Уроборос

      Вдох — и лёгкие отказываются слушаться.       Чонгук задыхается, и этот звук — единственное, что наполняет пустоту квартиры, где когда-то пахло ебучей жизнью.       Из распахнутой грудной клетки, будто вспугнутая птица, вырывается сердце — разорванное на кровавые лоскуты, бьётся о рёбра изнутри, пульсирует в такт одному имени.       Губы шепчут бесконечно, как мантру, как петлю на собственной шее: «Тэхён. Тэхён. Тэхён», умоляя прийти, вернуться, не оставлять его здесь, в этой кромешной темноте, где мысли спутываются в колючий клубок.       Слёзы льются уже не ручьями — реками, потопами, и он в припадке бьётся головой о стену — ту самую, за которой звучит ласковый голос, манящий, зовущий за собой, утягивающий в бездну, где нет дна.       Чонгук знает, что это безумие, чувствует, как разум трескается по швам, но всё равно бежит за этим пламенем, как мотылёк, забывший, что огонь сжигает, путая фантомную боль с тем единственным теплом, которое способно согреть его заблудшую душу.       — Тэ, я слышу тебя, — шепчет он в темноту, прижимаясь лбом к холодным обоям. — Ты там? Ты всегда там, да? За этой грёбаной стеной, где ты смеёшься надо мной, где ты ждёшь, когда я загнусь окончательно?       Чонгук помнит каждую чёртову секунду: его пепельные волосы вечно взъерошены — пальцы Чонгука любили запутываться в них, тянуть, причинять боль, чтобы услышать тот самый стон.       Его глаза когда-то были цветом утреннего неба, но теперь налились пропастью — чёрной, бездонной, в которой утонула вся нежность, осталась только ненависть — к себе, к миру, к Чонгуку, который всё равно возвращался, каждый раз, с каждым рассветом, с каждым новым обещанием всё исправить.       Они сгорали медленно, вдыхали пепел собственных решений — его решений, его слабости, его зависимости, что держала крепче любых цепей.       Тэхён был ходячей агонией, в которой белые порошки смешивались с прозрачной жидкостью, а вены становились зыбкой границей его падения.       Чонгук находил его в ванной — с запрокинутой головой, с пустым взглядом, с иглой, всё ещё торчащей из локтевого сгиба, и каждый раз вытаскивал — с криком, с мольбой, с кулаками, разбитыми о кафель.       — Тэ, сука, очнись! — орал он, тряся его за плечи, пока голова безвольно моталась из стороны в сторону. — Ты что, решил сдохнуть у меня на руках? Даже не смей, слышишь? Не смей!       Он пытался вытащить его из этой трясины, промывал раны, заклеивал порезы, стоял на коленях перед унитазом, выслушивая рвотные спазмы, держал его за волосы, шептал что-то бессвязное, но Тэхён уходил — каждый раз в себя, в непроглядный туман, в губительную дозу, в ту точку невозврата, откуда Чонгук не мог его достать.       — Бля, отвали, — хрипел Тэхён, отталкивая его дрожащими руками. — Думаешь ты меня спасаешь? Нет. Ты просто вцепился в меня и не можешь отпустить. Иди нахер, пока я сам тебя не прикончил.       А Чонгук сжимал челюсти так, что трещали зубы, и молчал, потому что слова были бесполезны — они оба это знали.       И тогда начинался ад, каждый день они ругались так, что стены дрожали, летела посуда, осколки впивались в ступни, кровь смешивалась с желчью, а голоса срывались на хрип, на маты, на проклятия, на слёзы.       И после — грубый секс, в котором не было места ласки.       Чонгук наваливался сверху, вдалбливая себя в податливое нутро Тэхёна размашистыми, неумолимыми толчками.       А Тэхён извивался под ним — не от наслаждения, не от боли, а от невозможности вырваться, от привычки подчиняться, от этой уродливой любви, что была похожа на пытку, но которую они называли своим антиподом.       — Ненавижу тебя, — шептал Тэхён, закусывая губу до крови, пока Чонгук вбивался в него до хрипа, до судорог, до алых полос, сжимая бёдра так, что оставались синяки, прерывая его поцелуями.       «Ненавижу, потому что ты делаешь мне больно, а я всё равно хочу тебя, и это хуже любой дозы».       А потом они лежали молча, смотря в потолок, не касаясь друг друга, не говоря ни слова.       Чонгук смотрел на его профиль в полумраке и думал: «Я теряю тебя, Тэ, я теряю тебя с каждым днём, и ничего не могу сделать, кроме как трахать тебя до беспамятства, чтобы хоть на мгновение почувствовать, что ты живой».       Тэхён приручил его к себе не словами, а привычкой спасать, чувством вины, острой иглой в вене и хриплым шёпотом в четыре утра.       Он сделал Чонгука зависимым от собственного падения, и Чонгук пил эту отраву, как яд, потому что без него не мог дышать.       И однажды Тэхён просто не проснулся.       Это случилось утром, когда Чонгук очнулся и почувствовал могильный холод — тот самый, что бывает только рядом с мёртвым телом.       Тэхён лежал рядом — такой же красивый, но бледный, будто выбеленный луной.       Его запястья были изрезаны — не аккуратно, а в исступлении, словно он пытался выписать боль наружу, вылить её через вены, начисто, до последней капли.       Игла валялась на простыне — вторая, третья, разбитая ампула, белый налёт на подушке, и отрешённый взгляд, устремлённый в никуда.       Чонгук взял его руку — уже остывшую, уже неживую — и прижал к своей щеке, вдыхая запах смерти, перемешанный с неизбежностью и горечью.

∞

      Чонгук постепенно сходил с ума, как трещина по стеклу, что расползается в разные стороны.       Он говорил со стеной, он целовал обои в том месте, где была голова Тэхёна, он готовил на двоих, ставил вторую тарелку, наливал кофе в пустую кружку и ждал, когда Тэхён выйдет из ванной.       Но из ванной доносится только шум воды, которую он забыл закрыть, и голос — да, тот самый голос, который зовёт его, притягивает, утягивает.       Чонгук идёт, потому что без Тэхёна он — не Чонгук. Он — просто имя, которое никто не произносит, просто тело, которое забыло, как дышать, просто пустота, заключённая в человеческую оболочку.       — Ты ведь там, да? — спрашивает он, глядя на своё отражение в тёмном оконном стекле.       Он смотрит на себя, но видит только Тэхёна. И улыбается — впервые за долгое время, ведь Тэхён улыбается ему в ответ из того мира, куда Чонгук теперь мечтает попасть.       — Я иду к тебе, — говорит он, касаясь пальцами холодного стекла. — Ты жди меня, ладно? Я скоро буду. Ты только дождись.       Он больше не плачет. Слёз нет. Есть только эта тонкая грань, где безумие становится спасением, а стена — дверью.

∞

      И однажды ночью, когда голос позовёт особенно нежно, Чонгук возьмёт кухонный нож — и сделает шаг навстречу. К стене. К невыносимой тишине. К Тэхёну.       — Я люблю тебя, Тэ, — шепчет он, вонзая лезвие в собственную грудь, туда, где когда-то билось сердце. — Я люблю тебя так, что готов сдохнуть за право быть с тобой. Даже если это будет длиться вечность. Даже если там ничего нет. Лишь бы ты был рядом. Лишь бы слышать твой голос. Лишь бы чувствовать твоё тепло.       Чонгук закрывает глаза, чувствуя, как кровь заливает пол, как сознание уплывает в вечную тьму, и последнее, что он слышит — голос Тэхёна, всё тот же голос, зовущий, влекущий, обещающий покой.       Потому что, если любовь не спасла, пусть погубит. Если её нет в мире живых — пусть будет в мире мёртвых. Если нельзя быть вместе здесь — он придёт туда, где можно. И стена больше не будет стеной. Она станет их последним домом, их общей могилой, их бесконечностью.