Шепот

Олег совершенно не помнил, как именно очутился в этой удушливо-белой, пахнущей хлоркой и безысходностью палате, и как его колени коснулись холодного линолеума рядом с больничной койкой. Всё его существование в этот момент сузилось до одной-единственной точки — до бледного, почти прозрачного лица брата, чьи веки оставались плотно сомкнутыми. Александр лежал неподвижно, словно высеченный из холодного мрамора, и только тонкие трубки, опутывающие его тело, напоминали о том, что в нём ещё теплилась какая-то призрачная, чужая жизнь. Олег сидел, вцепившись пальцами в край простыни, и бесконечно, по кругу, прокручивал в голове одни и те же разрывающие душу вопросы. Каждая мысль вонзалась в разум раскалённой иглой. «Почему меня не было рядом в ту самую секунду?», «Почему я, любящий его больше жизни, не уследил, не почувствовал беду своим дурацким даром?», «Почему я оставил его одного в этой холодной Младший Шепс не помнил, как доехал сюда. В памяти стёрлись детали — остался лишь безумный, панический бег по лестницам и такси, в котором он буквально сходил с ума. Он помнил только свой собственный, сорванный от ужаса голос, донимающий несчастного водителя одной лишь мольбой: «Быстрее, пожалуйста, быстрее, я умоляю вас, я спешу!..» Помнил, как совал ему в руки дрожащими пальцами все наличные, какие только были с собой — щедрые чаевые за сумасшедшую, напряжённую поездку на красный свет и за неизбежные штрафы за превышение скорости, которые теперь казались такой жалкой, ничтожной пылью. Ведь на кону стояла жизнь. Жизнь его Саши. И вот теперь он сидел здесь, парализованный страхом, следя безумным взглядом за прыгающими зелёными кривыми на экранах аппаратов. Молчание давило на грудную клетку, мешая дышать, и Олег наконец не выдержал. Он придвинулся ближе, почти касаясь губами холодной ладони брата, и заговорил — тихо, захлебываясь собственными невысказанными слезами: — Дорогой мой... Сашенька. Я... я хочу так много тебе сказать, господи. В последнее время между нами постоянно натягивалась какая-то струна, мы жили в такой глупой, невыносимой напряжённости... Я не знаю, как это правильно описать, но я просто обязан признаться: я был полным, конченым мудаком. Слышишь меня? Я никогда, слышишь, никогда не хотел ранить тебя, доводить до этих горьких слёз и уж тем более — до такого страшного состояния. Я так сильно дорожу тобой, мой любимый, мой единственный... Я каждую секунду жду того момента, когда ты откроешь глаза, и я смогу сказать тебе это лично, глядя прямо в твоё лицо. Я хочу увидеть твой взгляд — пусть осуждающий, пусть злой, пусть холодный, но только твой живой взгляд! Я так хочу услышать твой голос... Я хочу тебя. Хочу снова видеть тебя рядом, чувствовать твоё дыхание на своей коже. Очнись, пожалуйста, Сашенька, я умоляю тебя, очнись... Я знаю, что я идиот, ладно? Самый настоящий, круглый идиот. Я не знаю, как устроена эта чертова кома, но мне почему-то кажется, глубоко внутри, что ты меня слышишь. Знай, Саша, я ненавижу себя за то, как обращался с тобой. Пожалуйста, вернись ко мне, очнись, пожа... Олег не успел договорить последнее, самое важное слово, застрявшее в горле сухим комом. Приборы на фоне внезапно зашлись в бешеном, паническом писке, который через секунду перешёл в одну бесконечную, монотонную и мертвенно-холодную трель. Зелёная линия на мониторе вытянулась в идеально ровную полосу, сообщая миру о том, что сердце Александра Шепса остановилось. Навсегда. Олег застыл над телом любимого человека, словно его самого поразил внезапный паралич. Он не мог ни пошевелиться, ни выдохнуть, ни издать хотя бы единый звук. Собственное сердце с глухим стуком ушло куда-то в пятки, а горло сдавило невидимой железной петлёй. Мир вокруг него рухнул, рассыпаясь на острые стеклянные осколки, которые с силой вонзились в душу. Оцепенение спало лишь через несколько секунд, когда осознание случившегося ударило в голову ледяной волной. — Доктора!.. Помогите, господи, сюда, доктора! Тут человеку плохо! — закричал младший Шепс, срывая голос до хрипа, переходящего на безумный ультразвук. Он по-прежнему не мог заставить себя подняться с колен и отойти от койки. Олег сидел на полу, намертво сжав в своих ладонях уже начинающие остывать пальцы брата, и его тело тряслось крупной, безостановочной дрожью, словно осенний лист под ледяным шквалом ветра. В палату мгновенно ворвался дежурный врач и медсёстры. Они действовали быстро, механически и бездушно, силой выталкивая обезумевшего от горя, сопротивляющегося Олега за дверь, в холодный коридор. Врач вышла из палаты Александра очень нескоро. Для Олега время потеряло всякие рамки и ориентиры. Он не знал, сколько именно просидел на жёсткой банкетке в коридоре, уткнувшись лицом в ладони, но подсознательно понимал — вечность уже наступила. — Я... — женщина-доктор неловко прокашлялась, отводя взгляд в сторону, не в силах вынести этот полный нечеловеческой боли и немого вопроса взор младшего Шепса. — Мне очень жаль. Мы сделали всё, что могли. Первая одинокая слеза медленно покатилась по бледной щеке Олега, прокладывая дорожку, вслед за которой из его глаз хлынул настоящий, безудержный водопад из горячей, голой соли. Олег сидел абсолютно неподвижно, уставившись невидящим взглядом в серый больничный пол. Он всё ещё отчаянно пытался сдерживать рвущиеся наружу рыдания, но крупные капли слёз безостановочно срывались с его ресниц, с тихим стуком разбиваясь о линолеум. Дрожащими руками он выудил из кармана куртки телефон. На ватных ногах поднялся, шатаясь, словно пьяный, и побрёл прочь из этого проклятого здания. Заказал такси. Доехал до дома. Всё это время вокруг него стоял плотный, серый туман, сквозь который едва пробивались звуки улицы. Оказавшись в пустой, ставшей в один миг чужой и холодной квартире, Олег нажал на быстрый набор. Телефон у уха ответил длинными, гулкими гудками, пока наконец на том конце провода не раздался заспанный, но обеспокоенный голос Димы Матвеева: — Олег? Почему ты звонишь так поздно?.. Чернокнижник не успел закончить фразу — его слова захлебнулись в глухом, отчаянном всхлипе, который вырвался из самой груди младшего Шепса. — Что случилось, Олежа? Расскажи мне, — голос Димы мгновенно стал серьёзным и тревожным. — Дима...— Олег долго, мучительно молчал, судорожно глотая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег. — Дима, я так больше не могу... Блять, я просто не смогу без него! Он... он... я не могу дышать, не могу жить без него, Дима, он был моим всем... понимаешь, абсолютно всем... я... — его речь прерывалась, он начал сильно, болезненно заикаться. Только здесь, в стенах их общей с Сашей квартиры, где всё ещё хранялся тонкий запах его парфюма и лежали его вещи, Олег наконец-то смог дать волю тем страшным, разрушительным эмоциям, которые он из последних сил сдерживал в больнице и в салоне такси. — Погоди, что-то произошло с Александром? — Дима вздохнул, пытаясь говорить спокойно. — Если вы опять сильно поссорились, то послушай меня: ты же сам прекрасно знаешь, что он дорожит тобой больше всего на свете. Вы просто не можете расстаться из-за какой-то глупой мелочи... Матвеев резко замолчал, когда в трубке раздался откровенный, жуткий в своей безысходности вой Олега. Это были не просто слёзы — это были рыдания раненого, умирающего человека. — Его больше нет, Дима! Слышишь меня?! Нет его! — Олег сорвался на оглушительный, безумный крик, слёзы градом катились по его лицу, застилая глаза. — Я был в больнице... Я сидел прямо рядом с ним, держал его за руку, и он умер у меня на глазах! Умер, Дима! — Олег... Олег, господи, послушай меня внимательно! — в голосе Димы прорезалась нешуточная паника. — Я прямо сейчас выезжаю к тебе. Слышишь? Не смей ничего делать с собой, я тебя умоляю, просто не делай глупостей! Слушай мой голос: иди в спальню, ляг на кровать, включи телевизор, чтобы был хоть какой-то шум... — Дима, ты что, ебанутый?! — закричал Олег, чувствуя, как его накрывает настоящая, неконтролируемая истерика. — Он был моим единственным смыслом жизни! Моей душой, моей собственной жизнью, и ты это прекрасно знал! Как я могу, блять, сидеть и спокойно смотреть телевизор, когда я каждую секунду вижу перед глазами его мёртвое тело?! Его остывающие руки, его последний взгляд на себе... Я везде вижу его! Голос Олега сорвался на хрип. Его тело начало сводить крупной, болезненной судорогой. Воздуха критически не хватало, грудную клетку сдавило так сильно, что перед глазами поплыли чёрные круги. Это состояние было пугающе похоже на приступ эпилепсии, которые он так часто наблюдал у своего старшего брата, но никогда не думал, что этот кошмар настигнет и его самого — на фоне сильнейшего шока нервная система просто сдалась. — Я уже еду, Олеж! Мне осталось буквально пять минут, я умоляю тебя, не бросай трубку, будь на связи со мной! Просто говори со мной, слышишь, говори!.. — Дима, его больше нет... — тихо, с какой-то жуткой, потусторонней обречённостью прошептал Олег в динамик. — Я не смогу без него. Я люблю его больше собственной жизни, Дима, ты понимаешь это? Больше жизни, больше всей этой чертовой вселенной... Я не выживу один. Господи... что со мной? Это... это эпилепсия? Я видел у него такие приступы, но я не знал... не знал, что у меня тоже... Дима, он начинает мне мерещиться прямо в углу комнаты... Я схожу с ума, Дима, я не могу... — Олег! Олег, блять, успокойся, тише, умоляю тебя, дыши! Дыши глубоко, я уже почти у твоего подъезда! Буквально через пару минут запыхавшийся, бледный Дима Матвеев с грохотом распахнул незапертую входную дверь и влетел в прихожую. Пробежав в комнату, он обнаружил Олега, который скрутился тугим, дрожащим комочком прямо на полу у дивана. Его лицо было мокрым от слёз, а конечности мелко подёргивались от непрекращающегося спазма. — Олег! Олег, ты меня слышишь?! Посмотри на меня, ну же! — Дима перешёл на крик, опускаясь перед ним на колени и пытаясь растормошить младшего Шепса, чьё тело казалось пугающе обмякшим и безжизненным в его руках. Олег слышал эти далёкие, приглушённые крики, но хотел ли он вообще возвращаться в эту реальность? Тяжёлый приступ накрыл его внезапно, словно жестокое напоминание о том, как страдал перед смертью его брат. Но вместе с физической болью его сознание до краёв затопили обрывки общих воспоминаний. Из темноты собственного разума вдруг донёсся тихий, до боли знакомый голос Саши. «Ты думаешь, я хотел бы для тебя такого исхода, глупый? Маленький мой... ты не достоин этой мучительной боли...» — Саш? Дорогой, пожалуйста, подожди... побудь ещё немного со мной, умоляю! — Олег зашептал в пустоту, отчаянно пытаясь ухватиться за этот призрачный голос в своей голове. Он не знал, действительно ли его всесильный, перешагнувший черту смерти брат был способен посылать ему такие весточки из потустороннего мира, или же это были всего лишь жестокие галлюцинации его воспалённого от горя ума. Скорее всего, второе. А может, это были те самые бесы и тёмные сущности, которых чернокнижник Матвеев невольно принёс с собой в эту пропитанную болью квартиру. — Олег, блять, выпей это! Быстро! — кричал Дима, настойчиво поднося к плотно сжатым губам младшего стеклянный стакан с прозрачной, резко пахнущей жидкостью. — Что это?.. — едва слышно спросил Олег, когда приступ судорог наконец начал понемногу отпускать его из-за катастрофического отсутствия энергии в истощённом теле. — Коньяк. Пей, тебе нужно согреться и прийти в себя, — Дима буквально силой влил в него пару глотков обжигающего алкоголя. — А теперь давай, собирай самые необходимые вещи, и мы немедленно едем ко мне. Здесь... здесь просто невозможно находиться, тут всё буквально фонит его ушедшей энергией, понимаешь? Ты просто сойдёшь с ума, если останешься здесь один на один с этими стенами. Собирайся, Олег. — Дима... — новые, ещё более горячие слёзы с новой, неудержимой силой потекли по его исхудавшим щекам. Матвеев молча притянул Олега к себе за плечи и крепко, до хруста в рёбрах обнял его, пытаясь забрать себе хотя бы крошечную часть этой нечеловеческой, удушающей боли. Только крошечную — ведь Дима, будучи сильным эмпатом, прекрасно понимал: если он попытается перетянуть на себя всю эту бездонную бездну чужого горя, он сам загнётся от тоски в ту же секунду. А Олег... Олег, который не плакал, кажется, последние лет пять, теперь просто не мог остановиться. Его душа буквально вытекала наружу этими слезами. Пока Дима, стараясь хоть как-то поддержать и подбодрить друга, суетливо помогал собирать в дорожную сумку первые попавшиеся под руку вещи, легче не становилось ни на йоту. Олег безучастно сидел на краю дивана, отрешённо глядя перед собой, и в эти минуты искренне, всем сердцем мечтал лишь об одном — о собственной смерти. — Олег, пожалуйста, послушай меня внимательно, — негромко заговорил Дима, складывая вещи. — Я слишком отчётливо чувствую всё то, что ты сейчас переживаешь. Поверь, все, кто знал и искренне дорожил Сашей, сейчас испытывают глубочайшее горе. Но ты... ты был ближе к нему, чем кто-либо другой в этой жизни. Я не знаю, были ли ваши отношения просто братскими, и буду действительно рад, если ты когда-нибудь найдёшь в себе силы рассказать мне правду... Но то, что ты чувствуешь сейчас — это горе, превосходящее любые мыслимые масштабы. Я чувствую его отголоски, и меня самого уже начинает накрывать этой мёртвой тоской. Но это всё равно не повод заканчивать жизнь, Олег. Ты ведь понимаешь это как никто другой. Ты — сильный медиум, ты должен держаться... — Мы с Сашей... — Олег прервал его, и его голос прозвучал удивительно тихо и хрипло. — Мы были очень близки, Дима. Совсем не как братья... Я думаю, ты и сам всё прекрасно понял ещё очень, очень давно. И я... я просто безумно, смертельно скучаю по нему, — новые слёзы потекли по его лицу. Матвеев тихо присел рядом, внимательно слушая и не смея перебивать этот запоздалый крик израненной души. — Я люблю его, Дима. Очень сильно. Люблю больше, чем кого бы то ни было в этом проклятом мире, больше, чем самого себя... И я знаю, что просто не смогу существовать без него. Это не глупые мысли, это факт. Мы ведь были практически неразлучны все эти... пять, семь, девять лет... Я уже не помню, сколько точно времени прошло с тех пор, как мы снова съехались и стали жить под одной крышей как одно целое. Я просто... я до сих пор чувствую его присутствие в каждом уголке этой квартиры, я хочу снова почувствовать его взгляд на себе, его тёплые прикосновения... Дима, я так не смогу. Я просто не выдержу этого ада. — Олег, я всё понимаю, — мягко произнёс Дима, положив руку ему на плечо. — Терять любимого человека — это самая страшная боль, которую только можно представить. Но это не значит, что ты должен умереть вслед за ним. Ты ведь сам прекрасно знаешь, что Саша... твой Саша никогда бы в жизни не одобрил этого твоего решения. Он бы безумно разозлился на тебя, понимаешь? Он бы кричал на тебя оттуда. Я знаю, как тебе сейчас невыносимо плохо, но, пожалуйста... давай попробуем просто жить дальше. Пожалуйста, Олеж. — Дима, давай просто уедем отсюда. Прямо сейчас, я умоляю тебя... Тут всё буквально кричит о нём, я больше не могу дышать этим воздухом, — Олег отчаянно прижался к плечу Матвеева, пряча лицо в его куртке. Они замолчали на несколько минут. В тишине квартиры были слышны лишь редкие, судорожные всхлипы Олега — плотное плечо Димы уже насквозь промокло от его горячих слёз. — Поехали, Олеж, поехали. У меня дома чисто, тихо, никто к тебе не пристанет — ни чужие фантомы, ни злые бесы, ни тот... кто прямо сейчас стоит у тебя за спиной, — Дима бросил случайный взгляд за спину младшего Шепса и внезапно осёкся. В полумраке прихожей, прямо у зеркала, он отчётливо увидел не привычную тёмную, бесформенную тень, а вполне осязаемый, печальный силуэт Александра Шепса. Дух старшего брата стоял неподвижно, с невыразимой скорбью глядя на своего плачущего «маленького». Матвеев вздрогнул, инстинктивно отшатнулся и резко потянул Олега прочь из этой квартиры, на ходу подхватывая собранную сумку с вещами. Они спешно спустились к машине. Олег безвольно опустился на пассажирское сиденье, уставившись в одну точку, а Дима быстро сел за руль и завёл двигатель. — Олег, я сейчас закажу нам какую-нибудь еду с доставкой. Что ты будешь? — спросил он, пытаясь отвлечь друга будничным вопросом. — Ничего, — глухо и твёрдо ответил младший, отворачиваясь к тёмному стеклу окна и громко всхлипывая. — Нет, так дело не пойдёт, тебе нужно хоть что-то поесть. Я закажу на свой вкус, — Дима даже не стал спорить, быстро нажал пару кнопок на экране телефона и резко нажал на газ, уводя машину прочь от этого проклятого места. Примерно через пятнадцать минут они уже парковались у дома чернокнижника. —————————— Прошло несколько дней. Олег уже почти привык к строгому, тёмному интерьеру квартиры Димы и к практически полному отсутствию здесь какой-либо потусторонней ауры, но оправиться от внезапной смерти брата он не мог до сих пор. Каждое воспоминание об их совместных счастливых моментах неизменно вызывало у него новые приступы безмолвных, горьких слёз. Он часами лежал на чужой кровати, завернувшись в плед, медленно потягивал из стакана крепкий коньяк и бесцельно, тупым взглядом смотрел в светящийся экран телевизора, по которому крутили какую-то нелепую, фальшиво-комичную передачу. Она казалась ему верхом кощунства. Саша теперь почти каждую ночь приходил к нему во снах. Он выглядел живым, тёплым и спокойным, раз за разом повторяя одну и ту же фразу: «В моей смерти нет ни капли твоей вины, маленький...» Но Олег и не думал его слушать. Для себя он уже всё решил: он виноват. Виноват в смерти Саши. Не уследил, не спас, не доглядел, вовремя не оказался рядом. Виноват во всём. Горячие слёзы снова беззвучно потекли по его впалым щекам, оставляя влажные следы на подушке. Дима снова тихо подходил к кровати, садился рядом и пытался успокоить, но его тёплые слова больше не помогали — отчаяние накрывало Олега с каждым разом всё сильнее и беспощаднее. Он чувствовал себя виноватым в гибели своего самого любимого человека, своего единственного мужа, своего названого брата. Саша ведь никогда бы не хотел, чтобы его драгоценный «маленький» изводил себя подобными мыслями. Не хотел, чтобы он нёс на себе это неподъёмное бремя выдуманной вины. И этот родной, бесконечно желанный голос вновь и вновь тихо, но настойчиво звучал в его измученной голове: «Маленький мой... пожалуйста, перестань винить себя. Твоей вины в этом кошмаре нет. Просто живи... ради меня» Этот призрачный шёпот — тихий, ласковый, до боли знакомый — прозвучал настолько реально, что Олег инстинктивно рванулся вперёд, сбрасывая с себя тяжёлое одеяло. Он дико огляделся по сторонам, широко распахнув заплаканные глаза и вглядываясь в полумрак чужой спальни. На мгновение ему показалось, что в колеблющихся тенях у окна действительно стоит высокий, до боли родной силуэт, протягивая к нему свои вечно прохладные руки. Но это был лишь обман зрения. Лишь жестокая, издевательская шутка его собственного, медленно сходящего с ума разума. В углу комнаты стояла лишь вешалка с его курткой, а по стенам лениво ползали голубоватые отблески от экрана работающего телевизора. На экране какая-то фальшиво улыбающаяся пара глупо шутила под закадровый смех, и этот весёлый шум казался Олегу самым страшным, самым кощунственным звуком во вселенной. Как этот мир вообще смел продолжать вертеться, смеяться и жить, когда его Саши больше не было на этой земле? Олег бессильно повалился обратно на подушки, утыкаясь лицом в сгиб локтя. Плечи младшего Шепса снова судорожно заходили ходуном, а из груди вырвался глухой, удушливый стон. Слёзы мгновенно пропитали хлопковую ткань рукава. Этот голос в его голове... Он ведь безумно хотел его слышать, молил о нём каждую секунду своего бодрствования. Но теперь этот шёпот превратился в изощрённую пытку. Слышать ласковое «маленький мой», но не иметь возможности коснуться в ответ, почувствовать ответные тёплые объятия или хотя бы поймать мимолётный взгляд синих глаз — это было сродни фантомным болям после ампутации конечности. Сашу буквально вырвали из его жизни с мясом, оставив на месте души одну сплошную, кровоточащую рану. Дверь спальни тихо, едва слышно приоткрылась. На пороге показался Дима Матвеев. В его руках был стакан с чистой водой, который он аккуратно поставил на прикроватную тумбочку, бесшумно забрав пустой, пахнущий дешёвым алкоголем бокал из-под коньяка. Чернокнижник выглядел измотанным — за эти дни он, кажется, спал ещё меньше, чем сам Олег, постоянно находясь в режиме повышенной эмпатической готовности, готовый в любую секунду перехватить очередной приступ своего друга. Дима тихо присел на край кровати, бережно положив руку на подёргивающееся плечо младшего. — Олеж... — негромко позвал он, и его голос прозвучал удивительно мягко, почти невесомо. — Пожалуйста, выпей хотя бы воды. Ты за эти дни не съел ни крошки, только коньяк глушишь. Твоя печень просто откажет, если ты продолжишь в том же духе. И я не думаю, что... Саша обрадовался бы, если бы я вернул тебя миру в виде полуживого призрака. Упоминание имени покойного брата подействовало на Олега как удар электрическим током. Он медленно повернул голову к Диме. Его лицо, исхудавшее и неестественно бледное, с огромными тёмными кругами под глазами, выглядело по-настоящему пугающе. Взгляд некогда весёлых глаз полностью потух, подёрнувшись пеленой бездонного отчаяния. — Да пусть злится, Дима... — сорванным, осипшим голосом прошептал Олег, судорожно сжимая в кулаке край одеяла. — Пусть кричит на меня. Пусть проклинает, бьёт, запирает в этой чёртовой квартире... Если бы он только был жив. Я бы отдал всё, понимаешь? Свои силы, свой дар, свою собственную жизнь по кусочкам раздал бы, лишь бы он снова дышал. Лишь бы я мог просто подойти и уткнуться ему в плечо, как раньше. Олег замолчал, задыхаясь от подступивших к горлу рыданий. В его памяти яркой, ослепительной вспышкой воскрес один из их тёплых, домашних вечеров — ещё там, в Самаре, задолго до этого кошмара. Саша тогда сидел на подоконнике, курил свою любимую ментоловую сигарету и смотрел на него с той самой, особенной, предназначенной только для Олега мягкой улыбкой. Он тогда протянул руку, ласково взъерошил тёмные волосы младшего и негромко произнёс: «Что бы ни случилось, мелкий, мы со всем справимся. Мы же Шепсы. Мы — сила». А теперь... какая, к чёрту, сила? Без Саши Олег чувствовал себя абсолютно беспомощным, сломленным ребёнком, у которого отобрали весь его мир. Дима молча слушал его, и его собственное сердце сжималось от невыносимой тоски. Будучи сильным медиумом, Матвеев отчётливо видел то, чего не мог заметить обычный человек. Вокруг Олега, тонкой серебристой дымкой, всё ещё клубилась остаточная, невероятно плотная энергия Александра. Словно дух старшего брата действительно незримо присутствовал в этой комнате, отчаянно пытаясь укутать своего «маленького» в тёплый, защитный кокон, уберечь от безумия и заглушить эту страшную боль. Но эта призрачная забота не могла заменить физического тепла. — Он любит тебя, Олег, — тихо, но твёрдо произнёс Дима, глядя на колышущееся серебристое марево за плечами друга. — И он прямо сейчас здесь, с тобой. Он безумно страдает от того, что видит, как ты методично убиваешь себя этой виной. Пожалуйста... ради его памяти, сделай хотя бы один вдох без слёз. Олег закрыл глаза, и новые горячие капли покатились по его вискам, теряясь в волосах. Он знал, что Дима прав. Знал, что должен быть сильным, что Саша бы разозлился... Но прямо сейчас эта правда казалась ему слишком тяжёлой, слишком неподъёмной ношей для одного человека, у которого только что отобрали его личное солнце.