Баньян

      Храм занимал самую вершину холма, намертво зажатый вековыми баньянами. Их тяжелые корни спускались вниз, точно канаты, и вгрызались в трещины между гранитными блоками так глубоко, что серая кладка стен местами полностью переходила в живую древесину. Стволы, толщиной в три человеческих обхвата, покрывала шелушащаяся кора с зеленоватым налетом влажного мха и лишайников. Под этой плотной, почти не пропускающей свет кроной всегда царила неподвижная прохлада. Воздух здесь был тяжелым и застойным; он пах прелой листвой, разрытой землей и тем специфическим, приторно-сладким ароматом гниющих диких фруктов, который Нагайна за много лет так и не смогла ни с чем сопоставить.       Нагайна сидела на широкой нижней ступени крыльца. Базальтовая плита под ней еще сохраняла плотное дневное тепло, хотя солнце уже соскользнуло за плоские макушки дальних деревьев. Перед ней лежала груда диких кореньев. Короткое лезвие старого ножа с костяной рукоятью привычно срезало волокнистую кожуру. Темный маслянистый сок змейками стекал по ее ладоням, делая пальцы липкими, а под ногти въелась сухая черная грязь, которую давно невозможно было вычистить. Нагайна не обращала на это внимания. Ее холщовый передник покрывали застарелые бурые пятна, рукава рубахи были закатаны выше локтей, открывая бледную шершавую кожу, покрытую мелкими белесыми царапинами от сухой осоки.       Она работала без спешки. Рядом, растянувшись во всю длину по плоским каменным перилам, лежала Гаури. Тяжелая медная чешуя кобры ловила скользящие сумеречные лучи и отливала тусклым золотом. Время от времени змея лениво смещала кольца, бесшумно скользя по камню, вытягивала длинный раздвоенный язык, пробуя остывающий воздух, и снова застывала, превращаясь в часть рельефа. Храм, змея, ворох корней и мертвая тишина — этот скудный, неизменный ритм составлял всю ее жизнь день за днем.       Пыльная, разбитая глубокими тележными колеями дорога круто уходила вниз, к подножию холма, где скрывалась за глухой стеной подлеска. Там, внизу, была деревня, но отсюда ее не было видно. Нагайна знала каждый поворот, каждую выступающую из земли жилу корня на этом спуске. Она смотрела на эту дорогу много лет — с того самого сухого сезона, когда закопала в землю свою мать. И за все эти годы по склону ни разу не поднимался человек, люди обходили храм, даже не замечая.       Стук копыт она различила, когда всадник был еще далеко за первым поворотом. Сухой, резкий шаг одиночной лошади приближался медленно, но ритмично. Нагайна не подняла глаз, только нож в ее руках стал двигаться чуть медленнее, подстраиваясь под ломающий тишину такт.       Лошадь остановилась у самой арки ворот. Послышался глухой хруст щебня под подошвами тяжелых сапог, затем скрип натянутой кожи: всадник спешился. Шаги были ровными и уверенными. Человек миновал полуразрушенные ворота и остановился.       — Добрый вечер, — произнес он.       Голос у него был низкий, ровный, с легкой, едва заметной хрипотцой от долгой дороги. Нагайна отложила корень и подняла голову.       Мужчина был высок, молод и одет в безупречно скроенный белый костюм. Ткань выглядела тонкой и дорогой, но по подолу брюк и на локтях уже легла плотная серая пыль. В левой руке он держал фетровую шляпу с темной лентой, которую снял при входе. Лицо его казалось слишком бледным для местной удушливой жары. Скулы выступали остро, а в глубине темных глаз запеклись тонкие красные прожилки, какие бывают у людей после нескольких суток бессонницы. При всей этой видимой усталости его осанка оставалась жесткой, почти неестественной.       — Воды, — он коротко кивнул в сторону стены, где под навесом стояли глиняные сосуды. — Можно?       Нагайна молча указала кончиком ножа на большой кувшин. Мужчина подошел ближе, аккуратно налил мутноватую воду в глиняную плошку и выпил. Он пил медленно, ровными глотками, не пролив ни капли на свой чистый воротник. Закончив, он аккуратно вернул плошку на плоский камень.       — Разрешишь посидеть здесь? — спросил он, глядя на ступени.       — Садись, — ответила она.       Он снял пиджак. На подкладке тускло блеснули золотые пуговицы. Мужчина аккуратно перекинул его через каменные перила — край ткани лег всего в паре дюймов от хвоста Гаури. Кобра лениво шевельнула кончиком хвоста, мазнула по белому одеянию желтым немигающим глазом, но осталась на месте. Сам он опустился на ступеньку чуть ниже Нагайны на расстоянии вытянутой руки. Спину держал прямо, ладони спокойно положил на колени, уставившись на темнеющую стену джунглей перед собой.       Он просто замолчал.       Нагайна вернулась к своей работе. Лезвие ножа снова заскребло по волокнам. Пауза затягивалась, становясь плотной, но заговаривать первой она не собиралась. В тишине крыльца было отчетливо слышно его дыхание — глубокое, размеренное, словно он сознательно контролировал каждый вдох и выдох, заставляя себя успокоиться. От него пахло мылом и едким, дорогим одеколоном: этот чистый, искусственный запах совершенно не вязался с сыростью старого базальта, мхом и гниющими листьями баньяна.       Они сидели так долго, что небо над деревьями окончательно налилось густой чернильной синевой. Попугаи в кронах прекратили свой крик, и джунгли заполнил монотонный, сверлящий треск цикад. Наконец мужчина поднялся. Движения его были плавными, словно он делал их через силу, не желая разрушать покой. Он снял с перил пиджак, набросил на плечи.       — Можно я приеду завтра? — спросил он. В темноте его лица было уже не разглядеть, выделялся лишь бледный силуэт одежды да слабый, дрожащий огонек масляной плошки у входа в храм.       — Приезжай, — сказала она.       Он коротко кивнул, развернулся и ушел к лошади. Вскоре стук копыт растаял в зарослях внизу. Нагайна осталась на ступенях. Гаури мягко скользнула с перил, ее прохладное, тяжелое тело привычным кольцом обвило бледную руку девушки.       — Странный, — тихо произнесла Нагайна, обращаясь к змее. — Но не страшный.       Она собрала очищенные корни в корзину, задула масло в плошке, задвинула тяжелый деревянный засов на воротах и ушла в прохладную глубину храма.       Он вернулся на следующий день. А потом стал приезжать постоянно, почти без пропусков.       В самый тяжелый полуденный зной, когда воздух над холмом становился липким, плотным и неподвижным, как смола, его лошадь неизменно появлялась у ворот. Он заходил во двор, молча снимал пиджак и часами сидел на одной и той же ступеньке, уставившись в одну точку перед собой. Нагайна постепенно привыкла к его шагам, к его манере молчать и к запаху одеколона, который со временем прочно въелся в камни крыльца, смешавшись со вкусом высушенного сандала и диких трав.       По глубоким темным провалам под его глазами было видно, насколько он истощен внутренне. Бывали дни, когда он замирал на полчаса с закрытыми глазами, не шевеля ни единым мускулом, словно внутри него шла тяжелая, невидимая работа по удержанию равновесия.       В один из четвергов он привез два крупных манго — спелых, с плотной оранжевой кожурой и налитыми багровыми боками. Он просто опустил их на каменную крошку рядом с Нагайной и сел на свое место. Нагайна взяла один плод, полоснула лезвием по мякоти. Сладкий, густой сок брызнул на ладонь, она слизнула его, чтобы не пачкать одежду.       — Вкусное, — заметила она, не оборачиваясь.       Он кивнул, по-прежнему созерцая заросли.       Она съела свою порцию, вытерла липкие руки о подол передника и подтолкнула к нему второе манго.       — Ешь. Я не люблю есть одна.       Мужчина взял плод, достал из кармана брюк небольшой складной нож с костяной вставкой и принялся аккуратно, тонкими лентами срезать кожуру. Ел он медленно, стараясь не замарать одежду. Когда сок все же испачкал его пальцы, он вытащил чистый белый платок, сложенный ровным квадратом, и тщательно вытер кожу.       — Зачем ты сюда ездишь? — спросила она, глядя на то, как он прячет платок. — Привозишь фрукты, сидишь здесь до темноты. Какая тебе выгода?       Он поднял на нее прямой взгляд. Удивления или досады в его глазах не было.       — Что именно тебя смущает?       — То, что ты просто молчишь. Тратишь время.       Он помолчал, разглядывая сложное переплетение ветвей над головой, затем едва заметно повел плечом.       — В моей жизни никогда не было возможности просто сидеть. Все время нужно было куда-то идти, говорить правильные слова, казаться нужным, сильным или опасным. От меня постоянно чего-то требовали. А здесь я ничего не должен. Это похоже на отдых. Единственный, который у меня есть.       Нагайна задумчиво покачала головой:       — Странный ты человек.       — Знаю, — отрезал он, закрывая тему.       Через неделю он привез глиняную плошку, покрытую темно-зеленой глазурью. По ее наружным краям тянулся четкий, глубокий узор из резных листьев и мелких цветов. Он молча поставил ее перед Нагайной, прямо на груду немытых корней.       — Что это?       — Посуда, — спокойно ответил он, занимая свое место. — Чтобы у тебя была вторая.       — Мне вполне хватает одной. Она старая, но целая.       — Каждый раз, когда я приезжаю, я забираю твою плошку, чтобы напиться, — ровным тоном возразил он. — А ты остаешься ни с чем, пока я здесь. Это неприлично. Теперь у тебя будет своя, а эта останется для меня.       Нагайна взяла подарок. Провела пальцем по глазури — глина была прохладной, шершавой на стыках рисунка. Сделано было на совесть, явно дорогая.       — Не стоило тратиться.       — Я так хотел, — коротко ответил он.       Она поднялась и поставила зеленую чашу на плоский камень рядом со своим кувшином.       Эти визиты стали частью ее личной рутины. Иногда он привозил связку мелких бананов или свежие кокосы, иногда — только свое присутствие. Нагайна перестала замечать его так же, как не замечают полуденный ветер или движение теней по двору. Он просто стал деталью этого ландшафта, и этого было достаточно для них обоих.       Как-то раз под вечер она сидела на крыльце, сортируя сухие листья для целебных отваров. Он, по обыкновению, созерцал стену леса.       — Тебе не страшно? — спросила она, разбивая сухой стебель пальцами.       — О чем ты?       — Быть одному. Ты ведь всегда один, я вижу.       Он выдержал долгую паузу, прежде чем ответить.       — Я привык. Это наиболее безопасное состояние.       — Это не ответ.       Тогда он обернулся к ней всем корпусом. В его темных глазах на мгновение промелькнула какая-то вымороженная, мертвая пустота — безразличие, от которого веяло холодом.       — Я просто не умею иначе, — глухо произнес он. — Я пробовал подпускать к себе людей. Но они либо начинали дрожать от страха при первом же резком слове, либо пытались что-то от меня получить — деньги, влияние, услуги. Тебя называют «ведьмой Гаури», хочешь поговорить о моем одиночестве?       Нагайна ничего не ответила. Она лишь опустила голову и продолжила перебирать сухую, пахнущую пылью траву.       А потом он пропал.       Нагайна упрямо твердила себе, что ей все равно. Дни шли своим чередом: подъем на рассвете, сбор трав в лесу, скудная еда, сон под мерный монотонный шум листвы баньяна. Вот только разбитая дорога внизу оставалась пустой с утра до вечера. Гаури иногда подползала к самому краю ступеней, вытягивала шею и тихо, призывно шипела, глядя на склон.       — Перестань, — обрывала ее Нагайна, не поднимая глаз от работы. — Мне безразлично. Ему надоело, он и уехал.       Змея не верила, укладываясь кольцами вокруг ее щиколоток.       Нагайна знала, что британцы всегда уходят. Они приходят в эти земли, строят свои дома, ищут прохлады в тени, привыкают к тишине, а потом собирают вещи и возвращаются к своей далекой жизни. Обиды не было, это казалось ей естественным, почти природным порядком вещей.       Но когда через месяц снизу донесся тяжелый, неровный, изломанный шаг лошади, у нее внутри что-то коротко и болезненно оборвалось.       Она вскинула голову. Он стоял у ворот, едва удерживаясь на ногах. Осунувшийся, мертвенно-бледный, в покрытом засохшей грязью и кровью белом костюме. На левой щеке темнела глубокая рваная ссадина, под глазами залегли тяжелые черные круги. Он выглядел так, словно его долго гнали по болотам.       Мужчина тяжело, подволакивая ногу, вошел во двор и сел на ступеньку. Не рядом с ней — чуть поодаль, на ту же плиту, где сидел всегда. И замер, уставившись в землю между своих сапог. Нагайна молча ждала, не задавая вопросов. Она видела, как мелкой, крупной дрожью бьет его бледные пальцы.       — Я убил человека, — глухо, без выражения произнес он.       Она даже не шевельнулась, лишь нож в руке замер.       — Он напал на меня на лесной тропе. У меня в руке оказался нож, я не успел подумать. Просто ударил.       Он осекся, тяжело сглотнув. Руки продолжали подрагивать, но лицо оставалось пугающе неподвижным. Только безумный, фиксированный взгляд блуждал по трещинам в базальте.       —Мне его не жаль, — добавил он, и в его голосе промелькнула холодная ярость. — Я вообще ничего не чувствую по этому поводу. Просто пустота, как будто я раздавил жука.       Нагайна поднялась, подошла к кувшину, набрала прохладной воды в его зеленую плошку и поставила прямо перед его дрожащими руками.       — Пей.       Он послушно взял чашу обеими руками, расплескивая воду, осушил ее до дна и вернул на камень. Нагайна опустилась рядом.       — Ты не боишься меня после этого? — он в упор посмотрел на нее своими воспаленными глазами.       — Нет, — спокойно ответила она. — Богиня принимает тебя — чужака, и я доверюсь ей.       Он долго вглядывался в ее лицо, словно искал признаки отвращения или страха, но, ничего не найдя, медленно отвернулся.       Они просидели в темноте до самой глубокой ночи. Ветер шумел кронами баньянов, срывая сухие жесткие листья. Нагайна слышала его рваное, тяжелое дыхание — так дышит загнанный зверь после долгого бега по чаще. Когда джунгли окончательно погрузились в черную духоту, она тихо сказала:       — Иди в храм. Ложись на соломенную циновку.       Он поднялся, пошатываясь, и молча скрылся в темном проеме двери. Вскоре его дыхание за стеной выровнялось — он уснул тяжелым беспокойным сном. Нагайна осталась на крыльце. Из темноты выползла Гаури и улеглась прохладным кольцом у ее ног, охраняя покой храма.       — Все нормально, — прошептала она змее, глядя на звезды. — Теперь все будет нормально.       Она не знала, правда ли это, но ей нужно было во что-то верить среди этой глухой ночи.       Утром он исчез. Не прощаясь, не издав даже звука. Просто оседлал свою уставшую лошадь и скрылся за деревьями до того, как рассеялся утренний туман. Нагайна стояла у ворот, всматриваясь в пустую колею, и даже не пыталась его окликнуть. Она знала, что так будет.       На соломенной циновке, где он спал, осталась тяжелая серебряная монета британского чекана. Нагайна долго повертела ее в пальцах, рассматривая чужой профиль на металле. Сначала хотела выбросить ее в кусты, но почему-то помедлила и спрятала глубоко за пазуху, ближе к телу.       Восстание вспыхнуло внезапно, словно сухая трава от случайной искры в ветреный день. Деревня у подножия холма выгорела дотла за одну безумную ночь. Нагайна наглухо закрыла тяжелые деревянные ворота храма и задвинула все засовы. Из джунглей долетал яростный ор, крики, пахло едкой гарью, слышался частый, беспорядочный топот коней. Всю ночь она сидела у алтаря, зажегши масляную лампаду, и монотонно молилась — не о себе, а за тех, кто в эту ночь уже не мог просить о пощаде.       Он вернулся через три дня после того, как все утихло. Пришел пешком, без лошади и оружия. Его белый костюм превратился в грязные, изодранные лохмотья, сквозь которые виднелись серые от пыли ребра. Лицо было покрыто копотью и глубокими свежими царапинами от густых веток подлеска. Он буквально повалился на колени у самого порога ворот, не в силах сделать последний шаг.       — Мне нельзя назад, — выдохнул он, поднимая на нее воспаленные сухие глаза. — Порт перекрыт. Меня убьют, если найдут.       Нагайна без единого слова отодвинула тяжелый деревянный засов и толкнула створку ворот.       — Входи. Здесь тебя искать не будут. Это место мертвецов, сюда никто не ходит.       Он перешагнул порог, рухнул на солому в углу храма и мгновенно отключился, словно его лишили жизни. Она закрыла створки, вернула засов на место, заперла замок и села на земляной пол рядом с его головой. Глядя на его осунувшееся, грязное, но наконец-то спокойное во сне лицо, она тихо произнесла в полумрак:       — Вот и все. Теперь ты никуда не уйдешь. Здесь твой дом.       Заходящее солнце щедро заливало базальтовые плиты глубоким янтарным цветом. Легкий вечерний ветер лениво перебирал глянцевую листву над их головами. На перилах, подставив чешую последним теплым лучам, дремала тяжелая Гаури. Там, далеко внизу, у самого подножия холма, чернели мертвые, заросшие сорной травой руины сожженной деревни, но здесь, на вершине, царил абсолютный, нерушимый покой.       — Спасибо, — тихо произнес он, не отрывая взгляда от далекого горизонта, где джунгли сходились с небом.       Нагайна скользнула по его бледному профилю коротким взглядом.       — За что?       — За то, что не прогнала тогда.       Нагайна ничего не ответила. Она лишь поудобнее перехватила нож и продолжила свою монотонную работу.

      ***

      У насыпи пахло креозотом и сырой травой. Поезд задерживался из-за размытых путей, и двое путейцев — пожилой индиец в засаленном дхоти и молодой парень в джинсах, приехавший на заработки из Калькутты, — сидели на рельсах у костра, кипятя чай в жестяной банке.       Молодой паренек лениво посматривал на темный силуэт холма, чья вершина была намертво зажата вековыми баньянами.       — Слушай, Саиб, а почему на тот холм никто из наших не ходит? Там же вроде старый храм на вершине, камни базальтовые. Можно было бы растащить.       — Растащи, если жить надоело, — старик, неторопливо шевеля угли веткой, хмыкнул. — Туда сто лет никто не суется. Еще с тех пор, как в пятьдесят седьмом году тут Большой бунт начался.       — А что там случилось? — парень глотнул из кружки. — Сипаи кого-то вырезали?       — Да если бы сипаи… — старик сплюнул в сторону джунглей. — Сипаи тогда казармы штурмовали, им не до холмов было. На вершине люди пропали. Близкие друзья покойного суперинтенданта Риддла. Когда начался этот мятеж и полыхнула вся округа, эти трое взяли ружья и пошли на холм. Искали Тома — сына своего начальника.       — Зачем он им сдался во время бунта?       — А он отца своего убил, — обыденно, словно о погоде, сказал старик. — Старый англичанин Риддл незадолго до этого умер. Белые доктора списали всё на лихорадку, но друзья отца точно знали: сынок его отравил, замел следы, а доказать они ничего не могли — суды у них строгие, бумажки требуют. До этого со свету сжить мальца пытались, но не срослось у них. Вот они и дождались, когда бунт начнется. Под этот шумок, без суда и следствия, решили парня сами пристрелить. Гнали его через чащу, как собаку, пока он на этот холм не взбежал. А там, на вершине, в старых камнях, девка жила, Нагайна — жрица Богини Гаури. Дикая, коренья вечно копала. Этот Сахиб к ней еще до убийства весь сухой сезон таскался. Зачем? Да пес его знает. Она его в храм пустила, ворота закрыла — и всё.       — Ну и что? Мятежники их там в лесу встретили и прикопали. Обычное дело для войны, — Имран нахмурился, подбрасывая щепку в костер.       — Да какие мятежники, холм этот всегда стороной обходили, — старик пожал плечами. — Только один из тех друзей назад приполз, Мэтьюзом его звали. Без языка, штаны мокрые, до конца дней под себя ходил в Калькутте. Он перед смертью на пальцах врачам показывал, что баньяны ворота намертво корнями зажали, а у парня в белом костюме глаза в темноте стали желтыми, как у кобры. Вроде как Богиня Гаури его приняла и в змеиного царя превратила за то, что он к ее жрице пришел.       — Ну и бред. Сто лет прошло, Саиб. Кости их там давно сгнили, и змеи те подохли, — Имран рассмеялся.       Старик посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом исподлобья.       — Кости, говоришь… Пять лет назад тракторист наш корову искал, близко к склону подошел. Ворота храма и правда деревьями зажаты так, что нож не просунешь. Но на базальтовой ступени — чистота. Ни соринки, ни листика, словно баньяны туда мусорить боятся. И стоят на плите две глиняные плошки с ледяной водой. Одна простая, а вторая — темно-зеленая, старинная, дорогая, из какой только английские господа пили. И серебряная монета рядом лежит. Блестит, как новая.       Старик снова уставился в огонь, вороша угли.       — Тракторист этот хотел монету взять, да только тишина вокруг встала мертвая. Цикады заткнулись, птицы смолкли. И из темноты, из-за стены, кто-то очень тихо, с хрипотцой, спросил его по-английски. Слов он не понял, но со страху всё бросил и бежал так, что пятки сверкали. Они там, парень. Сидят на своей плите. Нагайна коренья чистит, а Сахиб на неё смотрит. Богиня их от времени укрыла, да бессмертными сделала.