Когда осядет пыль

Надоедливое солнце Нью-Йорка бесцеремонно ворвалось в гостиную, разрезая утренний полумрак острыми лучами. Дженна Ортега даже не поморщилась. Она уже не спала. Стояла у распахнутого окна, курила, жадно затягиваясь, и торопливо стряхивала пепел в пустоту. Она старалась делать это быстро — не дай бог ребёнок увидит. Тонкая струйка дыма таяла в прохладном воздухе, смешиваясь с шумом просыпающегося города. Потушив сигарету о подоконник, Дженна бесшумно закрыла окно. В ту же секунду из детской послышался частый, босой топот маленьких ножек. Дверь с лёгким скрипом распахнулась, и на пороге возникла сонная, взлохмаченная девочка. Огромные карие глаза — точь-в-точь как у самой Дженны — смотрели на мир с любопытством. Копна непослушных кудрявых волос обрамляла круглое личико, щедро усыпанное россыпью бледных веснушек. Эмили. Четыре года. Она была похожа на мать и внешностью, и характером, хоть Дженна и взяла малышку из детдома. Все тогда крутили пальцем у виска, мол: "как ты со своим бешеным графиком будешь успевать воспитывать ребёнка?" Они не понимали, что для Дженны тогда, два года назад, этот ребёнок оказался спасением. Эмили тем временем уже подбежала к Дженне, смешно перебирая ножками в длинной пижаме. Дженна легко подхватила её на руки, зарывшись носом в тёплые спутанные волосы. — Доброе утро, малышка. Эмили звонко зевнула, чмокнула маму в щёку влажными губами и тут же требовательно завозилась, настойчиво указывая вниз — требовала опустить её на пол. Следующие полчаса прошли в хаотичных, но уютных сборах в садик. Эмили, зазевавшись, чуть не разлила свой чай — кружка опасно наклонилась, но Дженна в последний момент успела подхватить её прямо в полёте. Когда стали одеваться, Дженна нашла пропавший носок дочери глубоко под диваном и в шутку дала ей легкий, едва ощутимый подзатыльник. Эмили залилась смехом. Наконец, обе уже стояли в коридоре. Дженна, опустившись на корточки и ловко орудуя шнурками, завязывала на кроссовках дочери аккуратные бантики. Эмили вдруг огорошила её вопросом, произнесённым с той особенной, серьёзной интонацией, какая бывает только у маленьких детей: — Мам, ты же помнишь, что к нам сегодня после садика придут моя подруга и её мама? В пять, — девочка сосредоточенно оттопырила пять пальцев на пухленькой ладошке. Дженна напряглась, медленно выпрямляясь. Забыла. Совершенно вылетело из головы. Замоталась. Внутри кольнуло неприятное чувство вины, но подавать виду было нельзя. Она мгновенно нацепила на лицо тёплую улыбку, включив все свои актёрские способности до упора: — Конечно, помню. Подругу зовут... Джен... Дженна. — Дженнифер! — поправила маленькая, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Дженнифер, — покорно согласилась Дженна. — А её маму? Малышка на секунду задумалась, сдвинув бровки к переносице, а затем уверенно выпалила: — Наверное, мама. — Ну, пусть будет мама, — кивнула Дженна, сдерживая смех. Они вышли на улицу и двинулись в сторону садика. Эмили то и дело отпускала руку матери и уносилась вперёд, заворожённая скачущими по тратуару голубями, а Дженна догоняла её, ловя за капюшон лёгкой ветровки. В то же время, в пятнадцати кварталах от дома Ортеги, Эмма Майерс делала утреннюю зарядку в наушниках. Если для Ортеги способом забыться было курение — горький дым, обжигающий горло, — то Майерс выбрала спорт: изнурительный бег по утрам и скручивания до жжения в мышцах, после которых мысли становились стерильно чистыми. Эмма как раз доделывала последний подход на пресс, когда в гостиную вихрем прибежала босая девочка. Дженнифер. Четыре года. Шатенка, с мягкими волнами волос и острыми плечиками, похожая на мать. Только вот глаза... совсем другие. Чужие. Тёмно-карие, почти чёрные, с затаённой в глубине искрой, как у того, кто когда-то оставил ей лишь боль и воспоминания. Бен, её бывший парень, исчез пять лет назад, едва узнав о беременности, бросив на прощание, что не готов к детям. Эмма осталась одна. С будущим ребёнком под сердцем, разбитым вдребезги, и ощущением вселенской пустоты. Каст «Уэнздей»,они тогда её вытащили, окружили заботой, не дав захлебнуться. Хантер грозился «набить этому пидору бошку» (иронично) и «ещё оторвать кое-что пониже». Дженна, кстати, не знала о ребёнке. Они с Эммой виделись последний раз четыре года назад. Дженна тогда мельком глянула на уже округлившийся живот, но не придала значения. Да и разве до того было? Сердце Эммы было разбито вовсе не Беном — Бена она никогда не любила. Её сердце было разбито одной брюнеткой. Когда-то самым родным человеком на свете. Той, в честь которой Эмма назвала свою дочь. Тогда, в роддоме, впервые взглянув в крошечное сморщенное личико, она сразу определилась с именем. Вот только Дженна никому сердца не разбивала, и Эмма это прекрасно понимала. Это она сама, тогда, шесть лет назад, послушав Бена, струсила и перестала общаться с Дженной. И Эмма сейчас, в свои тридцать, винила во всем только себя. Ну а чего же винить «мы же просто друзья», — раньше она убеждала себя в этом очень часто. Но теперь нет. Хоть в тридцать лет у неё и появилась мудрость, и Майерс наконец поняла. Они никогда не были просто друзьями. Никогда. Эмма вынырнула из своих горьких мыслей. Ритмичная музыка в наушниках явно не помогала. Дженнифер уже стояла перед ней, растрёпанная, с опухшими после сна веками и капризно вздёрнутым подбородком. — Ма-ам! Мы в садик опоздаем! — её голосок звенел, как колокольчик. Эмма улыбнулась, стащила наушники на шею и вытерла пот со лба пушистым полотенцем. — А нам сегодня, между прочим, идти к моей подруге в гости, — деловито продолжала Дженнифер, пока мать промокала её щёки от остатков сна. — Она говорила, у неё больша-ая квартира. И у неё мама тоже вроде актриса. Она... играла мрачную какую-то... эту... страшную такую... Эмма лишь улыбнулась краешком губ и не придала этому определению никакого значения. Эмма и Дженнифер прошли на кухню, наполненную ароматом свежего кофе. В то же самое время Дженна и Эмили уже топали в садик, держась за руки. И ни Эмма, ни Дженна, не знали, что буквально через несколько часов столкнутся лицом к лицу. Обе думали, что всё закончилось тогда, так и не начавшись толком. Обе ошибались.