The Seven Deadly Sins // Семь смертных грехов

В юности Илье казалось, что люди слишком многое усложняют. Любовь, верность, разбитые сердца, обещания, данные в три часа ночи, — все это выглядело как добровольное согласие на боль. Он наблюдал за друзьями, которые то сходились, то расходились, выслушивал бесконечные истории о том, как кто-то кого-то не понял, не дождался, изменил, ушел или, наоборот, остался слишком надолго, и каждый раз приходил к одному и тому же выводу: все эти несчастья начинались не в тот момент, когда люди встречались, а значительно раньше — когда позволяли другому человеку стать необходимым. Необходимость всегда казалась ему самым опасным чувством из всех возможных. Наверное, поэтому Илья никогда не мечтал о большой любви. Он мечтал стать незаменимым. В хоккее. В сборной. В лиге. Везде, где ценность человека можно было измерить цифрами, трофеями или минутами на льду. Там все было честно и просто. Понятные правила игры. Если ты лучше остальных — ты играешь. Если перестал быть лучшим — тебя заменят. Жестоко, но справедливо. Люди же, казалось, жили по совершенно иным законам. Можно было любить того, кто причинял боль. Можно было прощать то, за что никто не заслуживал прощения. Можно было отказаться от собственной жизни ради другого человека и почему-то считать это благородством. Илья никогда этого не понимал. Да и не пытался. Он вообще редко задумывался о вещах, которые не приносили практической пользы. Если какая-то мысль не помогала выигрывать матчи, становиться сильнее или сохранять спокойствие, значит, мысль была лишней. Ее нужно было просто вычеркнуть. С годами эта привычка вычеркивать ненужные мысли превратилась почти в мировоззрение. Эмоции существовали. Но только пока они не мешали делу. Он научился не подавлять их — это было бы слишком утомительно, — а раскладывать по полкам, словно экипировку после тренировки. Раздражение оставалось на льду. Усталость — в самолете. Радость от победы — в раздевалке. Все остальное можно было оставить за дверью гостиничного номера вместе с курткой. Иногда ему казалось, что он превратил собственную жизнь в идеально организованную систему, где каждая вещь лежит на своем месте. Даже женщины. Эта мысль не вызывала у него ни стыда, ни чувства вины. Скорее, легкое недоумение всякий раз, когда окружающие пытались представить его бесчувственным коллекционером чужих сердец. Коллекционировать можно то, что представляет ценность. Илья никого не собирал. Он просто никогда не обещал больше, чем собирался дать. Случайные встречи были честнее большинства отношений, которые он видел вокруг. Никто никому ничего не был должен. Никто не произносил слов, в которые сам не верил. Никто не строил планов дальше следующего утра. Ему нравилась эта прозрачность и ясность. Она избавляла от необходимости объясняться. А главное — исключала возможность проиграть. Потому что проигрывает всегда тот, кто остается. Эту мысль он, кажется, вынес еще из детства. Не из какого-то одного разговора. Не из нравоучений. Она складывалась годами, из случайных наблюдений, которые ребенок даже не замечает, пока однажды не обнаруживает, что именно они и стали фундаментом его характера. Отец редко говорил о чувствах. Тренеры — никогда. Да и в раздевалке подобные разговоры долго не жили. Их быстро вытесняли шутки, взаимные подколы, обсуждение тактики или очередной драки на льду. Мужчины вокруг Ильи не учили его, как любить. Они учили терпеть. И побеждать. Все остальное воспринималось как неизбежный побочный эффект. Иногда он задавался вопросом, когда именно начал путать силу с невосприимчивостью. Когда решил, что быть сильным — значит никогда ни в ком не нуждаться. И тут же отгонял эту мысль. Она была ненужной и бесполезной. А бесполезные мысли он себе не позволял.

***

Единственным недостатком хорошо выстроенной системы было то, что она переставала быть незаметной, стоило чему-нибудь выйти из привычного порядка вещей. Сначала Илья этого не понял. Да и понимать было нечего. В лиге всегда находился кто-то, за кем приходилось следить особенно внимательно. Один нападающий слишком быстро менял направление движения, другой предпочитал неожиданно смещаться к синей линии, третий одинаково хорошо видел лед обеими сторонами площадки. Такие игроки требовали большего внимания, и внимание постепенно превращалось в привычку. Шейн Холландер ничем не отличался от них. Во всяком случае, именно так Илья объяснял самому себе, почему начал пересматривать его смены чаще остальных. В этом не было ничего личного. Шейн был проблемой, которую предстояло решить. Лучший игрок лиги — всегда проблема. Тем более если он обладал раздражающей привычкой улыбаться именно тогда, когда следовало злиться. Илья не любил людей, которым все давалось слишком легко. А со стороны казалось именно так. Холландер выходил на лед с таким выражением лица, словно собирался провести вечер с друзьями, а не сыграть сорок минут против лучших защитников мира. Он улыбался журналистам, вежливо отвечал на их дурацкие вопросы, охотно подписывал свитера детям возле арены и каким-то непостижимым образом умудрялся не выглядеть фальшивым. Это раздражало. Потому что Илья слишком хорошо знал цену публичному образу. За годы в профессиональном спорте он научился распознавать маски почти мгновенно. Он видел игроков, которые превращались в обаятельных любимцев публики сразу после включения камер, а через минуту, оказавшись в раздевалке, разговаривали с персоналом так, будто те были частью мебели. Видел тех, кто на благотворительных вечерах говорил правильные слова о командном духе, а затем требовал обменять партнера по звену, потому что тот портил личную статистику. Все играли и носили маски. Кто-то лучше. Кто-то хуже. Поэтому первая мысль, пришедшая ему в голову после знакомства с Холландером, была до смешного простой. «Не бывает таких людей.» Он не произнес этого вслух. Просто отметил про себя. Наверняка Холландер был таким же, как все остальные. Должен был быть. Стоило только присмотреться внимательнее. Наверное, именно поэтому Илья продолжал присматриваться.

***

Позже он поймет, что именно тогда совершил первую ошибку. Не в том, что начал наблюдать. В том, что начал искать подтверждение собственной правоте. Когда человек уверен в результате, он перестает замечать, как меняется вопрос. Сначала Илья хотел понять, где заканчивается тщательно созданный образ идеального канадского мальчика. Потом — почему никак не может найти этой границы. Он видел раздражение Холландера после поражений. Усталость после тяжелых выездов. Редкие вспышки злости во время матчей. Но все это выглядело... настоящим. Не рассчитанным. Не выставленным напоказ. Неудобная мысль пришла неожиданно. А что, если никакой роли нет? Илья тут же мысленно усмехнулся. Конечно, есть. У всех есть. Иначе быть не может. Он знал это слишком хорошо. Каждый человек однажды понимает, каким его хотят видеть окружающие, а потом проводит остаток жизни, стараясь соответствовать этой версии самого себя. Для Ильи такой версией стал холодный расчетливый защитник, которого невозможно вывести из равновесия. Иногда ему казалось, что окружающие верили в этот образ сильнее, чем он сам.

***

В тот сезон они сталкивались слишком часто. Два первых номера драфта. Регулярный чемпионат. Матчи сборных. Мероприятия лиги. Фотосессии. Благотворительные вечера. Лига умела зарабатывать на их раздутом соперничестве. Каждый раз, когда Илья видел знакомую темную макушку где-нибудь в противоположном конце зала, внутри возникало привычное раздражение. Не потому, что Холландер был рядом. Потому что Холландер почти всегда замечал его первым. И неизменно улыбался. Без вызова. Без насмешки. Так, словно между ними существовала какая-то понятная только им двоим шутка. Илья терпеть не мог людей, которые улыбались без причины. Особенно ему. Однажды на одном из мероприятий Холландер подошел сам. — Ты отлично играл против Нью-Йорка на прошлой неделе. — Правда? — спокойно спросил Илья. — А мне казалось, что выиграть у команды пенсионера так себе достижение. — Ты всегда такой дружелюбный? — Только с канадцами. — Повезло, что я канадец. Илья фыркнул. — Это должно было быть смешно? — Вообще-то да. — Не получилось. Холландер лишь пожал плечами. — Попробую еще раз в следующий раз. И ушел, оставив Илью с совершенно необъяснимым ощущением, будто последний раунд этого разговора каким-то образом остался за ним. Это раздражало сильнее, чем следовало. Потому что Илья не проигрывал словесные дуэли. Во всяком случае, раньше.

***

После того разговора они не стали ближе. Если бы кто-нибудь спросил Илью, изменилось ли хоть что-то, он бы искренне ответил, что нет. Они по-прежнему сталкивались на льду, обменивались колкостями в микст-зоне, иногда оказывались за одним столом на мероприятиях лиги и неизменно расходились в разные стороны, как только отпадала необходимость изображать вежливость. Все оставалось прежним. И все же что-то изменилось. Илья заметил это далеко не сразу. Сначала он поймал себя на странной привычке искать взглядом знакомую фигуру всякий раз, когда входил в помещение, где собирались игроки обеих конференций. Не потому, что ему хотелось поговорить. Скорее наоборот. Присутствие Холландера действовало на него почти физически — как легкое напряжение между лопатками, которое невозможно объяснить, но невозможно и игнорировать. Он всегда знал, где находится Холландер. Даже если не смотрел в его сторону. Эта способность раздражала своей бессмысленностью. На льду подобная внимательность спасала секунды, а иногда и целые матчи. Там мозг автоматически отмечал движение каждого игрока, положение клюшки, свободные зоны, изменение скорости. Годы тренировок превратили наблюдение в инстинкт. Но за пределами площадки никакой пользы от этого не было. Не существовало ни одной причины помнить, что перед каждым вбрасыванием Холландер машинально прокручивал клюшку в ладонях, словно проверяя, как она лежит в руках, хотя делал это одинаково уже много лет. Или что после особенно неудачного розыгрыша он никогда не ругался — только коротко поджимал губы и проводил языком по внутренней стороне щеки, будто пытался проглотить раздражение, прежде чем оно успеет вырваться наружу. Или что во время исполнения гимна он всегда смотрел не на флаг и не в камеры, а куда-то поверх стекла, сосредоточенно и неподвижно, словно последние несколько секунд перед игрой принадлежали только ему. Эти детали возникали в памяти сами собой, словно кто-то настойчиво складывал их в отдельную папку. Илья не понимал зачем. Он никогда не запоминал подобного о людях. Вернее, раньше не запоминал.

***

Иногда он пытался убедить себя, что причина проста. Соперничество. Лучших игроков всегда изучают тщательнее остальных. Он десятки раз пересматривал игры великих защитников прошлого. Мог часами разбирать чужие ошибки, замечать закономерности, предугадывать решения. Почему с Холландером должно быть иначе? Ответ выглядел настолько убедительным, что Илья почти перестал задавать себе вопросы. Почти. Потому что однажды, уже глубокой ночью, он обнаружил себя за просмотром вовсе не матча. На экране телефона беззвучно проигрывалось короткое интервью после благотворительного турнира. Холландер рассказывал какую-то историю о детях, которых навещала команда. Без хоккея. Без тактики. Без единого слова, которое могло бы пригодиться на следующей игре. Илья смотрел уже несколько минут. Он понял это только тогда, когда видео закончилось и автоматически началось сначала. Какого черта? Он раздраженно заблокировал экран и отбросил телефон на соседнюю подушку. Комната мгновенно погрузилась в тишину. Именно тогда до него дошло, насколько нелепой выглядит ситуация. Он, взрослый человек, профессиональный спортсмен, один из лучших бомбардиров мира, только что потратил десять минут своей жизни на интервью человека, которого даже не считал своим другом. Мысль была настолько абсурдной, что он невольно рассмеялся. — Совсем с ума сошел. Слова прозвучали громче, чем он ожидал. Пустой номер не ответил.

***

На следующее утро Илья заставил себя забыть об этом. Вернее, попытался. У него вообще была редкая способность откладывать неудобные мысли, словно бумаги на дальний край рабочего стола. Они никуда не исчезали, но переставали мешать, если достаточно долго делать вид, что их не существует. Этот прием работал практически всегда. Кроме тех случаев, когда сама жизнь упорно возвращала тебя к одному и тому же вопросу. Вечером Монреаль и Бостон снова играли друг против друга. Разминка проходила как обычно. Игроки перебрасывались шайбами. Тренеры негромко переговаривались у скамеек. Арена постепенно наполнялась гулом голосов. Илья привычно выехал на лед одним из последних. Он даже не сразу понял, что именно заставило его поднять голову. На противоположной стороне площадки Холландер уже катался вдоль синей линии. Поймав его взгляд через стекло и почти всю ширину катка, он, как ни в чем не бывало, поднял руку в коротком приветствии. Совершенно естественном. Будто они были знакомы не по бесконечной череде жестких силовых приемов, а по чему-то куда более мирному. Илья машинально кивнул в ответ. Только спустя несколько секунд он осознал, что сделал. Он никогда не приветствовал соперников перед матчем. Тем более первым. И уж точно не тех, кого собирался в ближайшие шестьдесят минут буквально вбивать в борт. — Черт. Он тихо выругался по-русски и сильнее затянул ремешок шлема. Никто этого не заметил. Кроме одного человека. Шейн улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Будто понял нечто, чего сам Илья еще не успел понять. И это было хуже всего. Потому что Илья терпеть не мог чувствовать, что кто-то читает его лучше, чем он читает самого себя.

***

Матч закончился победой Бостона. Илья помнил счет. Помнил, что он лично забросил победную шайбу. Помнил, сколько минут провел на льду и сколько раз тренер выпускал его против первого звена Холландера. Он не помнил самого матча. Подобное случалось редко. Обычно игра оставалась в памяти отдельными эпизодами — удачным силовым приемом, неточным пасом, спорным удалением, случайной ошибкой судьи. Профессиональная память вообще была избирательной: она цеплялась за то, что могло пригодиться потом, и безжалостно выбрасывала все остальное. Сегодня она почему-то решила сохранить совсем другие вещи. Как Холландер, оказавшись прижатым к борту после особенно жесткого силового приема, усмехнулся вместо того, чтобы ответить. Как, проезжая мимо после свистка, бросил негромко: — Это лучшее, на что ты способен? Не вызывающе. Скорее с искренним любопытством. Илья тогда толкнул его плечом. Не сильно. Ровно настолько, чтобы судьи сделали вид, будто ничего не заметили. — Проверяю, насколько ты крепкий. — И как? — Пока жив. — Рад слышать. На этом все закончилось. Или должно было закончиться. Но именно этот бессмысленный обмен репликами упрямо возвращался к нему всю дорогу до гостиницы. Странно. Он не запоминал подобные разговоры. Вообще никогда.

***

В душе вода была почти обжигающей. Илья всегда делал ее слишком горячей. После матчей хотелось смыть не столько пот, сколько шум. Голоса партнеров. Свист трибун. Слова журналистов. Собственные мысли. Иногда ему казалось, что вода действительно способна все это унести. Сегодня не получилось. Он стоял, прислонившись ладонями к кафелю, и неожиданно поймал себя на том, что мысленно продолжает разговор, который закончился несколько часов назад. «Это лучшее, на что ты способен?» Можно было ответить удачнее. Острее. Можно было вообще промолчать. Почему он вообще вспоминает эту ерунду? Илья резко закрыл кран. Раздражение было направлено не на Шейна. На себя. На собственную память. На то, что мозг с упорством, достойным лучшего применения, продолжал возвращаться к человеку, который не занимал в его жизни ровным счетом никакого места. «Профессиональный интерес», — сухо подумал он, вытирая волосы полотенцем. Это словосочетание нравилось ему своей стерильностью. В нем не было ничего опасного. Спортсмен изучает соперника. Лучший защитник анализирует лучшего нападающего. Все просто. Все логично. Все поддается объяснению. Он повторил это про себя несколько раз, словно проверяя, насколько убедительно звучит собственная ложь. Странное дело — она действительно звучала убедительно. Почти.

***

Через два дня команда прилетела в Чикаго. Расписание сезона давно перестало существовать для Ильи как последовательность городов. Он различал их не по архитектуре и не по достопримечательностям, а по аренам, гостиницам и времени, которое занимала дорога из аэропорта. Иногда ему казалось, что вся Северная Америка состоит из одинаковых коридоров. Одинаковые автобусы. Одинаковые ковры в гостиницах. Одинаковый запах кондиционеров. Даже номера отличались друг от друга лишь картинами разной степни абстрактности на стенах. Такая жизнь располагала к одиночеству. Не трагическому. Скорее функциональному. Когда постоянно находишься в пути, становится бессмысленно привязываться к местам. Позже понимаешь, что и к людям тоже. Наверное, именно поэтому большинство хоккеистов быстро учились существовать в настоящем. Сегодня ты здесь. Через неделю — в другом часовом поясе. Через месяц — снова дома, если повезет. Все временно. Кроме хоккея. Он был единственной постоянной величиной, константой. По крайней мере, Илья всегда так думал.

***

Вечером, уже лежа в гостиничном номере, он без особого интереса листал новости. Заголовки повторяли друг друга. Очередная победа. Очередной рекорд. Очередной прогноз на плей-офф. Палец машинально двигался вниз, пока взгляд не зацепился за знакомую фотографию.

Холландер посетил детскую хоккейную школу в Торонто во время выходного.

Илья даже не открыл статью. Просто задержался на снимке. Холландер сидел на льду в окружении детей, смеялся чему-то так искренне, что фотография выглядела почти случайной. Не постановочной. Илья раздраженно перелистнул дальше. Через секунду вернулся обратно. Сам не понимая зачем. Открыл. Прочитал. Закрыл. Потом, словно оправдываясь перед самим собой, пробормотал: — Надо же знать, чем живет главный соперник. Он замолчал. В комнате никого не было. Оправдания не требовались. И именно это внезапно показалось ему самым неприятным. Потому что человек начинает оправдываться только тогда, когда внутри уже есть судья. А Илья терпеть не мог проигрывать даже самому себе.

***

На следующий день у команды была только утренняя раскатка. После нее игроков отпустили до вечера. Кто-то отправился в гости к друзьям, кто-то — гулять по городу, кто-то, как обычно, просто остался спать в гостинице, пользуясь редкими часами без расписания. Илья выбрал тренажерный зал. Не потому, что чувствовал необходимость заниматься. Ему просто никогда не нравилось безделье. Оно было слишком громким. Когда тело переставало работать, начинала работать голова. А этого он старался избегать. В небольшом зале почти никого не оказалось. Только один из физиотерапевтов команды молча перебирал какие-то бумаги за стойкой, да двое молодых игроков крутили велотренажеры, лениво переговариваясь между собой. Илья занял дальнюю беговую дорожку. Выставил скорость. Побежал. Через десять минут мысли должны были исчезнуть. Через двадцать — остаться только дыхание. Через тридцать — усталость. Так происходило всегда. Но сегодня организм будто решил нарушить собственные правила, дал сбой. Он бежал уже почти четверть часа, а в голове по-прежнему было слишком шумно. «Надо же знать, чем живет главный соперник.» Он усмехнулся. Какая нелепая фраза. Даже мысленно она звучала фальшиво. Главных соперников не смотрят по телевизору перед сном. Главных соперников не представляют смеющимися. Главных соперников не вспоминают в мелочах. Илья резко увеличил скорость. Дорожка загудела громче. Хорошо. Пусть шум перекроет мысли.

***

Вечером, уже на арене, он встретил Клиффа Марлоу. Тот стоял у кофейного автомата и с крайне сосредоточенным видом пытался разобраться, почему машина упорно отказывалась принимать карту. — Ты с ней разговаривал? — спросил Илья, подходя ближе. Марлоу обернулся. — Уже минут пять. — И как? — Пока счет в ее пользу. Илья хмыкнул и приложил свою карту. Автомат ожил мгновенно. — Предательница, — вздохнул Клифф, забирая стаканчик. — Она тебя испугалась. — Все меня боятся. — Особенно кофемашины. Несколько секунд они молчали. Марлоу сделал глоток, внимательно посмотрел на Илью и неожиданно спросил: — Ты нормально спишь? Вопрос прозвучал настолько буднично, что Илья не сразу понял его смысл. — Почему спрашиваешь? — Выглядишь уставшим. — Конец сезона. — Угу. Клифф не спорил. Но и не выглядел убежденным. Он вообще обладал редким качеством — замечать вещи, о которых остальные предпочитали молчать. Это иногда раздражало. — Что? — Ничего. — Марли. — Да ничего. Просто последние пару недель ты какой-то... задумчивый. Илья усмехнулся. — Вот уж не думал, что это станет диагнозом. — Для тебя — почти да. — Спасибо. — Не за что. Разговор закончился так же внезапно, как начался. Но уже уходя, Марлоу бросил через плечо: — Только не начинай делать вид, что у тебя все под контролем. Это прозвучало настолько неожиданно, что Илья даже остановился. — А если действительно под контролем? Клифф улыбнулся. Той спокойной улыбкой человека, который слишком хорошо тебя знает. — Тогда ты бы не стал сейчас об этом спрашивать. Он ушел, оставив Илью стоять посреди пустого коридора с пластиковым стаканчиком в руке. Какая ерунда. Люди вообще склонны придумывать проблемы там, где их нет. Разумеется, все было под контролем. Всегда было.

***

В тот вечер соперником была совсем другая команда. Холландер вообще находился в другом часовом поясе. Именно поэтому Илья не ожидал увидеть его. Даже мысленно. Матч складывался тяжело. Во втором периоде один из нападающих соперника неожиданно повторил финт, которым Холландер пользовался почти в каждой третьей атаке. Илья среагировал раньше, чем успел подумать. Перехватил передачу. Начал контратаку. Через двадцать секунд команда забросила. Товарищи по команде поздравляли его с отличным чтением эпизода. Тренер довольно хлопнул по плечу. — Красиво разобрался. Илья кивнул. Красиво. Да. Потому что знал. Потому что уже десятки раз видел, как именно Холландер смещает корпус перед этим движением. Мысль вспыхнула и сразу исчезла. Но после матча вернулась. Неужели он действительно настолько внимательно изучил игру Холландера? Или... Он не договорил даже мысленно. Это слово ему не понравилось. «Или» всегда означало возможность существования ответа, которого не хочется знать. Он не любил такие ответы. Вообще не любил вопросы, на которые нельзя ответить статистикой, видеоразбором или тренировкой. Потому что все остальные неизбежно касались вещей, которыми невозможно управлять. А если существовало хоть что-то, чего Илья по-настоящему боялся, так это утратить ощущение собственной непоколебимости. До сих пор ему казалось, что это невозможно. Теперь он впервые допустил мысль, что ошибался. И почти сразу же ее отверг. Ошибаться мог кто угодно. Только не он. Именно это убеждение он носил в себе так долго, что перестал замечать, насколько тяжелым оно стало.

***

Мероприятия лиги Илья не любил по той же причине, по которой не любил долгие интервью после матчей. Они требовали изображать интерес. К чужим словам. К чужим шуткам. К людям, лиц которых через десять минут уже не вспомнишь. Каждый год все повторялось почти с пугающей точностью. Один и тот же отель, отличавшийся лишь городом. Один и тот же просторный зал с приглушенным светом, расставленными по кругу столиками и официантами, которые двигались настолько бесшумно, будто тренировались специально для подобных вечеров. Представители спонсоров, бывшие игроки, журналисты, функционеры — люди, без которых профессиональный спорт существовать не мог, но присутствие которых хоккеисты терпели скорее по обязанности. Илья появился почти к самому началу. Не раньше и не позже. Ровно настолько, чтобы никто не смог обвинить его в невежливости. Он коротко поздоровался с несколькими знакомыми, пожал руку генеральному менеджеру, позволил фотографу сделать пару кадров и, воспользовавшись первой же возможностью, отошел к окну, где было заметно тише. Официант вопросительно поднял поднос. — Водка, — сказал Илья. Тот едва заметно удивился. Большинство игроков в такие вечера предпочитали что-нибудь полегче. Илья — нет. Ему нравилось ощущение, когда мысли переставали принадлежать ему. Он сделал первый глоток и впервые за вечер позволил себе выдохнуть. Если повезет, через сорок минут можно будет незаметно исчезнуть. В этот момент где-то за спиной раздался смех. Громкий. Совершенно неуместный в сдержанном гуле светской беседы. Илья замер прежде, чем успел осознать почему. Он не обернулся сразу. Только прислушался. Секунда. Две. Потом едва заметно качнул головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. Невозможно. Он не мог узнать человека по смеху. Это было бы... Странно. Но когда все-таки посмотрел через плечо, никакого удивления уже не испытал. Холландер. Разумеется. Тот стоял в окружении нескольких игроков, что-то рассказывая, оживленно жестикулируя свободной рукой. Остальные смеялись, перебивая друг друга, а Холландер, кажется, получал от этого совершенно искреннее удовольствие. Не играл. Не производил впечатление. Просто разговаривал. Илья наблюдал всего несколько секунд. Потом отвернулся. Достаточно. Он сделал еще один глоток водки и поймал себя на нелепом ощущении, будто теперь в огромном зале стало... шумнее. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Голос прозвучал совсем рядом. Илья медленно повернулся. Холландер уже стоял напротив, держа в руке такой же высокий стакан только с водой. — Кажется, мы приглашены на одно и то же мероприятие. — Это многое объясняет. — Правда? — Например, почему ты выглядишь так, будто собираешься сбежать через ближайшее окно. Илья усмехнулся. — Если найдешь способ сделать это незаметно, поделись. — Боюсь, нас обоих потом оштрафуют. — Трагедия. Холландер рассмеялся. — Ты действительно ненавидишь такие вечера. — Ты — нет? — Конечно, ненавижу. — Не похоже. — Просто если уж не можешь избежать чего-то, лучше хотя бы не мучиться. Илья посмотрел на него внимательнее. — Это канадская философия? — Нет. Просто жизненный опыт. — Звучит подозрительно оптимистично. — А ты всегда подозреваешь оптимистов? — Обычно у них есть скрытые мотивы. Холландер склонил голову набок. — Или они действительно любят людей. — Такое тоже бывает? — Представь себе. Илья фыркнул. — Неубедительно. Несколько секунд они молчали. Странная пауза. Не неловкая. Скорее спокойная. Холландер сделал глоток воды. Только сейчас Илья заметил, что в его стакане тоже нет ничего крепче минералки. — Ты не пьешь? Вопрос вырвался раньше, чем он успел подумать. Холландер удивленно поднял брови. — Перед матчем? Конечно, нет. — Он только послезавтра. — Именно. Илья едва заметно кивнул. Логично. Он и сам жил по тому же принципу. Почему-то это открытие показалось неожиданно... приятным. И тут же раздражающе бессмысленным. С каких пор его вообще волнует, что пьет Шейн Холландер? — Ты сейчас анализируешь мой стакан? — спросил Холландер с плохо скрываемой улыбкой. Илья поднял взгляд. — Просто наблюдение. — Очень профессиональное наблюдение. — Работа такая. — У тебя все — работа? Вопрос прозвучал легко. Почти шутливо. Но почему-то задержался в воздухе дольше остальных. Илья ответил не сразу. — Почти. Холландер молча кивнул. Без привычной улыбки. Будто услышал в этом коротком слове что-то, чего сам Илья не собирался говорить. И именно это вдруг заставило Илью почувствовать себя... неуютно. Не потому, что Холландер оказался слишком проницательным. Потому что впервые за долгое время ему показалось, будто кто-то не пытается произвести на него впечатление. Не соревнуется. Не играет. Просто слушает. Это было непривычно. И, если честно, немного опасно. Он поспешил вернуть разговор в безопасное русло. — Значит, все-таки оптимист? — Скорее реалист. — Канадский реалист? — Русский хоккеист никогда не перестанет меня этим попрекать? — Пока это работает. — Тогда мне придется чаще давать тебе поводы. Они снова улыбнулись. Илья поймал себя на том, что улыбается совершенно естественно. Не той отточенной улыбкой, которая появлялась перед журналистами. И не той ленивой полуулыбкой, которой обычно заканчивался флирт. Настоящей. Это открытие оказалось настолько неожиданным, что он почти сразу перестал улыбаться. Холландер, кажется, заметил. Но ничего не сказал. Только перевел разговор на хоккей — легко, будто почувствовал, что именно там для Ильи находится безопасная территория. И Илья неожиданно позволил себе расслабиться. Потому что о хоккее он умел говорить часами. Потому что здесь не существовало риска сказать лишнее. И потому что он еще не понимал самой опасной вещи. Иногда человек становится близким не в тот момент, когда рассказывает тебе свои секреты. А в тот, когда ты вдруг перестаешь замечать, сколько времени вы разговариваете.

***

Они проговорили, наверное, минут сорок. Илья понял это только тогда, когда один из организаторов объявил начало официальной части вечера и вокруг них неожиданно пришло движение. Кто-то направился к сцене, кто-то — к столикам, несколько человек торопливо допивали шампанское. — Похоже, нас зовут, — сказал Холландер. — К сожалению. — Я уже начал думать, что ты получаешь удовольствие. — Не преувеличивай. — Это было бы слишком смело? — Катастрофически. Холландер усмехнулся. — Тогда увидимся завтра. — На льду. — А где же еще? Он ушел так же легко, как подошел, словно между ними не произошло ничего заслуживающего внимания. И именно это почему-то не давало Илье покоя.

***

До номера он добрался уже после полуночи. Гостиница почти спала. Лишь где-то внизу еще переговаривались сотрудники ночной смены, да в лифте пахло чьими-то тяжелыми духами. Илья привычно бросил ключ-карту на столик у входа, снял пиджак и автоматически потянулся к телефону. Двадцать три непрочитанных сообщения. Половина — из командного чата. Остальные — поздравления, приглашения, просьбы дать интервью. Он быстро пролистал их, не отвечая. Потом поймал себя на том, что ищет глазами совсем другое имя. Палец замер. Он медленно положил телефон обратно. — Совсем уже... Он не закончил фразу. Потому что не знал, чем ее закончить. Совсем уже что? Сошел с ума? Устал? Переработал? Любое объяснение звучало нелепо. Он ведь не ждал сообщения. Не мог ждать. У них не было номеров друг друга. Им не о чем было переписываться. Все, что можно было сказать, уже было сказано. И все же на какую-то долю секунды он действительно ожидал увидеть имя Шейна среди уведомлений. Этого оказалось достаточно, чтобы настроение окончательно испортилось.

***

Илья редко анализировал собственные поступки. Он вообще не любил самоанализ. Самоанализ почти всегда приводил к вопросам, на которые невозможно ответить действием. А если проблему нельзя решить тренировкой, дополнительным видеоразбором или лишним часом в зале, какой смысл тратить на нее время? Но этой ночью уснуть не получалось. Он лежал, закинув руки за голову, и смотрел в темный потолок гостиничного номера. Разговор снова и снова всплывал в памяти. Не целиком. Отдельными репликами. Интонациями. Тем, как Холландер смеялся. Тем, как неожиданно внимательно слушал, когда речь заходила о хоккее. Странный человек. Слишком внимательный. Большинство разговоров между игроками НХЛ были похожи друг на друга: обмен дежурными шутками, обсуждение календаря, иногда — взаимные подколы. Никто не вслушивался особенно внимательно. Все были слишком заняты собой. Холландер, казалось, действительно слушал. Илья не понимал зачем. Это не приносило никакой выгоды.

***

В детстве отец однажды сказал ему вещь, которую он запомнил на всю жизнь. «Никогда не показывай человеку, что он тебе интересен больше, чем ты ему.» Тогда Илья был слишком маленьким, чтобы задумываться, откуда вообще берутся подобные советы. Позже он перестал вспоминать сам разговор, но совет стал для него негласным правилом. Оно оказалось удивительно удобным. Интерес делает тебя предсказуемым. Предсказуемость делает тебя уязвимым. Уязвимость позволяет проиграть. Поэтому лучше первым потерять интерес. Лучше уйти. Лучше вообще не подпускать людей настолько близко. Он жил по этому правилу много лет. И ни разу не пожалел. До сегодняшнего вечера. Потому что впервые поймал себя на совершенно нелепом желании... Продолжить разговор. Илья резко сел на кровати. Нет. Он мысленно почти рассмеялся над собой. Вот теперь действительно хватит. Они поговорили о хоккее. О календаре. О тренировках. Все. Никакой драмы. Никакого скрытого смысла. Нормальный разговор двух игроков. Любой психолог, наверное, сказал бы, что человеку свойственно придавать значение случайным совпадениям. Вот и он сейчас занимается именно этим. Не более. Он снова лег. Закрыл глаза. Попытался считать вдохи. Через несколько минут дыхание действительно стало ровнее. Мысли начали расплываться. И уже почти засыпая, Илья вдруг поймал себя на последнем, совершенно абсурдном наблюдении. Он так и не вспомнил, какого цвета были глаза женщины, с которой ужинал две недели назад. Зато совершенно отчетливо видел перед собой веснушки Холландера, когда тот смеялся сегодня вечером, слегка запрокидывая голову и машинально постукивая пальцами по запотевшему стакану с водой. Эта память была ненужной. Совершенно бесполезной. И именно поэтому она осталась.

***

За окном медленно светлело. А Илья еще не понимал, что самые опасные чувства приходят не тогда, когда человек перестает владеть собой. Они приходят значительно раньше. В тот момент, когда чужое присутствие начинает казаться естественным. И гордыня делает все возможное, чтобы назвать это чем угодно, кроме правды.