Осколки нашей души.

He hit me and it felt like a kiss

I can hear violins, violins

Give me all of that ultraviolence

He used to call me poison

Cause I was poison ivy

I could have died right there

Cause Jim was right beside me

Jim raised me up

He hurt me

But it felt like true love

Jim taught me that

Loving him was never enough

«Lana Del Rey — Ultraviolence» Холодный рассветный свет медленно, неохотно проникал сквозь полузакрытые жалюзи на кухне, разрезая полумрак на блеклые серые полосы. Часы на стене монотонно тикали, и этот звук казался оглушительным в гробовой тишине пустой квартиры.  Осаму сидела на подоконнике, подтянув колени к груди и обхватив их тонкими, бледными руками, покрытыми бесконечными слоями белых бинтов. На плечах висела его старая, растянутая домашняя футболка, которая пахла им — одеколоном, сигаретным дымом и едва уловимым мускусным запахом тела. Она не спала всю ночь. На столе остывала уже третья по счету чашка крепкого черного кофе, к которой она даже не прикоснулась.  Их любовь была тяжелой, уродливой и изматывающей. Это была болезнь, которой они оба заразились добровольно и от которой ни один не хотел лечиться. Они калечили друг друга словами, ранили молчанием, а потом сгорали от страсти и раскаяния в одной постели, чтобы на следующий день начать всё сначала. По-другому они просто не умели. Осаму знала, что за пределами этой душной, токсичной связи она — никто. Без него её мир превращался в серую, безразличную пустоту, из которой ей так часто хотелось шагнуть с крыши. Чюя был её единственным якорем, её единственным доказательством того, что она всё еще жива. И в то же время она сама медленно разрушала его. В последнее время всё стало еще хуже. Они ссорились постоянно, буквально из-за любого пустяка: не так брошенный взгляд, не вовремя сказанная шутка, немытая чашка в раковине. Осаму изводила его своими язвительными упреками и холодным безразличием, маскируя за этим собственную панику и страх его потерять. А Чуя... Чуя просто устал. Он не выдерживал этой вечной психологической войны дома.  Он начал пропадать. Сначала просто задерживался на работе, потом стал уходить в бары. Всё чаще и чаще он возвращался домой под утро, пропитанный запахом дешевого алкоголя и чужого табака. Он сбегал от неё, от её голоса, от этих вечных разборок, лишь бы не слышать очередную порцию яда в свой адрес. И эта ночь не стала исключением. Вдруг в прихожей раздался тихий, но такой отчетливый шорох. Осаму вздрогнула, напрягаясь всем телом. Ключ в замочной скважине повернулся со второй попытки, замок со скрипом поддался, и послышался тяжелый вздох.  Осаму медленно спустила ноги с подоконника. Сердце забилось где-то в горле, отдавая глухой болью в висках. Она бесшумно скользнула в коридор. Входная дверь была приоткрыта, опираясь на неё плечом, стоял Чуя. И выглядел он, мягко говоря, ужасно. Обычно Накахара, даже если выпивал лишнего, сохранял лицо. Он был гордым мафиози, который следил за своим внешним видом, чтобы завтра в штабе никто не посмел косо на него посмотреть. Но сегодня... сегодня ситуация была критической.  Его шляпа куда-то делась, ярко-рыжие волосы были растрепаны и дикими вихрами торчали в разные стороны. Дорогое черное пальто было расстегнуто, воротник рубашки смят, а галстук-лента и вовсе болтался где-то сбоку. Чуя тяжело дышал, его веки были полуприкрыты, а взгляд голубых глаз — мутным и совершенно несконцентрированным. Он был пьян в хлам, едва держался на ногах, покачиваясь даже у стены.  Но хуже всего было то, что он держал в руке. Полупустая бутылка какого-то дешевого, крепкого виски, зажатая в его пальцах, опасно покачивалась. Осаму замерла у стены, скрестив руки на груди. Внутри неё поднялась волна удушливой смеси злости, обиды и глухой, ноющей боли. Ей безумно не нравилось то, что она видела. Чуя пил дорогое вино, смакуя его, а этот дешевый алкоголь прямо из горла... Это было саморазрушение. Он словно кричал ей в лицо: "Посмотри, до чего ты меня доводила". Она сделала шаг вперед, ее голос прозвучал тихо, но в этой тишине он резал, как лезвие: — Опять? — голос Осаму прозвучал хрипло, почти шепотом. Она поднялась, опираясь на стол, и ее глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас были широко распахнуты, полные какой-то болезненной мольбы. Чуя замер, поднял на неё мутный, расфокусированный взгляд. Он тяжело дышал, и в этом дыхании, перебиваемом икотой, слышалась такая усталость, что Осаму стало не по себе. Он попытался сделать шаг к столу, но бутылка в его руке опасно качнулась. - Закрой... рот, Дазай, - пробормотал он, спотыкаясь на собственном имени. Его голос был низким, прокуренным и совершенно чужим. - Не начинай. Только не сейчас. Осаму сделала шаг навстречу, ее сердце колотилось в горле. Она видела, как он дрожит, как сжимает пальцы на стекле так сильно, что костяшки побелели. В эту минуту она поняла: он не просто пил. Он пытался убить в себе то, что связывало их, и эта бутылка в его руке была её главным врагом. — Твою мать, Накахара! Сколько это будет продолжаться? Собрался долго от меня убегать, ты блять снова напился и хуже! Зачем ты это делаешь, я просила тебя, я вообще, что то значу?  — Ты у нас самая умная?! Пока с ума схожу, ебешь мне мозги, крутишься своим задом перед всей мафией, думаешь я не вижу? Получаешь удовольствие от этих нищих взглядов, а надо мной просто нравится издеваться сука?! Шлюха неблагодарная! Шляешься где попало, строишь из себя саму невинность, а самой бы лечь под кого то, да вытрахать хорошенько! Заткнись, слышишь стерва, заебала!  Слова сыпались одно за другим, без пауз, с таким ядом, что у неё в груди всё покатилось вниз. Он обвинял её в том, чего она не делала, говорил про ревность — это было отдельной, темной страницей их отношений, но сейчас она развернулась во весь рост и жгла всё вокруг. — Что ты несешь?! Я ждала тебя всю ночь здесь одна! Просто перестань и прийди уже в себя! Мне кроме тебя никто больше и даром не нужен! Я не хочу ничего терять! Осаму сделала ещё шаг, пыталась чуть громче, но ровно, говорить с ним, будто разговаривают двое уставших людей, а не две разбитые души. Она стояла неподвижно, словно кто-то выключил свет. Сердце колотилось, в ушах звенело. Словно холодный ветер пробежал по её коже, а в голове было пусто — только эти слова, как удары. Она пыталась отвечать, пыталась объяснить, но каждый её звук тонул в потоке оскорблений. В глазах Чуи не было прежней решительности, был только какой-то звериный, зверский блеск. Её руки поколотило от желания кричать, плакать, убежать — всё одновременно. И потом он сделал то, чего она не ожидала. Это случилось внезапно — как удар молнии. Он подошёл ближе, и в одной из его реплик, наполненной ненавистью и отчаянием, рука его взмыла. Пощечина была резкой, тупой. Она услышала сухой хлопок, почувствовала, как лицо понастоящему горит от боли. Головокружение. Стена встретила её уже через секунду: она ударилась о кафель, по спине прошла ледяная дрожь, и ноги подкосились. Осаму осела на пол, опёрлась спиной о холод и медленно опустила голову. Всё внутри сжалось, словно отпускали струну. Было тихо. На кухне висел запах алкоголя и старого кофе, часы продолжали тихо тикать, и в этой тишине она пыталась понять, что только что произошло. Они дрались раньше — да, часто. Но это всегда было каким-то нелепым, почти детским: кулаки, подзатыльники, сцены, которые заканчивались смехом или взаимными извинениями. Никогда Чуя не поднимал на неё руки. Никогда не было такого — плевка боли, такого ощущения предательства и страха. Она лежала на полу и смотрела в сторону, где он стоял, не зная, что сейчас будет дальше. Но на этом всё не закончилось. Безумие, подогретое алкоголем, окончательно выжгло в Чуе остатки здравого смысла. На мгновение в прихожей повисла страшная, тяжелая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым, сиплым дыханием.  Осаму сидела на полу, прижимая руку к горящей щеке, и сквозь пелену слез смотрела на него. Она надеялась, что этот удар вернет его в реальность, но ошиблась. В глазах Чуи не было ни капли сожаления — только дикая, слепая ярость. Он сделал шаг вперед. Грубо, безжалостно он вцепился пальцами в её каштановые волосы на затылке и с силой дернул вверх, заставляя запрокинуть голову. Осаму вскрикнула от резкой боли, её пальцы инстинктивно вцепились в его запястье, пытаясь ослабить хватку, но он был сильнее. В следующую секунду Чюя замахнулся бутылкой, которую всё еще сжимал в другой руке. Тяжелое стекло с глухим, страшным звоном врезалось ей прямо в голову.  Бутылка разлетелась на сотни мелких, острых осколков, которые с сухим шорохом посыпались на пол. Осаму охватила мгновенная, парализующая темнота. Голова словно взорвалась изнутри, в ушах поднялся невыносимый, тонкий звон. Она не удержалась и рухнула лицом вниз, прямо на разбросанное по полу стекло. По виску, смешиваясь с остатками дешевого алкоголя, потекла теплая, густая струйка крови.  Она почти ничего не видела, перед глазами всё плыло, двоилось и кружилось. Голова казалась невероятно тяжелой, будто налитой свинцом. Единственное, что она понимала — нужно уйти. Спастись. Отползти как можно дальше. Превозмогая жуткую тошноту, Осаму попыталась переставить руки, чтобы оттолкнуться от пола. Но ладони сразу же наткнулись на острые грани разбитого стекла. Осколки глубоко вонзались в кожу, разрезая ладони и пальцы, но в состоянии шока она почти не чувствовала этой боли — только тупое, горячее жжение. Она царапала пол, оставляя за собой грязные, кровавые полосы, но продвинулась едва ли на полметра. Силы стремительно покидали её. Чуя стоял над ней, тяжело дыша. Он всё еще не соображал, что делает. Алкогольный туман полностью отключил его человечность, оставив только агрессию и глухую обиду. Ему казалось, что она всё еще издевается над ним, даже лежа на полу. Наклонившись, он грубо ухватился пальцами за её плечо и с силой рванул на себя, разворачивая к себе лицом, чтобы продолжить. Но Осаму в этот момент действовала на одних инстинктах самосохранения. В её изрезанной, окровавленной ладони был зажат крупный, острый осколок бутылочного горлышка — она схватила его, пока пыталась ползти. И когда Чуя резко дернул её плечо, её рука с зажатым стеклом в слепой панике метнулась вперед. Раздался тихий, влажный звук. Острый край стекла глубоко вошел ему в тело — чуть ниже правого плеча, ближе к груди. К счастью, это было не смертельно и не задело крупных артерий, но рана вышла глубокой. Физическая боль — острая, холодная и мгновенная — подействовала как ледяной душ. Она с силой ударила по нервной системе Чуи, пробивая даже самую тяжелую алкогольную броню.  В ту же секунду муть в его глазах начала стремительно рассеиваться. Дыхание перехватило, он судорожно глотнул ртом воздух. Чуя опустил взгляд вниз, и картинка перед ним наконец обрела четкость. Он увидел Осаму.  Она лежала на полу, вся испачканная в крови и осколках. Из раны на её голове хлестала кровь, пропитывая волосы и воротник его старой футболки. Но страшнее всего было её лицо. На нем не осталось и следа привычной насмешливости или высокомерия. На лице Осаму, которая всегда смотрела на смерть с улыбкой, застыл дикий, первобытный, животный ужас. Она мелко дрожала и смотрела на него снизу вверх огромными, полными слез глазами, в которых читался только один вопрос: «Ты правда убьешь меня?» Его собственная рана на плече жгла, из нее медленно сочилась кровь, пачкая рубашку, но Чуя этого уже не чувствовал. Осознание того, что он натворил, обрушилось на него многотонной плитой. Ему стало нечем дышать. Силы мгновенно покинули его тело. Ноги подкосились, и Чуя тяжело рухнул прямо на пол, рядом с ней. Он упал спиной на осколки, но даже не поморщился.  Он просто лежал на полу среди битого стекла, собственной и её крови, и неподвижно смотрел в потолок пустыми, остекленевшими глазами. Внутри него образовалась мертвая, звенящая пустота.

***

Минуты тянулись бесконечно долго, превращаясь в густой, липкий туман. В комнате стало совсем светло — рассвет окончательно вступил в свои права, обнажая весь ужас произошедшего. Пылинки медленно танцевали в полосах серого света, а на полу, среди блестящих осколков и разлитого виски, лежали двое. Они лежали почти плечом к плечу, два изломанных человека, чьи судьбы сплелись в один тугой, болезненный узел.  Чуя смотрел в потолок, не мигая. Его дыхание постепенно выравнивалось, становясь тяжелым и хриплым. Боль в плече пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о том, что он только что перешел черту. Он чувствовал, как под спиной впиваются в кожу мелкие крошки стекла, но это было ничто по сравнению с тем свинцовым чувством, которое разливалось у него в груди. Он не знал, что сказать. Любое слово сейчас казалось неуместным, жалким и слишком легким для той тяжести, что осела в этой комнате.  Стоило ли просить прощения? Разве можно извиниться за то, что ты едва не убил человека, которого любишь больше жизни? В их мире слова «прости» давно потеряли свой истинный смысл, превратившись в пустой звук. Рядом с ним Осаму тоже смотрела вверх. Её взгляд был прикован к трещине на потолке. Кровь на её виске уже начала подсыхать, стягивая кожу, а изрезанные ладони мелко дрожали. Она чувствовала холод пола и жар, исходящий от тела Чуи. Несмотря на всё, что произошло пять минут назад, она не пыталась встать и убежать. Она не звала на помощь.  В этом и заключалась их «больная» любовь. Любой другой на её месте уже вызвал бы полицию или, как минимум, исчез бы из жизни этого человека навсегда. Но Осаму знала: она — его отражение. Она сама столько раз доводила его до безумия своими играми, своим холодом и манипуляциями. Они были как два химических элемента, которые при соприкосновении неизбежно вызывают взрыв, но друг без друга просто теряют свои свойства. Их любовь была похожа на открытую рану, которую они не давали затянуть, постоянно ковыряя её пальцами. Это было неправильно, страшно, это разрушало их обоих, превращая их жизни в руины. Но в этой тишине, на залитом кровью полу, они чувствовали странное, пугающее единство. Их кровь — его из плеча и её из разбитой головы — медленно стекала в одну лужицу на кафеле, перемешиваясь и становясь неразличимой.  Чуя медленно перевел взгляд в сторону. Он видел её бледный профиль, спутанные волосы и то, как тяжело вздымается её грудь под его футболкой. Ему хотелось протянуть руку, коснуться её, убедиться, что она дышит, но пальцы словно налились камнем. Он боялся, что если он тронет её, она рассыплется на такие же мелкие осколки, как та бутылка. Он ненавидел себя. Ненавидел этот алкоголь, эту квартиру, эту слабость, которая заставляла его возвращаться сюда снова и снова. Но больше всего он боялся, что если он сейчас встанет и уйдет, она просто перестанет существовать. Осаму первой нарушила тишину, хотя это не было словом. Она издала тихий, едва слышный всхлип, который больше походил на надломленный выдох. Она не плакала — у неё не осталось на это сил. Она просто признавала их общее поражение.  Они любили друг друга. Сильно. До одури. Но они были двумя катастрофами, которые не могли не столкнуться. И сейчас, лежа среди обломков своей жизни, они оба понимали: завтра они, скорее всего, снова будут кричать или делать вид, что ничего не произошло, заматывая новые раны старыми бинтами. Потому что по-другому они просто не умели выживать. Осаму прикрыла глаза. Воздух на кухне казался слишком тяжелым, а молчание Чуи — почти физически осязаемым. Оно давило на грудь, мешая дышать. Ей нужно было что-то сделать, как-то разрушить этот удушающий кокон из вины, страха и крови. Если бы они продолжили молчать, это окончательно похоронило бы их обоих под обломками этой ночи.  И Осаму сделала то, что всегда умела лучше всего — она решила превратить трагедию в фарс. Её пересохшие, искусанные губы дрогнули. Она сделала глубокий, хриплый вдох, от которого в разбитом виске снова вспыхнула резкая боль, и тихо, почти обыденно произнесла: — Черт... сигареты кончились. Голос её прозвучал слабо, с глуховатой хрипотой, но в гробовой тишине квартиры эти слова отчетливо разнеслись по углам.  Чуя замер. Его тело на секунду оцепенело, а взгляд, устремленный в потолок, остекленел еще сильнее. Он не поверил собственным ушам. Медленно, преодолевая дикое сопротивление в затекшей шее, он повернул голову в её сторону.  Он смотрел на неё и просто не мог осознать услышанное. Перед ним лежала его любимая девушка, которую он только что избил. Из её головы текла кровь, пачкая пол, её ладони были изрезаны стеклом, лицо бледное, как у покойника. Они оба лежали в луже дешевого пойла и собственной крови, не в силах даже подняться на ноги от боли и истощения. Ситуация была хуже некуда, их жизнь буквально летела в ад.  И в этот самый момент Осаму жалеет о том, что у неё кончилось курево.  Это было настолько нелепо, глупо и абсурдно, что в голове Чуи что-то окончательно перемкнуло. На секунду ему показалось, что он сошел с ума. Она действительно была больной. На всю голову, неизлечимо больной и сумасшедшей. Нормальный человек сейчас плакал бы, кричал, умолял о пощаде или проклинал его. Но Осаму... Осаму беспокоилась о никотине.  И вдруг Чуя почувствовал, как глубоко в груди, расталкивая тяжелую плиту вины, поднимается что-то еще. Сначала из его горла вырвался странный, прерывистый звук — что-то среднее между судорожным вздохом и кашлем. Он попытался сдержать это, но не смог. Чуя рассмеялся.  Это был тихий, хриплый, а затем всё более громкий и истеричный смех. Он смеялся, глядя на её бледный профиль, и этот смех отдавался острой, режущей болью в раненом плече, но он не мог остановиться. Он хохотал над всей этой ситуацией, над их жалкой, уродливой жизнью, над своей собственной беспомощностью и над тем, насколько же сильно они заслужили друг друга.  Его смех эхом разносился по пустой кухне, смешиваясь с шумом просыпающегося за окном города. Это был смех двух сумасшедших, которые только что уничтожили друг друга, но всё равно остались лежать рядом. Осаму лежала и смотрела на Чую, не понимая, что происходит. В её голове как будто включили фоновый шум — слова, боль, кровь — но смысл утрачивался. Он смеётся. Он смеётся над ними после того, как почти убил её. Это было так нелепо, что сначала она подумала, что это какой-то бредный сон. Её глаза сузились, брови чуть приподнялись — смехом обычно отвечали на шутки, а не на разбитую голову и разорванные ладони. Она хотела рассердиться, закричать, ударить его в ответ — и сама удивлялась, как легко мысли путаются в горе и в шоке. Вместо этого из её груди вырвался тихий, недоумённый вздох. Она попыталась улыбнуться — получилось криво и глупо, словно кукла, у которой сломан механизм улыбки. Это было скорее признание абсурда, чем шутка. Чуя всё ещё хрипло смеялся, но смех постепенно терял силу, превращаясь в какой-то хрип и рыдание. Он закрыл лицо рукой, потом опустил её, и глаза наполнились слезами. Казалось, что внутри него разорвалось что-то, что не выдерживало такого противоречия: любовь и ярость, вина и оглушающая пустота. Он посмотрел на Осаму так, будто впервые видел её по-настоящему — бледную, потрепанную, но живую. Осаму сделала попытку повернуться и посмотреть на ожог на его плече, но это оказалось тяжело. Каждое движение давалось болью. Её пальцы, порезанные стеклом, неловко дернулись в попытке дотронуться до его кожи, проверить рану. Она не собиралась заниматься этим по-существу — скорее действовала инстинктом: там, где он, надо быть рядом. Он был её якорем, хоть и ржавым. Она хрипло произнесла, будто это было важно: — Ты... что ты делаешь? Её голос дрожал. В ответ Чуя будто бы потерялся в себе. Он прошептал одно слово, которое тянуло за собой весь мир: — Прости. Это было почти невнятно, но в нём было столько боли, что Осаму почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Весь тот холод, который он так часто на неё вываливал, в этот миг сломался. Он не оправдывался, не искал причин — просто назвал то, что мог назвать. Она посмотрела на него дольше, чем стоило. Потом тихо, по-детски и немного зло, промычала: — И где мои сигареты теперь? Это было почти попыткой вернуть разговор в привычную плоскость — шутка, которой они спасали себя от тяжести. Она слышала, как её голос тактично смешон в этой ситуации, но сама улыбка расползлась по лицу на долю секунды. Чуя ответил уже не смехом, а тихим, слезливым смешком, и оба на секунду не могли сдержаться — смех и плач смешались в горькой кривой. Затем они оба замолчали. В кухне стало ещё тише, и только стук их сердец и тихое дыхание рвали молчание. Осаму, с трудом приподнявшись на локте, протянула к нему разрезанную, пачкающуюся ладонь. Чуя, который ещё минуту назад лежал как камень, глухо вздохнул и, собрав последние силы, положил свою руку поверх её. Пальцы дрожали. Они не знали, что будут делать дальше: идти в больницу, вызвать кого-то, или попытаться залатать всё старой лентой привычек. Но в этот момент, когда их пальцы переплелись в луже рядом с осколками, было тепло — крошечное, хрупкое, как окурок на асфальте. И этого было достаточно, чтобы они оба на мгновение забыли об ужасе. Они оба на секунду посмотрели друг на друга — и словно щелкнул переключатель. Валяться в лужице крови и стекла было нельзя. Это было не про них, не сейчас. Чуя первым дернул плечом, будто оттолкался от дна. Его рана горела, но в голове больше не было тумана — алкоголь отступил, оставив тяжёлое, ясное сознание вины и ответственности. Он понял: надо действовать. Быстро. Осаму дышала неровно, глаза полуприкрыты, но она ещё держалась. Он потянулся, пальцы покрылись её тёплой кровью; запах металла, жалкий и знакомый, ударил в нос. Чуя наклонился к ней, прислушался — она отвечала на звук его голоса, хотя и бормотала, всё ещё вялое. Это вселяло надежду, но времени терять нельзя. Он с трудом вскочил, ноги подрагивали, тело ныло от падений и осколков. На кухонном столе нашли старое полотенце, бутылку с водой и коробку с пластырем — ничего серьёзного, но лучше, чем ничего. Чуя схватил полотенце, сунул его в холодную воду, сжал и тут же прижал к её голове, чтобы остановить поток крови. Она вздрогнула, открыла глаза, пыталась сфокусироваться на нём и только хрипло спросила: — Что... что дальше? — Тихо, не двигайся, — почти шепнул он, хотя сам трясся. — Я сейчас всё сделаю. Он говорил медленно, чтобы голос не срывался, чтобы она понимала, что он рядом и контролирует ситуацию. Сам же руки не слушались: кровь была повсюду, полотенце быстро пропитывалось, и Чуя завязал его вокруг головы, удерживая ткань одной рукой, а другой прижимая к плечу, где торчал осколок стекла и шла кровь. Он понимал, что нельзя дергать за кусок стекла — это только навредит, — и потому аккуратно, не спеша, осмотрел место раны. С колен на плиту попали ещё мелкие осколки, которые царапали кожу при каждом движении, но он не думал о боли. Его мысли были только об одном: она должна остаться с ним. Осаму пыталась подняться, но ноги у неё подкосились — он мягко обнял её под плечи и помог сесть, прижав голову к своей груди, словно ребенок. Её дыхание стало ровнее; она смотрела на него так, будто искала ответ в его глазах. Чуя сам едва мог смотреть в зеркало совести, но сейчас это не время для честных разговоров — время действовать. Он сунул руки в шкаф — нашёл пластиковый пакет, в нём были влажные салфетки и пластырь. Салфетками протёр её лицо от крови, от старых крошек стекла в волосах. Это было грубо и неаккуратно, но помогло убрать засохшие корки и дать коже вздохнуть. Она моргнула, глаза снова стали яснее. Каждый её вздох давался с усилием, но она говорила более внятно. Это радовало Чую сильнее, чем он ожидал. — Я вызову скорую, — наконец сказал он, глотнув сухо. Он достал телефон, пальцы запачканы, экран тоже в пятнах крови и виски. Набрал номер, говорил с оператором коротко, изложил ситуацию, отвечал на вопросы — где, какие раны, кто пострадавший. Руку с полотенцем он не убирал, держал её у головы, пока слушал инструкции: оставаться в сознании, не терять сознание, не пить. Его голос дрожал, но был твёрд. Когда оператор сказал ждать бригаду, Чуя повесил трубку и на мгновение закрыл глаза — потому что рядом с ним лежало всё, что он не хотел потерять. Он понимал, что шрамы на теле не самые худшие; важнее — не дать ей отключиться. Осаму дрожала, и он мягко выбил из её рук кусочки стекла, которые прилипли к коже, стараясь не трогать более глубокие порезы. Был страх ошибиться, сделать хуже, но оставаться сложа руки было страшнее. Он нашёл кухонный клейкий скотч и использовал его аккуратно, чтобы закрепить ткань вокруг плоти, но помнил, что это временно — надо дождаться медиков. Её взгляд стал тяжелее, и на миг он испугался, что она уходит. Он начал говорить с ней тёпло и гладко, не о серьёзных вещах, а о мелочах, чтобы удержать сознание: о том, как им не везёт с погодой, о том, что его футбольная команда опять проиграла, о том, где лежат её сигареты. Осаму ухмыльнулась сквозь боль, и это было как свет в туннеле — крошечный, но работал. В тот момент, когда он помог ей доползти до табуретки, ноги зашатались, и вдруг он заметил, как тонкая нитка света пробежала по щекам — у неё текли слёзы. Чуя крепче обнял её за плечи, прижимая полотенце, и прошипел: — Не закрывай глаза. Держись. Я тут. Рядом стоял таз, он наполнил его холодной водой и осторожно обмыл порезы и лицо, смывая грязь и мелкие частицы стекла. Это было больно для неё — она шипела и сжимала зубы, но не отключалась. Каждый раз, когда её бледное лицо морщилось от боли, Чуя чувствовал как будто нож в груди — но при этом понимал, что это единственное, что сейчас может спасти их от ужасной мглы. Время тянулось медленно. Они вдвоём работали, как два израненных моряка, чинящие дырявую лодку на ходу. Он связал плечо старой футболкой, перетянув так, чтобы кровь остановилась по возможности, и перевязал голову, чтобы стабилизировать ситуацию. Не аккуратно, не по учебнику, но достаточно, чтобы держало до приезда врачей. Когда за окном послышалось далёкое, но уже знакомое вьющееся завывание сирены, сердце у обоих сжалось. Это был звук спасения и одновременно приговор — скоро всё станет яснее: последствия, диагнозы, разговоры и, возможно, разделение на «до» и «после». Чуя тихо положил голову на её плечо, почувствовал, как Осаму прижалась к нему, и прошептал, будто оправдание и обещание: — Я сломаюсь, если потеряю тебя. По своей же ошибке.  Она ответила слабой улыбкой, и в этой улыбке было столько решимости, что ему неожиданно полегчало. Они оба знали: эта ночь далеко не конец. Но сейчас была простая, суровая задача — дождаться медицины, не дать себе сдаться и держать друг друга на плаву.

***

Прошло около четырех часов с того момента, как их привезли в больницу.  В палате пахло стерильной чистотой, хлоркой и какими-то резкими медикаментами — запахами, которые Осаму всегда терпеть не могла. За окном уже вовсю шумел город, утреннее солнце заливало белые стены ярким, почти слепящим светом. Всё вокруг казалось слишком правильным и чистым по сравнению с тем кошмаром, который они оставили в своей квартире. Чуя сидел на жестком пластиковом стуле прямо у её кровати. Его собственную рану на плече уже обработали и зашили — теперь под больничной рубашкой белела тугая повязка. Лицо его было серым от усталости, под глазами залегли глубокие темные тени, а рыжие волосы, лишенные привычной укладки, тускло висели вдоль лица. Он выглядел так, словно из него выкачали всю жизнь. Он не спал, просто сидел, уставившись в одну точку на полу, и слушал мерный, пищащий звук медицинского монитора, который отсчитывал удары сердца Осаму. Осаму... с ней вообще всё было сложно. Она лежала на высокой больничной койке, бледная, почти прозрачная. Её голова была плотно замотана широкими белыми бинтами, из-под которых на лоб выбивались несколько каштановых прядей. Обе её ладони тоже были тщательно перевязаны до самых запястий. Она уже пришла в себя после легкого наркоза и обработки ран, но вела себя максимально странно. Она не плакала, не злилась, не жаловалась на боль. Осаму просто лежала, уставившись в потолок пустым, стеклянным взглядом, и лениво шевелила пальцами здоровой ноги. Фиг знает, о чем она думала в этот момент. Казалось, её сознание улетело куда-то очень далеко от этой палаты, оставив здесь только пустую оболочку. Тихий стук в дверь заставил Чую вздрогнуть. Дверь медленно отворилась, и в палату вошел Мори Огай.  Он выглядел как всегда безупречно: длинный темный плащ, идеальная осанка, на лице — легкая, едва заметная вежливая полуулыбка, которая не выражала ровным счетом никаких эмоций. На этот раз он пришел без Элис, понимая, что ситуация слишком серьезна.  Мори узнал обо всем лично от Чуи. Около двух часов назад, когда Осаму еще была на операционном столе, Накахара, едва справляясь с дрожью в голосе, позвонил боссу. Он не стал врать. В Мафии ложь боссу каралась смертью, да и скрыть такое было невозможно. Чуя глухим, севшим голосом рассказал всё как есть: они подрались, он не рассчитал силы, Осаму в больнице с пробитой головой, у него самого дыра в плече. И в конце он просто, почти умоляюще, попросил: «Дайте нам неделю отдыха, Мори-сан. Пожалуйста. Нам обоим нужно прийти в себя». Мори медленно подошел к кровати, шурша подошвами туфель по чистому линолеуму. Он остановился у изножья койки, заложив руки за спину, и сначала внимательно посмотрел на Осаму, а затем перевел взгляд на притихшего Чую. — Выглядите вы оба паршиво, — спокойным, мягким голосом произнес Мори, нарушая тишину палаты. — Для двух лучших оперативников Портовой Мафии это довольно жалкое зрелище. Чуя даже головы не поднял. Он только крепче сжал кулаки, упираясь локтями в свои колени. Ему было невыносимо стыдно перед боссом, но еще сильнее его душила вина перед девушкой, которая лежала рядом. — Извините, Мори-сан, — тихо, сквозь зубы проговорил Чуя. — Я... я потерял контроль. Это моя вина. Мори вздохнул, его взгляд потеплел, но в нем все еще читалась холодная расчетливость доктора. Он подошел ближе к Чуе и ободряюще положил руку ему на здоровое плечо. — Я дал тебе неделю, Чуя. Наслаждайся своим отпуском, если это можно так назвать. Но имей в виду: Мафии нужны живые и дееспособные люди. Вы можете калечить друг друга сколько угодно в своих постелях, но если вы убьете друг друга, это будет крайне нерациональной тратой моих лучших кадров. Ты меня понял? — Да, босс, — глухо ответил Накахара, по-прежнему не поднимая глаз. Мори повернулся к Осаму. Он наклонился чуть ближе к ней, пытаясь поймать её ускользающий взгляд. — Осаму, девочка моя, как ты себя чувствуешь? — спросил он с отеческой заботой, в которой, однако, всегда сквозила фальшь. Осаму медленно, очень лениво перевела на него свои карие глаза. На её бледном лице не отразилось вообще ничего. Она молчала несколько секунд, словно заново училась говорить, а потом выдавила из себя слабую, совершенно пустую усмешку: — Босс.. скажите ему, чтобы он купил мне сигарет. А то у меня от ваших бинтов уже голова чешется. Мори лишь тихо усмехнулся, покачав головой. Эта девчонка оставалась верна себе даже на грани жизни и смерти.  — Отдыхайте, — мягко сказал Мори, разворачиваясь к выходу. — Неделя — это ваш предел. Через семь дней я жду вас обоих в штабе. Чистыми, трезвыми и готовыми к работе. Когда дверь за боссом закрылась, в палате снова повисла тяжелая, густая тишина. Чуя наконец поднял голову и посмотрел на Осаму. Она снова отвернулась к окну, подставив бледное лицо лучам теплого утреннего солнца. Они остались одни. И впереди у них была целая неделя в этом стерильном аду, который им предстояло как-то пережить вместе. После ухода Мори в палате снова стало тихо. Прошло около десяти минут. Время тянулось медленно, и только пиканье прибора у кровати нарушало эту тишину. Чуя всё так же сидел на стуле, опустив голову. В его голове крутились страшные картины из квартиры: разбитая бутылка, кровь, испуганные глаза Осаму. Вина грызла его изнутри, не давая нормально дышать.  Наконец, он не выдержал. Он тяжело вздохнул, поднял на неё свои усталые, покрасневшие глаза и тихо заговорил. Голос его дрожал и звучал хрипло: — Осаму... Я... Прости меня. Я правда не хотел. Это этот чертов алкоголь, я просто... я не соображал, что делаю. Мне так жаль, я... Осаму повернула голову на подушке и посмотрела на него. Её взгляд был спокойным, даже немного усталым. Ей не нужны были эти извинения. Они оба знали, какими они были, и понимали, что простыми словами «прости» их сломанные отношения не починить. Ей не хотелось слушать его оправдания, не хотелось чувствовать эту вину, которая сейчас душила его. Она резко, насколько позволяли силы, протянула свою забинтованную руку и схватила его за ладонь. Пальцы её были стянуты белой тканью, но хватка всё равно оказалась упрямой и цепкой. — Замолчи, Чуя, — тихо, но твердо перебила она его. — Хватит. Просто ляг со мной. Чуя удивленно моргнул. Он посмотрел на её руку, потом на узкую больничную койку. Она была совсем небольшой, рассчитанной только на одного пациента.  — Но... Осаму, тебе нельзя двигаться, у тебя всё болит... — попытался возразить он, боясь причинить ей еще больше боли. Но Осаму его не слушала. Она упрямо начала двигаться на край кровати, освобождая для него место. Каждое движение давалось ей с огромным трудом. Тело ныло, голова тут же отозвалась резкой, пульсирующей болью, а швы на затылке словно натянулись. Она тихо зашипела сквозь зубы и зажмурилась, но не остановилась, пока не освободила узкую полоску матраса рядом с собой. Чуя вздохнул. Спорить с ней сейчас было бесполезно, да и, честно говоря, ему самому до безумия хотелось быть ближе. Он осторожно поднялся со стула, стараясь не тревожить свое зашитое плечо, и аккуратно лег рядом с ней.  Койка была действительно очень узкой. Им пришлось лечь на спины, прижавшись друг к другу боками. Чуя старался лежать неподвижно, почти не дыша, чтобы случайно не задеть её раны. Но даже в этой больничной тесноте, среди запахов лекарств, ему впервые за последние часы стало немного легче. Тепло её тела успокаивало. Осаму снова повернула руку к нему. Она мягко взяла его ладонь в свою. Её забинтованные пальцы медленно, аккуратно переплелись с его пальцами. Это было приятное, теплое ощущение — чувствовать его сухую, мозолистую ладонь.  Она медленно согнула руку в локте, увлекая его руку за собой. Она подняла их переплетенные ладони вверх и уложила их на подушку, прямо между их головами.  Теперь они лежали совсем рядом, плечом к плечу, повернув головы друг к другу. Их лица находились на расстоянии всего нескольких сантиметров. Чуя видел каждую деталь: белые бинты на её лбу, бледную кожу, мелкие царапины на щеке и её темные, глубокие глаза, в которых сейчас не было злости. Только бесконечная, уставшая нежность. Осаму смотрела на него в упор, легонько сжимая его пальцы своей забинтованной рукой.  — Вот так, — тихо прошептала она, и на её губах появилась слабая, но настоящая улыбка. — Так гораздо лучше. Чуя ничего не ответил. Он просто смотрел в её глаза, чувствуя, как внутри него постепенно утихает буря. Они были сумасшедшими. Они покалечили друг друга, они едва не перешли самую страшную черту, но сейчас, лежа на этой узкой больничной койке и держась за руки, они понимали, что всё равно не смогут отпустить друг друга. Это была их личная, больная, но такая необходимая им обоим любовь.