Палачи не играют в кости

Музыка вползла в бараки ровно в пять утра, безжалостно выдирая сознание из остатков сна. Мелодия была на редкость бодрой для такого дерьмового места — что-то среднее между магловским маршем и церковным гимном, исполненное на расстроенном пианино с добавлением заунывных скрипок. «Утренний устав» называлась эта пытка. Гермиона слышала её каждый день на протяжении полутора лет, и каждый раз музыка вызывала одно и то же желание: разбить динамик чем-нибудь тяжёлым. Желательно головой композитора. Она разлепила глаза. Над головой нависал верхний ярус кровати: доски, матрас с рваным краем, свисающим вниз, металлический каркас, покрашенный облупившейся белой краской. Точно такой же потолок был у той, что спала сверху. Номер 4287. Гермиона не знала её имени. За полтора года они обменялись от силы десятком фраз, и то по делу. Динамик на стене захрипел, и бодрый женский голос начал зачитывать правила. Каждое утро одно и то же. Дикторша говорила так, словно зачитывала рецепт праздничного пирога, а не инструкцию по выживанию в аду. «Правило первое. У каждого работника есть личный номер. Имена и фамилии не используются. Обращение только по номеру. Нарушение карается карцером сроком от суток». Гермиона села на кровати, свесив босые ноги. Холодный пол привычно обжёг пятки. «Правило второе. Подъём строго в пять утра. Опоздание на утреннее построение недопустимо. Отсутствие на построении приравнивается к попытке побега». Она натянула грубые шерстяные носки, которые кололи даже через три стирки в ледяной воде без нормального мыла. Носки, трусы, лифчик, штаны, рубаха, жилет с номером на спине. Четыреста тридцать девятый. Это не её номер, ей выдали после того, как прежнюю работницу забрали и больше никто её не видел. Гермиона уже не помнила её лица. «Правило третье. Перемещение по территории лагеря осуществляется строго по маршрутам, обозначенным красной линией. Отклонение от маршрута приравнивается к попытке побега. Попытка побега карается казнью через Авада Кедавра. Напоминаем: магия на территории лагеря заблокирована». Дальше она почти не слушала. Правила впитались в подкорку ещё в первый месяц. Она могла бы повторить их во сне, стоя на голове, с завязанными глазами. Вместо этого Гермиона заплела волосы в тугой пучок, натянула ботинки и привычным жестом проверила шнуровку — не перетрутся ли в ближайшие дни. Соседние койки зашевелились. Женщины вставали так же молча, привычно, без суеты. Никто не разговаривал. В бараке не было запрета на общение, но за полтора года люди выучили: чем меньше говоришь, тем меньше проблем. А проблем здесь хватало с избытком. Дверь в барак распахнулась без стука. На пороге стояла наставница — высокая худая ведьма с прилизанными седыми волосами и длинным носом, похожим на клюв хищной птицы. В руке неизменная волшебная палочка, направленная в пол. Одето это костлявое недоразумение было в тёмно-синюю мантию с серебряным значком Министерства на груди. Надзиратель — не Пожиратель, но из тех, кто с радостью продал душу за тёплое место. — Четыре тридцать девять, — произнесла наставница ледяным тоном. — За мной. Гермиона поднялась. Утренний туалет был привилегией. Большинство работников мылись раз в три дня по расписанию, и вода к тому моменту была уже серой от грязи предыдущих партий. Но Гермиона получила особый статус с тех пор, как начала работать с растениями класса «Особо опасные». Контакт с ядовитыми спорами, жгучим соком и прочей дрянью требовал соблюдения гигиены чаще, чем раз в трое суток. Медицинский отдел продавил разрешение, и теперь каждое утро за Гермионой приходила личная наставница, чтобы сопроводить в отдельный душевой блок. Звали наставницу мадам Кроули, но имя здесь ничего не значило. Гермиона звала её про себя Клювом и каждый раз давила желание спросить, не родственница ли она покойной Амбридж. Клюв привела её в маленькую кабинку с облупившимся кафелем и единственной лампочкой под потолком. Вода была едва тёплой, мыло — серым и почти не мылилось, но это было лучше, чем ничего. Гермиона мылась быстро, потому что знала: Клюв стоит за дверью и считает секунды. На всё про всё пять минут. Потом одежда, потом проверка — наставница осматривала руки, шею, лицо на предмет сыпи, язв или подозрительных пятен. Работники с кожными проблемами отправлялись в лазарет и обратно уже не возвращались. Слишком много хлопот. — Чисто, — подвела итог Клюв и брезгливо отдёрнула руку. — За мной. Столовая находилась в отдельном здании, похожем на вытянутый ангар. Внутри стояли длинные столы с деревянными лавками, пахло варёной капустой и чем-то отдалённо напоминающим хлеб. Работники выстраивались в очередь, получали поднос с едой и садились строго по секторам. Гермиона взяла свою порцию: жидкая овсянка серого цвета, ломоть хлеба, кружка тёплого отвара, который здесь гордо именовали чаем. Она не привередничала. За два года можно привыкнуть к чему угодно. Есть приходилось быстро. Десять минут на завтрак, потом построение, перекличка по номерам, распределение на работы. Гермиона давилась кашей, запивала отваром и старалась не смотреть по сторонам. Взгляд цеплялся за чужие лица, а за лицами стояли судьбы, и думать об этом было непозволительной роскошью. После завтрака их вывели на построение. Десятки людей стояли ровными рядами перед главным корпусом, пока надзиратель зачитывал распределение. Гермиона услышала свой номер в связке с «теплицы, сектор три» и выдохнула. Значит, сегодня без сюрпризов. А сюрпризы здесь редко бывали приятными. Теплицы располагались в восточной части лагеря, за высоким забором из магически укреплённого металла. На входе стоял пост охраны. Гермиона привычно остановилась, развела руки в стороны и дождалась, пока по ней пройдутся диагностирующими чарами. Вспышка зелёного — чисто. Её пропустили. Внутри было жарко и влажно. Три длинных ряда стеллажей с растениями уходили вглубь помещения, над головой гудели лампы искусственного света. Гермиона натянула защитные перчатки из драконьей кожи — плотные, неудобные, но способные удержать яд, если какой-нибудь цветочек вдруг решит проявить характер. Фартук из того же материала поверх рабочей одежды. Маска на лицо. В теплице уже находились двое: парень с номером 5012 на жилете и ещё одна девушка, которую Гермиона видела второй раз за неделю. Номер не запомнила. Клюв осталась у входа, сложив руки на груди. Её задача — наблюдать и фиксировать нарушения. Если кто-то поранится — зафиксировать. Если кто-то умрёт — зафиксировать и вызвать бригаду зачистки. Главным в теплице был Невилл. Не «мистер Лонгботтом», не «сэр». Просто Невилл. Чистокровный, но добровольно работающий с растениями, потому что больше никто не умел с ними обращаться так, как он. Режим ценил специалистов, даже если в их жилах не текла абсолютно чистая кровь. А Невилл был лучшим. Гермиона встала за свой стол. Сегодня по плану обработка Трескучих лилий — растения с тонкими полупрозрачными лепестками, которые накапливали яд в основании стебля. Если неаккуратно срезать, яд попадал на кожу, вызывал ожог третьей степени и медленное, мучительное заражение крови. Противоядия не существовало. Поэтому режим так нежно любил Трескучие лилии: они были идеальным сырьём для пыточных зелий. — Срез под углом сорок пять градусов, — голос Невилла прозвучал ровно и спокойно. Он стоял чуть поодаль, наблюдая за работой. — Не давите на стебель, он должен сам лечь под лезвие. И ради Мерлина, не трогайте лепестки голыми руками, даже если кажется, что они сухие. Они никогда не бывают сухими. Гермиона взяла нож. Лезвие привычно легло в ладонь, она примерилась и аккуратно срезала первый стебель. Движения были выверенными, почти автоматическими. За полтора года можно довести до совершенства что угодно, даже обезглавливание ядовитых растений. Парень за соседним столом не справлялся. Номер 5012, тощий, с испуганными глазами и прыгающими руками. Новенький, определённо. Гермиона не знала, откуда он взялся, но такие обычно не задерживались дольше пары месяцев. Он нервничал, дёргался, срезал слишком резко, и Невилл это заметил. — Пять ноль один два, — окликнул он, подходя ближе. Голос всё такой же ровный, но с лёгким напряжением. — Ты держишь нож неправильно. Дай сюда. Парень вздрогнул и едва не выронил инструмент. Невилл перехватил нож, показал правильный хват, сделал образцовый срез и вернул лезвие обратно. Без упрёков. Но в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое. Он знал: каждая ошибка здесь стоит кому-то шанса на существование. Ошибающихся списывали. Буквально. Клюв у входа переступила с ноги на ногу, но ничего не сказала. Пока нарушений не было, ей нечего было фиксировать. Гермиона работала молча. Срез. Стебель в корзину. Лист в отдельный контейнер для переработки. Следующий цветок. И ещё один. И ещё. Это был рабочий транс, в который она проваливалась каждое утро. Так было проще. Проще не думать о том, что снаружи. О том, что осталось за забором с колючей проволокой, за чарами подавления магии, за серой линией горизонта, которую видно из окна теплицы. О том, кто ещё жив, а кто уже нет. О том, что Гарри до сих пор не найден. Что Джинни не выходила на связь уже полгода. Что Рон… Срез. Стебель в корзину. Лист в контейнер. Она не позволяла себе думать о Роне. Парень 5012 вдруг вскрикнул. Гермиона обернулась и увидела, как он зажимает ладонь. Между пальцами сочилась кровь, яркая и неожиданно алая на фоне серых стен теплицы. Лезвие ножа соскользнуло на костяшку, разрезав перчатку. Невилл оказался рядом мгновенно. Без лишних слов схватил парня за запястье, осмотрел рану, потом бросил быстрый взгляд на растение. Ядовитые споры? Нет. Трескучая лилия не выделяет яд через лепестки. Но кровь… — В лазарет, — коротко сказал Невилл и поднял взгляд на Клюв. Та уже стояла рядом, что-то чиркая в блокноте. — Порез неглубокий, но нужна обработка. Заражения нет. Уведите. Клюв кивнула и дёрнула парня за плечо. Тот всхлипнул, прижимая раненую руку к груди, и поплёлся к выходу. Гермиона знала: его судьба теперь зависит от того, насколько полезным он окажется после возвращения из лазарета. Если заживёт быстро и без осложнений — вернётся в теплицу. Если нет — Клюв поставит галочку в графе «непригоден». И номер 5012 исчезнет так же незаметно, как появился. Невилл встретился взглядом с Гермионой. На долю секунды. И в этом взгляде не было ничего, кроме усталости. Потом он отвернулся и пошёл к своему столу. — Продолжаем работу, — сказал он. Гермиона взяла нож. Срез. Стебель в корзину. Лист в контейнер. Следующий. Она не считала, сколько прошло времени. Лампы под потолком светили одинаково ровно в любой час. Но через некоторое время — может, час, может, два — у входа в теплицу раздался шум. Голоса. Тяжёлые шаги. Гермиона не подняла головы, но краем глаза заметила, как Клюв вытянулась по струнке, а лицо её приобрело оттенок прокисшего молока. Что-то случилось? Сирену она услышала раньше, чем успела додумать мысль. Звук был протяжным, низким, вибрирующим где-то в грудной клетке. Он нарастал волнами, перекрывая гул ламп и шум вентиляции, ввинчиваясь в уши так, что захотелось зажать их ладонями. Гермиона уже слышала эту сирену. Один раз. В тот день, когда из лагеря пытались бежать трое работников и когда потом на плацу перед главным корпусом оставили их тела на всеобщее обозрение. На четверо суток. Клюв дёрнулась, вытянулась ещё сильнее и рявкнула на всю теплицу: — Всем выйти! Быстро! Оставить инструменты, построиться у входа! Невилл переглянулся с Гермионой. Всего мгновение, но в его взгляде она прочитала то же, что чувствовала сама. Дерьмо. Серьёзное, непроглядное, глубочайшее дерьмо. Их вывели наружу. Клюв подгоняла тычками палочки в спину, хотя никто не сопротивлялся. Сопротивляться здесь было некому и нечем. Работники из других теплиц, из мастерских, из прачечной — все стекались в один поток, направляемый надзирателями к главной площади. Гермиона шла в толпе, глядя под ноги на красную линию, и старалась дышать ровно. Площадь уже была заполнена. Сотни людей в одинаковых серых жилетах с номерами выстроили в ряды и заставили опуститься на колени. Бетон холодил даже через ткань штанов. Лицом вниз, взгляд в серую шершавую поверхность, руки на затылок. Гермиона приняла позу автоматически, тело помнило процедуру лучше разума. Сирена смолкла. Тишина повисла такая плотная, что было слышно дыхание десятков людей вокруг и где-то далеко крик птицы, которой было плевать на человеческие порядки. А потом раздался голос. Голос инспектора лагеря — того самого, кого работники между собой называли Крысёнышем. Маленький, суетливый, с жидкими усиками и вечно потеющими ладонями, он сейчас лебезил так старательно, что его было почти жалко. — Господин Верховный правитель, для нас огромная честь принимать вас лично. Заверяю, лагерь функционирует в штатном режиме, все показатели в норме, провизия отправляется согласно графику... Гермиона не поднимала головы, но слышала каждый шаг. Тяжёлые ботинки по бетону. Медленные. Неторопливые. Человек, который их носил, никуда не спешил. Ему некуда было спешить. Он был хозяином всего, что видел, и всего, чего не видел тоже. Шаги приблизились. Замерли где-то справа, в нескольких метрах от неё. А потом наступила тишина, и в этой тишине раздался свист. Она узнала бы этот свист из тысячи. Мелодичный, даже красивый, с переливом в конце. Так свистят не надзиратели, не Пожиратели, не мелкие сошки вроде Крысёныша. Так свистит человек, который абсолютно, стопроцентно уверен в том, что каждое его действие будет воспринято как должное. — Ну-ну, — произнёс голос. Низкий, с хрипотцой, растягивающий слова с ленивым удовольствием. — В штатном режиме, говоришь? Инспектор затараторил что-то ещё, но Верховный правитель перебил его. Даже не словом — звуком. Бита ударила по бетону. Глухо, тяжело. Гермиона вздрогнула. — Я не за этим сюда приехал, приятель. — В голосе появилась улыбка, но от этой улыбки холодок пробежал по позвоночнику у каждого, кто стоял на коленях. — У вас тут, понимаешь, маленькая проблемка. Крыса завелась. Он помолчал, наслаждаясь тишиной. — Крыса, которая решила, что может перелезть через забор и уйти. А ты, мой дорогой инспектор, видимо, решил, что можешь не сообщать мне об этом. Или ты просто не заметил? Что хуже? Инспектор что-то промямлил, но Верховный правитель уже не слушал. Он шёл вдоль рядов, и Гермиона слышала, как бита волочится за ним по бетону, высекая лёгкий скрежет. Бита с женским именем, вырезанным на рукоятке. Позже она увидит это имя — «Элис» — выжженное в дереве аккуратными буквами. А пока она видела только серый бетон перед глазами и краем сознания отмечала, что человек с битой остановился. — Поднимите его, — скомандовал он. Зашуршали мантии, раздался звук борьбы, чей-то сдавленный вскрик. Гермиона всё-таки подняла голову, рискуя получить наказание, и увидела. На центр площади выволокли мужчину. Лет сорока, может, чуть меньше. Осунувшееся лицо, запавшие глаза, грязные светлые волосы, прилипшие ко лбу. Номер на жилете она не разобрала. Его поставили на колени и заломили руки за спину. Он тяжело дышал, но не кричал и не просил пощады. То ли понимал, что бесполезно, то ли просто не осталось сил. Верховный правитель встал перед ним. Теперь Гермиона могла его разглядеть. Высокий. Даже очень. Широкие плечи, мощная шея, седеющие волосы, коротко стриженные, аккуратная борода с проседью. Одет не в мантию, как остальные Пожиратели, а в нечто среднее между военной формой и повседневной одеждой: тёмные брюки, высокие ботинки, плотная куртка с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. И бита в правой руке. Деревянная, обмотанная у рукояти колючей проволокой. «Элис» было вырезано вдоль всей длины ствола. Он улыбался. Широко, открыто, почти дружелюбно. И это было самым страшным. — Ты же понимаешь, что я не могу этого так оставить, — сказал он, обращаясь к беглецу почти ласково. — Ты нарушил правила, друг мой. А правила — это всё, что у нас есть. Без правил мы просто звери. А мы не звери. Мы цивилизованные люди. Он поднял биту и легонько постучал ею по своему плечу. — Как тебя зовут? Мужчина на коленях поднял на него взгляд. В этом взгляде не было ничего, кроме усталости и странного, обречённого спокойствия. — Майлз Биллиг, — хрипло ответил он. — Майлз, — повторил Верховный правитель, пробуя имя на язык. — Хорошее имя. Сильное. Мне нравится. Он сделал паузу. Опустил биту, уперев её конец в бетон, и опёрся на неё как на трость. — Ты ведь понимаешь, Майлз, что мне придётся наказать тебя? Не потому что я злой. Нет. Я добрый. Я очень, мать твою, добрый. Но ты подвёл меня. И ты подвёл всех этих людей. — Он обвёл свободной рукой площадь, указывая на коленопреклонённых работников. — Они теперь будут смотреть. И они запомнят. Потому что если я не накажу тебя, кто-то ещё решит, что можно бежать. А бежать нельзя. Это плохо кончается. Майлз Биллиг ничего не ответил. Просто закрыл глаза. Верховный правитель вздохнул. Почти печально. Потом взял биту обеими руками, примерился и ударил. Звук был такой, какого Гермиона никогда не слышала раньше. Так не должен звучать удар по живому человеку. Глухой, влажный треск, смешанный со звоном — так звенит дерево, встретившееся с костью на полной скорости. Майлз рухнул лицом вперёд, даже не вскрикнув. Но это был только первый удар. Верховный правитель бил методично. Только по голове. Ни одного удара по телу. Бита взлетала и опускалась снова и снова, и с каждым ударом то, что было человеческим лицом, превращалось в нечто другое. Кровь брызгала на бетон, на его ботинки, на подол его куртки. Что-то белое мелькнуло среди красного — осколки зубов или костей, Гермиона не хотела знать. После пятого удара голова Майлза Биллига перестала быть головой. После седьмого она перестала быть чем-либо, что можно описать словами. Месиво. Алое, влажное, с тёмными сгустками и белёсыми вкраплениями, растекающееся по серому бетону причудливой кляксой. Он бил ещё. Уже когда тело перестало дёргаться. Просто потому что мог. Наконец остановился. Тяжело дышал. Вытер лоб свободной рукой и оглядел площадь с видом человека, который только что закончил тяжёлую, но приятную работу. — Блядь, — сказал он громко и почти весело. — Запачкался. Кто-то из надзирателей подбежал к телу, схватил за ноги и потащил прочь, оставляя на бетоне широкий кровавый след. Но само месиво осталось. То, что было головой, теперь представляло собой бесформенную массу, размазанную по тому месту, где только что стоял на коленях живой человек. Верховный правитель посмотрел на это, потом обвёл взглядом ряды работников и щёлкнул пальцами. — Ведро, — бросил он кому-то из своих. — И тряпку. Ему поднесли ведро с водой, серое от грязи, и бросили рядом кусок рваной мешковины. Верховный правитель прошёлся вдоль первой линии коленопреклонённых. Бита в его руке покачивалась в такт шагам, оставляя на бетоне капли крови. Он остановился перед женщиной — худой, сгорбленной, с номером 3176 на спине. — Ты, — сказал он и носком ботинка подтолкнул к ней ведро. — Убери это. Женщина подняла голову. Гермиона видела её лицо — серое, застывшее, с широко раскрытыми глазами, в которых плескался чистый животный ужас. Она посмотрела на ведро, потом на кровавую массу на бетоне, и её начало трясти. — Я... я не могу, — прошептала она едва слышно. — Пожалуйста... Верховный правитель замер. Улыбка исчезла с его лица так быстро, словно кто-то щёлкнул выключателем. Тишина стала абсолютной. — Ты не можешь, — повторил он медленно, смакуя каждое слово. — Ты. Не. Можешь. Он присел на корточки перед ней, так близко, что их лица почти соприкасались. Бита легла на плечо, и женщина дёрнулась от прикосновения окровавленного дерева к своей щеке. — Я только что убил человека, — сказал он тихо, почти интимно. — Убил, потому что он нарушил правила. А ты сейчас нарушаешь прямой приказ. Прямой, блядь, приказ. В чём разница между тобой и им? Объясни мне. Я хочу понять. Женщина заплакала. Беззвучно, одними слезами, катящимися по впалым щекам. Верховный правитель выпрямился. Вздохнул. И вдруг снова улыбнулся — широко, обезоруживающе. — Знаешь что? — сказал он громко, обращаясь уже ко всем. — Я дам тебе шанс. Ты отказалась убирать за мной, и это твой выбор. Но выбор имеет последствия. Ты выбрала, что убирать будешь не ты. А значит, убирать будет кто-то другой. Кого ты выберешь вместо себя. Женщина затряслась ещё сильнее, замотала головой, залепетала что-то неразборчивое. Но Верховный правитель уже не слушал. Он развернулся к рядам работников и начал идти вдоль них, волоча биту по бетону. Медленно. Вразвалочку. Насвистывая какую-то мелодию. Гермиона замерла. В висках стучало. Каждый шаг этого человека отдавался у неё в груди глухим ударом сердца. Она видела, как он идёт мимо склонённых голов, как задерживается у некоторых, как улыбается. А потом он заговорил. Нараспев. Почти ласково. — Раз, два — Лорд глядит на вас... Бита коснулась плеча одного работника, скользнула дальше. — Три, четыре — кровь на мундире... Он постучал битой по спине другого, заставив того вжаться лицом в бетон. — Пять, шесть — предателей не счесть... Шаг. Ещё шаг. Гермиона не дышала. — Семь, восемь — пощады не просим... Он остановился. Прямо перед Симусом. Гермиона узнала его даже со спины. Номер 4481. Светлые волосы, торчащие в разные стороны, жилистая шея, широкие плечи. Он стоял на коленях в нескольких метрах от неё, и она видела, как напряглись мышцы под его жилетом. — Девять, десять — пора ответить. Бита остановилась. Её конец упёрся Симусу в затылок, и тот вздрогнул, но не поднял головы. — Этот, — объявил Верховный правитель будничным тоном, словно выбирал кусок мяса на рынке. Двое надзирателей шагнули вперёд и выволокли Симуса из ряда. Он не кричал. Не вырывался. Просто посмотрел на Гермиону, когда его тащили мимо — посмотрел всего секунду, и в этом взгляде не было ни мольбы, ни страха. Только что-то похожее на «прощай». Его поставили на колени рядом с кровавым пятном, оставшимся от предыдущей жертвы. Верховный правитель не стал тратить время на разговоры. Он просто взял биту обеими руками и ударил. Первый удар пришёлся в висок. Симус покачнулся, из уха брызнула кровь. Второй — в лоб, и кожа лопнула, обнажая что-то белое под ней. Третий — и глаз вылетел из глазницы, повиснув на нитке нервов и сухожилий, влажно блестя в свете прожекторов. Четвёртый удар обрушился на переносицу, и нос исчез, превратившись в вдавленную воронку из осколков костей и разорванной плоти. Пятый размозжил челюсть, и рот Симуса превратился в бесформенную дыру, из которой хлынула кровь вперемешку с ошмётками языка. Гермиона видела, как мозг — серый, в бороздах, покрытый тёмной кровью — выплеснулся наружу через проломленный череп и шлёпнулся на бетон с влажным, отвратительным звуком. Он лежал там, дымясь на холоде, похожий на раздавленный гриб. Верховный правитель ударил ещё дважды, для верности, хотя Симус уже давно не был жив. Потом выпрямился, тяжело дыша, и оглядел свою работу. Бита в его руках была покрыта кровью до самой рукояти, и капли срывались с колючей проволоки и падали на бетон с тихим звуком. — Вот теперь другое дело, — сказал он и, обернувшись к женщине, добавил: — Можешь убрать за ними обоими. Он передал биту кому-то из своих людей, вытер руки о штаны и направился к выходу с площади, насвистывая всё ту же мелодию. Инспектор Крысёныш семенил за ним, что-то бормоча, но Верховный правитель не слушал. — Лагерь номер семь, — бросил он через плечо. — Если ещё раз у тебя будет недопоставка, я вернусь. И тогда мы поиграем в другую игру. Понял? Инспектор закивал так быстро, что его голова, казалось, сейчас отвалится. А площадь осталась в тишине. Надзиратели ещё не давали команду подниматься, и сотни людей стояли на коленях перед двумя лужами крови и тем, что осталось от двух человек. Гермиона смотрела на месиво, которое только что было Симусом Финниганом. На серую массу мозга, застывающую на бетоне. На кровавый след биты, протянувшийся через всю площадь. Женщина с номером 3176 ползла к луже с тряпкой в руках. Её рвало прямо на ходу, но она продолжала ползти. Гермиона зажмурилась. Не от слабости. Не от страха. А чтобы сохранить это внутри. Запомнить каждую деталь. Каждую каплю крови. Каждый звук. Потому что когда-нибудь это должно было закончиться. И когда этот день настанет, она хотела помнить всё. Рядом кто-то всхлипывал. Кто-то молился шёпотом. Кто-то просто молчал, глядя в бетон широко раскрытыми глазами. — Подъём, — рявкнула наконец Клюв. — Разойтись по рабочим местам. Живо! Гермиона поднялась на затёкших ногах. Колени болели. Спина затекла. Она посмотрела на Невилла — он стоял чуть поодаль, сжав челюсти так, что желваки проступили под кожей. Их взгляды встретились. Ни слова. Ни жеста. Просто два человека, которые видели одно и то же и понимали без слов. Она развернулась и пошла обратно к теплицам. Срезать Трескучие лилии. Потому что работа не ждала. Работа никогда не ждала. И режим не делал перерывов на скорбь. Сирена молчала. Лагерь возвращался к жизни. Если это можно было назвать жизнью.