Nobody is coming to save you

      Рассеивание привело к неожиданному открытию – здесь не было цензуры.       А где, собственно, здесь? Джексу было не до конца понятно, хотя, впрочем, какая разница? Он всё равно уже был в этом самом «здесь». Он бы хотел сказать, что здесь было темно, сыро и холодно, но это было не так. Это странное «здесь» было не где-то, а в его собственной, спутанной мрачными лабиринтами мыслей голове, откуда возвращаться он не стремился – в этом «здесь» хотя бы безопасно. Здесь никто не посмеётся над ним, не осудит, не узнает о его тайнах и страхах, о том, какой он под этой фиолетовой кожей. Никто, кроме него самого, по крайней мере.       Здесь безопасно, верно.       Интересно, Риббит чувствовала тоже самое?       Надо же, он произнёс её имя. А ведь всё это время до страшного боялся. Темнота так влияет, что ли?       Но так спокойно «здесь» было не всегда. Поначалу было жутко. Поначалу казалось, что башку его раскромсали об стену, а всё её содержимое (если оно вообще было у цифрового тела) размазали по стенке и заставили мыслить. Спокойствие наступило момент, когда одна мелкая девчонка-шут парой громких выстрелов погрузила его мир во тьму и ворвалась в него так бесцеремонно и нагло, как до этого, казалось, мог только один человек. Да ладно, он уже называл её имя, чего опять бояться? Риббит, верно, до этого только она так могла. За что и поплатилась.       Помни оказалась смелее или он просто не успел её растоптать?       Всё-таки первое, наверное.       Причём смелее настолько, что, кажется, прежде он никого настолько смелого не встречал. Вывернула всю его чёртову душу наизнанку и не отвернулась от вывалившейся из неё мерзости, надо же. Да кто угодно уже отвернулся бы от него, кто угодно, но только почему-то не она, хотя он для этого сделал всё возможное и не очень. Он даже рассеялся специально для этого, так в чём была её долбаная проблема?       Было ли вот только это проблемой...?       Поначалу Помни приходила. Поначалу они приходили все, но она делала это особенно часто. Таскала сэндвичи, которые ему было нечем есть и говорила о чем-то своим звонким голосом. Джекс не всегда понимал о чём именно – иногда этот её звонкий голос мешался с собственными спутанными мыслями, образами и урывками старых воспоминаний. Она поправляла ему подушки и прятала от цирковых софитов под простынями, когда шатёр вдруг внезапно ломался от неловких движений этого подобия тела и всё лишь для того, чтобы он оставался «в своём уме» настолько, насколько это возможно. Темнота, кстати, действительно успокаивала. Потому что дурацкий свет страшно резал глаза и пробивался в и без того затуманенный разум. Пробивался туда, куда не должен был.       В те моменты их странной близости Джекс чувствовал себя ужасно убогим. Мало того, что он был жалкими, расплющенным подобием себя, так ещё и она была всё это время здесь и всё это видела.       Джекс тогда не знал, что он будет по ним, этим странным моментам близости, так страшно скучать.       Всё началось, когда вернулся Кейн. Каким таким чудом Джекс точно не знал – Помни точно пыталась ему рассказать, но он не разобрал и половины этой истории, потому что носился по осколкам своего разума в попытках сбежать даже от упоминания имени своего мучителя. Верно, всё началось с Кейна. Он первым содрал с него кожу, и теперь все вокруг делают это каждый раз, когда заходят посмотреть на то, что от него осталось. Один из его образов с косыми глазами тогда выдал на это ироничное: «Чего бы им сразу нас не закрыть в вольере? Заходили бы поглазеть как в зоопарк». Кто бы мог подумать, что слова его окажутся настолько пророческими. Челюсть на ножках и впрямь отгрохала для него и всех таких же рассеявшихся неудачников подобие аквариума, и с тех пор их отгородила стена из стекла. С тех пор он навсегда остался во тьме, и больше не нужно было беспокоиться о том, что дурацкий шатёр снова рухнет из-за этого идиотского тела.       А ещё здесь была Риббит.       Джекс не знал сам, как именно он её узнал, но он узнал, как узнал и Кайфмо. Их старое трио наконец воссоединились в своём жалком подобие.       Если бы он только мог сказать им, если бы мог, если бы...       Чёрт, он бы ничего не сказал.       Потому что он жалкий.       Ему оставалось лишь тихо присутствовать и наблюдать, как остатки когда-то дорогих людей витают в бесконечной тьме и варятся в обломках собственных файлов подобно ему самому.       А ещё наблюдать, как приходит Помни. Всё реже и реже.       Поначалу она, как и прежде, сидела здесь часами. По её грустному круглому лицу плыли тёмные тени, она смешно болтала ногами и говорила, говорила очень много. Джекс часто делал вид, что он её не замечает, но здесь, в этой бесконечной тьме, он слышал каждое её слово. Кейн влился в их компанию как родной, а все сумевшие сохранить свой разум файлы разумов теперь наслаждались полной свободой действий. Надо же, и это тогда, когда он рассеялся, чёрт...       – ...да, так что после этого мы запланировали огромное приключение на три дня, поэтому меня в это время не будет. Прости, Джекс.       На самом деле Джекс не видел её дольше. Целых четыре дня. Да, он засекал. Ну, как мог.       Из того путешествия она вернулась со своим мармеладным крокодилом. То ли встретила его в конфетном городе-призраке, о котором она до этого рассказывала с предвкушением, то ли сама попросила Кейна его вернуть. Джекс не знал – она не потрудилась рассказать. Просто махнула ему рукой со словами:       – Эй, Джекс! Помнишь Гаммигу? Гляди, теперь он с нами!       Реже она начала приходить аккурат с тех самых пор. Иногда, конечно, всё же заглядывала как бы между делом, порой даже приносила то рождественскую ёлку (с чего они вообще все решили, что там, снаружи, Рождество?), то синтезатор, попытки играть на котором, видимо, ей так хотелось ему продемонстрировать (получалось у неё просто ужасно). Джекс на это мысленно ворчал, ворчал до тех пор, пока таких вещей не становилось всё меньше, как и её визитов. Теперь она чаще приходила не одна – чаще с ней была Рагата или всё тот же крокодил, с которым они в какой-то момент вдруг стали держаться за руки. С чего бы это? Джекс не сразу понял, с чего. И лучше бы не понимал и дальше.       С тех пор в остатках законсервиранной в битый файл души что-то надломилось ещё сильнее. Хотя, казалось, куда ещё бы. Многочисленные глаза остальных рассеянных, казалось, теперь глядели с осуждением, будто те что-то понимали, вот только Джекс и сам едва ли себя понимал (или делал вид?). Казалось, они в этой тишине тихо шепчут ему забыть и отпустить, раствориться в собственном разуме и бессилии, но Джекс не мог. Чёрт возьми, он не мог, он никак не мог. Оставшееся позади раздражение от её визитов превратилось в слабость, в жалкую мольбу побыть с ним ещё немного, но она этом мольбы не услышит. Джекс мог только ехидничать сам собой, потому что других собеседников у него не осталось. Так проходили его дни, в чёрной комнате за чёрным столом, в компании, которую ты он хотел избежать, если б только мог, но нет. Карты в его руках были пустыми, в ушах играла одна и та же мелодия – одна из тех, которую он лучше всего умел играть. Кролик в юбке, сидящий напротив, с раздражением протянул:       – Ты, урод, ходить будешь или нет? Спишь, что ли?       Тяжёлый каблук яростно треснул по его ноге. Джекс встрепенулся и злобно насупился, глядя на свою убогую копию. Это было всё ещё так странно – он говорил сам с собой и прекрасно контролировал то, что собиралась ляпнуть одна из этих убогих субличностей, но почему-то продолжал себе всё это говорить. Почему, интересно?       – Какой вообще в этом смысл? – буркнул он и сбросил пустую карту. – Чем мы вообще занимаемся?       Глупый вопрос, на который он и так знал ответ, но почему-то всё равно задал его. Задал самому себе, ну да, просто гениальный ход.       – Мы выпустили тебя оттуда, – грозный кролик с огромными глазами махнул на открытую дверь. – Только по одной причине – ты заебал рыдать. Так что заткнись и играй.       Теперь карту спросил кролик с косыми глазами.       – Слышно одно только твоё «хнык-хнык-хнык!» – он нарочито передразнил самого себя и скосил глаза ещё сильнее. – До тебя здесь было куда веселее!       Джекс вздохнул. Дурацкая мелодия так и продолжала разноситься по комнате, пока они продолжали бесконечно сбрасывать карты из пустой бесконечной колоды и набирать новые. Никто никогда не выигрывал. Наверное, потому что играть с самим с собой было глупо.       Лишь голос Помни мог ненадолго выдернуть его из этого ада. Но он не слышал её уже сколько... На этот раз неделю? Со временем здесь было донельзя странно.       Лишь всё та же дурацкая мелодия, которая играла здесь раз за разом, помогала его отмерять.       – Ходи, блять!       Снова удар каблуком, снова одна сброшенная карта.       Бесконечное безумие собственного разума...       – Когда это закончится...?       Словно пластиковые ладони коснулись такого же словно пластикового лица. Уродливые пародии смолкли разом и уставились на него с немым осуждением. Немым оно было надолго.       – Ха-ха-ха!!! Погоди, ты думал что это правда когда-нибудь кончится?!       Косой кролик свалился со стула и залился в безумном смехе, пока остальные вторили ему чуть тише и тоже смеялись но куда более злорадски, с ехидством. Молчал лишь пианист, уронив усталые ладони на клавиши. Джексу не нравилось, когда он прекращал играть – так он не мог отмерять время.       – Ничего подобного я не думал, – бросил Джекс, отводя взгляд от тех, кто тоже называли себя Джексом. – И вы это прекрасно знаете.       – Да ну? – кролик в дебильной юбке придвинулся чуть ближе, расплываясь ещё более широкой улыбке. Какой же стрёмной она была со стороны. – Сам себе то не ври. Мы все здесь прекрасно знаем, о чём ты думаешь.       – Ага, – кивнул кролик к огромными глазами, глядя ими куда-то сквозь эти чёрные стены. – Мы варимся в том же дерьме, что и ты. Потому что мы это ты, если ты вдруг забыл.       Косой же собрат всё это время умирал на полу от смеха и явно пытался что-то добавить к их изречением, но не мог, чему Джекс был ужасно рад, потому что с трудом выдерживал напор этих двоих.       – Всё, ладно... – попытался отмахнуться он. – Это был риторический вопрос...       – Как же ты меня бесишь... – процедил сквозь и так всегда сомкнутые зубы кролик в дурацкос костюме. – Ты даже сам себе признаться не можешь...       – Аха-ха-ха-ха!!! Жалкий!!! Надеется, что его вытащат!!!       И всё-таки он смог что-то добавить, ну конечно...       – Ничего я не...       – Я тебе уже говорил, заткнись, – кролик с огромными глазами впервые перевёл на него свой жуткий взгляд. – Если не можешь выдавать что-то кроме нытья.       – Кроме нытья?! Аха-ха-ха!!! Не мечтай!!!       – Да я не-       – Какой же ты жалкий, – ряженый кролик сбросил карту. Его глупые подведённые глаза нахмурились и теперь выглядели ещё более глупо. – Признайся хотя бы нам, блять. Давай, скажи: «Я жду чудесного спасения от рук Помни, потому что без неё я...»       – Заткнись!       Джекс сам не заметил, как вскочил с места. Не так давно зазвучавшая до этого мелодия вновь умолкла, и оглушительная тишина не наступила лишь потому, что самый ненормальный из Джексов всё ещё ржал на полу.       – Ты предлагаешь заткнуться мне? – кролик в юбке теперь смотрел куда ещё более злобно. Как, казалось, даже самый злобный из них не мог. – Я и так слишком долго молчал, так что нет, придурок, я буду говорить столько, сколько считаю нужным.       Он вдруг поднялся под взглядами остальных резко схватил Джекса за грудки. Фиолетовое лицо оказалось слишком близко и было ужасно жутким в этом своём минимализме.       – Ты самый жалкий из всех нас. И самый тупой. Кто ещё мог так поступить с девушкой, которая тебя, ущербного, приняла, а?       – Сколько ты пытался поговорить с ней? Раз двадцать? – добавил безумец, продолжая сбрасывать карты. – И все безуспешно.       – Да потому что он трус! – закончил ряженый, ткнув пальцем ему в грудь. – Он и сейчас ссыт! Не обмочил штанишки? Юбку одолжу, если надо!       – Заткнись!!!       – Опять это твоё «заткнись»! Страшно правду слушать? А ты послушай!       Он грубо толкнул Джекса на пол и навис сверху, угрожающе морща дурацкую грозную морду.       – Знаешь, почему ты здесь? Не поверишь, ты сам это выбрал! Ты так долго отталкивал людей, так чего же ты теперь хочешь? Чтобы они вечность бегали за тобой и утирали тебе сопли? Пока ты снова и снова прячешься от них и отталкиваешь ещё сильнее? Не-е-ет, дружок, такого не будет. Помни тебе не Риббит, она не даст тебе повод жалеть себя ещё сильнее. Помни будет жить дальше, а ты будешь тухнуть в своём любимом «здесь», и она тебя не спасёт, потому что никто не должен этого делать, сюрприз-сюрприз!       Он криво хмыкнул прежде чем снова пнуть его своим каблуком, только на этот раз по лицу и сильнее.       – Что такое, не нравится? – усмехнулось ему его собственное лицо. – Ты ведь не хотел ничего усложнять, так почему же ты плачешь?       Джекс коснулся щеки. Давно ли он плакал? Хороший вопрос.       Хороший, чтобы отвлечь себя об этого кошмара.       – Никто не придёт тебя спасать. Вставай, – выплюнул его мучитель. – Вставай, жалкий придурок, если не хочешь потерять её с концами.       Но Джекс не мог.       На что кролик в глупом костюме хмыкнул снова, на этот раз с какой-то досадой.       – Что ж, ты сам это выбрал, я уже говорил, – он вдруг повернул голову и кивнул остальным. – Нахер его отсюда, чуваки. Эй, ущербный, гони ключ!       Пианист отдал его с напуганным, печальным взглядом, и Джекс снова оказался заперт в этом ворохе из своих мыслей. Где не было ничего, кроме тусклого фонарного света и доносящийся снаружи мелодии, благодаря которой он продолжал считать часы.

***

      – Я всё хотел у тебя спросить...       В этом маленьком обители тихой грусти всегда было темно потому, что её обитателям так было спокойнее. Лишь иногда мимо проплывали ворохи ярких огоньков, свет от которых красиво играл на стёклах. Помни оглянулась на сидящего рядом крокодила, который всё ещё с опаской относился к этому месту. Как и ко многому другому, впрочем.       – М?       Он всегда задавал ей много вопросов, что для создания его положения было вполне нормальным – не каждый день вдруг обретаешь свободу воли и сознания, наблюдаешь за разрушением своего привычного мира и всё такое...       – Эти ваши... Друзья, они... – он указал когтистой лапой на плывущие за стеклом тёмные тени. – ...понимают, что мы здесь?       Теперь Помни тоже смотрела на них. Выцепила взглядом один, подплывающий ближе всякий раз, стоило ей появиться на горизонте.       – Не знаю, – честно ответила она. – хотелось бы мне в это верить.