За кулисами вражды

Сугуру

Я вышел из зала быстрым шагом, не оглядываясь. Потому что знал: если я оглянусь, если увижу его лицо ещё раз, я сломаюсь. А я не могу себе этого позволить. Не сейчас. Не после всего, что было. Коридор был пустым, но я всё равно слышал эхо собственных шагов, отдающееся в висках глухим пульсирующим стуком. Свет люминесцентных ламп казался слишком ярким, резал глаза, и я прищурился, пытаясь сосредоточиться на двери в конце коридора. Выход. Мне просто нужно дойти до выхода. Руки дрожали. Я сунул их в карманы брюк, сжал в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала. Боль была реальной. В отличие от всего остального. Сатору. Его лицо. Его глаза. Его улыбка. Этот чёртов запах его парфюма — цитрус и бергамот, который я помнил так отчётливо, будто мы расстались вчера, а не три года назад. Он сидел рядом со мной, всего в полуметре, и я чувствовал тепло его тела. Я чувствовал, как каждый раз, когда он смеялся, воздух вокруг нас вибрировал. Я чувствовал его взгляд, даже когда не смотрел в его сторону. Он смотрел на меня. Всю пресс-конференцию. Я знал это. Я не поднимал глаз, потому что боялся, что если встречусь с ним взглядом, то не смогу сдержать себя. Я слышал его голос. Он был таким же, как раньше — звонкий, уверенный, чуть насмешливый. Он шутил с журналистами, улыбался камерам, рассказывал истории о съёмках. Он был идеальным. Он всегда был идеальным. Даже когда мы встречались, он умел включать этот режим — Сатору Годжо, звезда, любимец публики, человек, у которого нет слабостей. Только я знал, что это маска. Только я знал, что под ней скрывается тот самый мальчишка, который боялся быть недостаточно хорошим. Раньше я был единственным, кто видел его настоящим. Теперь я был просто «Гето». Я остановился посреди коридора, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Дыхание сбивалось, в груди неприятно сжималось. Я провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться, но ничего не помогало. Перед глазами всё ещё стояло его лицо. Те же яркие голубые глаза, тот же изгиб губ. Только сейчас они смотрели на меня как на чужого. «Мы профессионалы. Всегда ими были». Я сказал это. Я сам это сказал. Эти слова вырвались из моего рта, как защитная реакция, как стена, которую я возвёл между нами. И я видел, как он вздрогнул, когда я произнёс это. Как его улыбка на долю секунды дрогнула. Он надеялся на что-то другое. Он ждал, что я назову его по имени. Но я не мог. Если бы я сказал «Сатору», я бы признал, что всё ещё помню. Что всё ещё чувствую. Что ничего не изменилось. А это было бы смертельно. Я сжал зубы, открыл глаза и посмотрел в потолок. Белый, стерильный, безликий. Я ненавидел этот коридор. Я ненавидел этот день. Я ненавидел себя за то, что позволил этому случиться. Три года. Три года я строил новую жизнь. Я работал, я снимался в фильмах, я давал интервью, я встречался с другими людьми. Я убеждал себя, что прошлое осталось в прошлом. Что я больше не тот человек, который стоял на коленях перед Сатору и умолял его выбирать между карьерой и мной. Я помню ту ночь. Каждую секунду. Каждое слово. «Сугуру, я не могу. Ты не понимаешь. Это мой шанс. Мой единственный шанс. Если я скажу правду, всё рухнет. Моя карьера, моя репутация, всё. Я не могу быть с тобой открыто». «Я не прошу тебя быть открытым. Я прошу тебя быть честным со мной. Я прошу тебя не врать мне, что я для тебя пустое место. Ты сказал, что любишь меня. Ты сказал, что я единственный, кто понимает тебя. Но ты боишься показать меня миру. Ты боишься, что твои фанаты узнают, что у тебя есть парень. Ты боишься меня». «Я не боюсь тебя! Я боюсь потерять всё, что я построил!» «А я? Я ничего для тебя не значу?» Тогда он молчал. Он просто смотрел на меня своими яркими глазами, и в них было столько боли, что я почти сдался. Почти. Но я уже устал быть тайной. Я устал прятаться в тени его славы. Я устал слышать, как он называет меня «другом» перед журналистами, когда всего за час до этого он шептал мне на ухо, что любит меня. Я ушёл. Я взял чемодан, вышел из его квартиры и не обернулся. И теперь я стоял в пустом коридоре, спустя три года, и понимал, что та ночь никуда не ушла. Она всё ещё была здесь. В каждом взгляде, в каждом слове, в каждом движении. «Удачи на съёмках, Годжо». Я сказал это. Я пожелал ему удачи, как будто он был просто коллегой. Как будто мы не целовались на крыше его старой квартиры под дождём. Как будто я не держал его за руку, когда он плакал от усталости и страха. Я ненавидел себя за это. Но я не мог иначе. Потому что если бы я сказал ему правду — что я всё ещё люблю его, что я думаю о нём каждую ночь, что я искал его лицо в каждом человеке, с которым встречался, — я бы уничтожил себя. Я бы снова стал тем слабым, зависимым мальчишкой, который позволял ему определять мою жизнь. Я выпрямился. Взял себя в руки. Мне нужно было уйти. Мне нужно было вернуться домой, принять холодный душ и притвориться, что сегодняшний день ничего не значил. Я сделал шаг вперёд, но замер. Я услышал шаги. Кто-то шёл по коридору. Быстрые, уверенные, чуть нервные. Я знал эти шаги. Я узнал бы их из тысячи. Сатору. Я замер на месте, чувствуя, как сердце пропускает удар. Я не был готов снова видеть его. Не сейчас. Не так скоро. Он вышел из-за угла и остановился, увидев меня. На его лице застыло выражение удивления, смешанное с чем-то ещё. Чем-то, что я не мог прочитать. — Ты ещё здесь, — сказал он. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. Он смотрел на меня в упор, и я не мог отвести взгляд. — Я ухожу, — ответил я сухо, делая шаг в сторону, чтобы обойти его. Он не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел. И в его взгляде я снова увидел того Сатору, которого знал раньше. Не звезду. Не актёра. А человека, который смотрел на меня так, будто я был чем-то большим, чем просто коллега. — Сугуру, — сказал он вдруг. Тихо. Почти шёпотом. Как будто пробовал это имя на вкус впервые за три года. Я вздрогнул. Это имя, произнесённое его голосом, прозвучало как пощёчина. Как напоминание о том, кем мы когда-то были. Я остановился. Я не мог не остановиться. — Что? — спросил я, не оборачиваясь. — Ты выглядишь... — он замолчал, подбирая слова. — Уставшим. Я усмехнулся. Горько. Сухо. — Тебя это волнует? В ответ тишина. Такая громкая, что я слышал, как бьётся моё сердце. — Нет, — сказал он наконец. Но в его голосе слышалась ложь. Он никогда не умел врать мне. — Я просто заметил. Я развернулся. Я не должен был этого делать. Я должен был уйти, не оглядываясь. Но я не смог. Я посмотрел на него — на его растрёпанные волосы, на его яркие глаза, на его губы, которые когда-то целовали меня так нежно, что у меня перехватывало дыхание. — Сатору, — сказал я. Его имя слетело с моих губ так естественно, будто я произносил его каждый день. — Не делай вид, что тебе не всё равно. Ты всегда был ужасным актёром, когда дело касалось меня. Его глаза расширились. На секунду. Всего на секунду. А потом он снова улыбнулся — той самой ослепительной улыбкой, которая сводила с ума миллионы людей. — Ты прав, — сказал он. — Мне не всё равно. Но тебе-то какое дело? Я сжал кулаки. — Мне нет дела. Я просто хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я что-то должен тебе. — А как я смотрю? — Его голос стал тихим. Опасным. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. — Как я смотрю на тебя, Сугуру? Скажи мне. Я отступил. Инстинктивно. На шаг назад. Потом ещё на один. Пока моя спина не упёрлась в стену. — Не подходи ко мне, — сказал я. Мой голос дрогнул, и я ненавидел себя за это. Он остановился. Он смотрел на меня сверху вниз — я забыл, как он высок. Как он может нависать надо мной, заставляя чувствовать себя маленьким и беззащитным. — Почему? — спросил он. — Ты боишься меня? — Я не боюсь тебя, — ответил я. — Я боюсь того, что я чувствую, когда ты рядом. И ты знаешь это. Ты всегда знал это. Он замер. На его лице исчезла улыбка. Впервые за весь день он выглядел так, будто маска упала. Он выглядел растерянным. Уязвимым. — Тогда почему ты ушёл? — спросил он тихо. Так тихо, что я едва расслышал. — Почему ты просто исчез? Ты не объяснил ничего. Ты не дал мне шанса. Я закрыл глаза. Я не хотел видеть его лицо, когда скажу это. — Потому что ты выбрал карьеру, — сказал я. — Ты выбрал славу. Ты выбрал всё, кроме меня. А я... я не мог быть вторым. Я не мог быть твоим секретом. Я не мог жить в тени. — Но я любил тебя. — Его голос дрогнул. Я никогда не слышал, чтобы он так говорил. Так... сломленно. — Я любил тебя больше всего на свете. — Тогда почему ты не боролся за меня? — Я открыл глаза и посмотрел на него. Прямо в глаза. — Почему ты просто позволил мне уйти? Он не ответил. Он просто смотрел на меня. И в его глазах я увидел ответ. Он не знал. Он просто не знал, как бороться. Он был слишком напуган, слишком неуверен. Он боялся, что если выберет меня, то потеряет себя. Я понял это слишком поздно. Я медленно выдохнул и посмотрел в сторону. На свет ламп, на дверь в конце коридора. — Мне пора, — сказал я. Я выпрямился, оттолкнулся от стены и пошёл к выходу. Я шёл медленно. Равномерно. Я не оглядывался. Но я слышал его голос за спиной — тихий, почти неслышный. — Я всё ещё люблю тебя, Сугуру. Я остановился. На мгновение. Сердце забилось так сильно, что казалось, оно вырвется из груди. Я хотел обернуться. Я хотел подбежать к нему, обнять его, поцеловать. Я хотел всё забыть и начать сначала. Но вместо этого я сделал шаг. Потом ещё один. И ещё. Я не обернулся. Я не мог. Потому что если бы я обернулся, я бы пропал. И когда я вышел на улицу, прохладный вечерний воздух ударил в лицо, я прислонился к стене здания и закрыл глаза. Я дрожал. Всё моё тело дрожало. В ушах всё ещё звучал его голос. «Я всё ещё люблю тебя, Сугуру». Я сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. И я сказал себе то, что говорил три года подряд: — Ты не имеешь права чувствовать это. Ты не имеешь права любить его. Но моё сердце не слушалось. Оно никогда не слушалось.