздетая: хотя сверху торчал верх от сорочки, внизу была надета плотная тяжёлая юбка, невыносимая по такой погоде. Мирабель страшно её любит, это плохой выбор одежды для чудовищной жары после проливного дождя. Зато босая… Ох, Господи. Просто юбка помогала отвлекаться от других частей тела Мирабель, которые привлекали смущённое внимание. Сорочка у неё была значительно открытее, чем у Луизы: у Луизы — плотно застёгивающийся верх, почти скрывающий грудь, у Мирабель — круглый вырез, спускавшийся глубоко вниз, обнажая загорелые ключицы и куда более светлый верх груди (с родинками!). Кожа тоже была облитой потом, но она не выглядела просто как лаковая древесина, политая водой: она мягкая, дышащая, частично впитывающая воду, и потому не блестела, но только матово отсвечивала. Руки. Вообще без выраженных мускулов — Мирабель обычно тяжести не таскала. Не рельефные. Круглое лицо с широко раскрытыми глазами и выбившимися из причёски мокрыми кудряшками. Попала под дождь? Тогда почему одежда сухая? Или переоделась уже? Ноги. Видно только стопы — смуглые, округлые, грязные от травы и песка. Ох. Луиза сама ругалась на разгильдяев, что бесстыдно рассматривали её тело, пока она работает, а сама-то, сама… — Тебя же удар хватит, прекрати! — Привет, Мирабель. — Смущение замедляло реакции и заставляло неловко ставить ногу на лесенку, подвергая стокилограммовое тело риску упасть; слава богу, спасли ветви апельсинов. — А, да я быстро… — Я просто… я в смысле… почему это нельзя отложить на потом??? — Слушай, бабушка просила до обеда, а перед этим был дождь. Ты же знаешь… бабушка. Бабушка ни о чём таком не просила, но её авторитета хватало, чтобы напугать и заткнуть всех, кто смел интересоваться деятельностью Луизы. Зачем ты поднимаешь большие камни? Зачем сшибаешь палкой сорняки? Зачем шатаешься возле церкви? «Бабушка попросила» — и всё, и больше ни у кого никаких вопросов не было. — Что? Л-ладно… странно это как-то… Слушай, давай помогу! Инициативность Мирабель порой пугала. Её можно было, конечно, припугнуть, но: а) Луиза не хотела и не любила, когда другие так делали; б) она не реагировала так быстро, чтобы остановить Мирабель в порыве помочь сестре; в) …а она хотела этого вообще? — У меня нет второй стремянки… — Давай ты передохнёшь, а я залезу. Просто принимай у меня тогда, хорошо? — Да я не устала… — Четыре руки лучше, чем две, правда? — Тогда ты залезай, а я буду с другой стороны. — Хах, или так, да. Синяя юбка полетела вниз, и глаза Луизы чуть не лопнули: сорочка Мирабель была ещё легче, чем у неё, а фигура — соблазнительней и приятней. Так странно говорить о своей сестре, но от правды всё равно никуда не убежишь: глаза у Луизы всё ещё на месте, несмотря на шокирующее откровение в самый неудобный момент, она умела видеть и умела сопоставлять данные. Хотя в деревне мало кто считал привлекательной Мирабель, предпочитая ей всех прочих сестёр, даже мужеподобную Луизу; и это очень странно — почему? Неужели мало кому нравятся полные бёдра? Округлые плечи? Юные наливающиеся груди? Талии особо нет, её искусственно создавали хитро скроенные платья от мамы… но это такая мелочь, неужели она что-то решает? И неужели смотреть на облитое липким потом мускулистое тело с бычьей шеей кому-то кажется интереснее и приятнее? Больные. — Я могу залезть? — А, конечно, да. Луиза снова замешкалась и пропустила момент, когда Мирабель секунды три ждала под стремянкой, чтобы сменить на ней сестру. Луиза, пыхтя, опускала ноги по ступеням; сорочка задралась, обнажая накаченные смуглые икры с жёсткими светлыми волосами и следами от случайных ушибов — грациозность не второе имя Луизы. Мирабель поставила ногу на ступеньку после неё и случайно задела плечом грудь сестры с тихим ойканьем и заискивающим «извини»; ничего страшного, пудовую грудь Луизы не пропустишь. Она не виновата. Луиза немного поддержала Мирабель, чтобы та не упала; подумать только, соприкосновение их кожи разделяет только тонкая занавесь из не очень плотного льна. Кожа Мирабель чувствуется даже сквозь неё: влажная, мягкая, как губка, очень горячая — из-за странной погоды на последней неделе. Одна неровность, тоже родинка: их на теле Мирабель достаточно много. У неё был лишний вес, но не то чтобы слишком много — и под ним чувствовалось напряжённое резиновое тело. Не каменное, как у Луизы, а более подвижное, хотя мускульный каркас всё ещё оставался твёрдым. Ох, самой бы грудь случайно не задеть. — Спасибо! Мирабель, тоже не очень проворно, но всё же забралась на верх стремянки. Луиза немного постояла рядом, затем отвернулась и обратилась к ещё не обработанной стороне апельсинового дерева, до которой у неё ещё не дошли руки. *** Почему Мирабель? В какой момент Мирабель? Зачем Мирабель? Да, на самом деле, понятно, почему: потому что других нет. На Луизу любят пялиться, и её это смущает и раздражает, но никто из тех, на кого любит пялиться она, не проявлял к ней ответного внимания. Или, честно говоря, хотя бы минимального. Луиза давно вошла в пору, когда вид налитых соками жизни тел вызывают беспокойство в груди, ниже груди, совсем-совсем ниже груди, в голове и ещё в нескольких других местах, но пока у неё не было ни единого раза, когда она бы могла дать себе хоть какую-то разрядку. Те, на кого она смотрела, не стремились щупать её бицепсы, не висели на плечах, как обезьянки, не хлопали и не щипали игриво в танцах, а просто вежливо взаимодействовали на отдалении, тогда как те, в чью сторону и смотреть не захочешь, как раз внимание и привлекали. Любимым местом на человеческом теле для Луизы оставались ключицы: приоткрытые, сверкающие потом, натягивающие кожу над соблазнительной ложбинкой, хранящие меж себя кулоны и кресты; но со временем появились и другие части человеческого тела, маняще притягивающие к себе внимание. Луиза ловила себя на любовании крепкими мужскими спинами в вечернюю жару, девическими станами, переходящими стыдливо прикрытыми юбками, но всё ещё проступающие зады, ноги — женские, мужские… Болезненно худые мужчины со скульптурно обтянутыми кожей костями. Полные девушки, чья жизнь выходила за пределы изначально предначертанной фигуры, и создавала складки в подмышках, маленькие милые подбородочки, круглые коленки, соблазнительно выбивающиеся из-под блузок мягкие животы. Мощные мужчины со спрятанной сталью мускулов под лёгким жирком, неутомимые, с прекрасной шеей и слегка расплывчатым силуэтом, лишённого, однако, неприятной мучной расхлябанности. Крепко сбитые рыбачки с мощными плечами и бёдрами, тонкими талиями, огромными толстыми ногами; эбеновые, улыбчивые, с солнечными зайчиками, скачущими по телу даже тогда, когда воды не было рядом. Худые девушки, сидящие в садах и способные исчезнуть за своими прекрасными длинными волосами; с узенькими вытянутыми лодыжками и хлёсткими хрупкими руками. Полные мальчики, зачем-то застёгивающие рубашки для воскресной службы под самым подбородком, отчего становились застенчивее и трогательнее. А их маленькие круглые кисти рук и милая покатость плеч!.. …да, Луиза смотрела почти на всех людей вокруг себя — и вбирала, вбирала, вбирала впечатления. Насыщалась ими до предела, чтобы потом, после суток работы, в изнеможении упасть на кровать и не заснуть, потому что думаешь о череде мелькающих перед закрытыми глазами фотографий — из ножек, грудок, ручек, плеч, щёчек, бёдер. Ей бы хорошо выйти замуж, но пока ещё не наступило её время, а общаться с ровесниками Луиза не умела — по крайней мере, вне расслабленной дистанцированной дружбы. Она могла показать себя, но быстро тушевалась, когда к ней привлекалось не то внимание, которое бы хотелось, и быстро уходила после этого. …так почему Мирабель? *** Она продержалась без падения неожиданно долго; вдвоём они успели почти всё собрать с дерева и уже точно наступала пора сворачиваться — сиеста подходила к концу. Луиза легко поймала Мирабель, очутившись рядом в тот волшебный миг, когда стопа соскользнула со ступеньки, и Мирабель с воплями чуть не рухнула на полную уже корзину апельсинов, возможно, застряв в них на всегда и не сумев выплыть наружу. Локоть задел по виску, было больно и неприятно, но не сильно; а вот нос проехался от подмышки по плечу к самой шее, уткнувшись в светло-коричневую (чуть темнее, чем у неё) кожу. Бархатная. Хорошее слово, точное. — Ой, прости-прости! Я, я не ушибла? — Всё нормально… Мирабель была, наверное, самой тяжёленькой из всех сиблингов Луизы (впрочем, себя она не считала, её-то поднять не мог никто и никогда. Изабелла совсем невесомая, как вишневый листик, Камило — угловатый, костистый, но лёгкий, Антонио ещё совсем малыш и вообще не ощущался, Долорес — покрупнее, покрепче, но всё равно её можно было спокойно удерживать и нести… А вот Мирабель притягивала к земле; основной вес её сосредоточился на попе и мощных ногах, но и торс с лёгким жирком и плотными зажатыми мышцами задачу не облегчал. Впрочем, Луиза сильная и выдержит всё. Сорочка разодралась, и пальцы теперь касались кожи. Рёбра. Не ощущаются, у Мирабель больше мяса, чем у других девушек; чуть выше — будет грудь, чуть ниже — талия, находящаяся ниже, чем следовало бы у девушек. Чуть-чуть поправила руку; грудь теперь ощущалась. Вернее, не сама она, а её основание — когда кожа уже мягкая-мягкая, переходящая в округлую выпуклость, но ещё пока не считающаяся частью груди. У Мирабель сбито дыхание. Она молчала. Почему молчала? Неясно. Смутилась? Да вот и Луиза тоже… ей ли осуждать других? *** Губы покрыли одни другие — и, к самому шокирующему откровению сегодняшнего дня и всех дней после падения Каситы вообще, не встретили сопротивления. Помощи, впрочем, тоже, но хотя бы обошлось без сопротивления. Мягкий рот. Стенки, ненапряжённый язык, влажные губы. Вообще всё мягкое; разве женщина должна быть не такой? Говорят, что такой, но в реальности получается очень по-разному. Рука поднялась ещё чуть выше и уже отчётливо касалась груди, легко проминавшейся и слегка пружинящей под пальцами. Другая держала под коленями и участвовать в процессе не могла, но могла координировать и поддерживать тело Мирабель на должной высоте. Сделала шаг в бок и прижала голову Мирабель к стволу дерева. Наверное, расцарапала ей кожу на голове ветками; листья, палочки точно запутаются в волосах, уже высохших до конца и обрамлявшими голову кучерявым нимбом. Грудь в тонкой льняной сорочке чувствовала прикосновение жгучего тела в другой льняной сорочке. Только они, эти белоснежные защитницы невинности, удерживали от сумасшествия; что бы было, если бы их не стало?.. *** …так почему Мирабель? Потому что она помогла тогда? Да, она была единственная, кто обратил внимание именно на Луизу. Не на её полезные свойства, не на её мускулы, не на внешние особенности и отдельные внутренние чёрточки, а на ту, какой она была на самом деле — перетянутым мускулистым комком натянутых нервов и боли. Никто так ещё не делал. Мама… но давно, очень давно. Да, конечно, это было так. Но было и другое. Луиза только тогда поняла, что Мирабель выросла. Казалось бы, ерунда, но такие вещи шокируют; ты не привыкаешь к изменениям своих родственников. Просто в какой-то момент один кадр сменяется другим — и бывшая пятилетка уже десятилетка. Ещё кадр — и теперь она соблазнительная полненькая девушка с наливными бёдрами и прекрасными крупными глазами. Камило в глазах Луизы всё ещё так и не вырос, Долорес… да, она тоже переключилась на образ молодой привлекательной девушки только тогда, но это не вызвало особого резонанса. А тут вызвало. Потому что Мирабель младше? Потому что пошла навстречу и проявила добро? Просто потому что нравится физически? Объяснения переплетались одно с другим и скрывали тайну, не объяснимую лишь простыми тезисами; и сейчас эта тайна тонула под страстным поцелуем, осторожное опускание тела на землю и беспокойным движениям по упругому горячему телу. Как до неё теперь доберёшься. *** — Как думаешь, на ужин хватит? Мирабель очевидно хотела остановить Луизу, пока ситуация не зашла слишком далеко — и была стопроцентно права: сиеста заканчивалась, и теперь их могли заметить. Но это было ужасно сложно. Насколько дальше может зайти дело, когда ты уже покрываешь смуглую шею неумелыми, но страстными поцелуями, и разорвала дырку на сорочке так сильно, чтобы голой рукой касаться голой спины Мирабель? …нет, дальше зайти может. Луиза посмотрела на огромную корзину апельсинов, почти рассыпавшуюся от их напора. — Достаточно. На ужин хватит. Мирабель неловко хихикнула, и это обдало жаром нос Луизы. Она тоже хихикнула. И не переставала, пока отстранялась от Мирабель и опускалась вниз, чтобы собрать выпавшие плоды. Мирабель растерянно посмотрела на дырку на сорочке. — Беги домой, переоденься. Я донесу. — Тебе точно не нужна… — О, Мирабель, спасибо, нет. Беги скорей! Мирабель коротко посмотрела на Луизу, затем резко повернулась и побежала в дом. Ноги — грязнее, чем были; ничего, помоет — у них есть где. Интересно, о чём она сейчас думает? Это хороший повод для размышлений, помогающий отвлечься от внутреннего бурлящего котла неги, вожделения, напряжённости и пыхтящего от жары дыхания. Хорошо, они обе были в шляпах, и не получат тепловой удар. Удар сердечный — намного вероятнее. Сорочку теперь только в стирку: она пропитана дождевой влагой, потом, апельсиновым соком — и соками другого рода, которые тоже выходят от внутреннего напряжения. Будет ли вечером чуть-чуть получше? Наверное. Если Мирабель не обнажит снова свои ключицы и мягкие полноватые стопы.