Хроники королевства Хогвартс

Королевство Хогвартс с давних времён было окружено другими государствами — потенциальными союзниками и врагами. Один из прежних королей, желая обезопасить свои земли, заключил опасную сделку с теми, кого в остальном мире презирали и боялись, — с людьми, способными повелевать магией. Их называли волшебниками. Король предложил им убежище и статус подданных, взамен требуя лишь одного — оберегать королевство. Волшебники приняли условие. Так, спустя время, Хогвартс сумел возвеличиться среди прочих государств и войти в свой золотой век. Выписка из невышедшего учебника «История магии Золотого века» за авторством Адрианы Дамблдор. Отныне и навек ничто не собьёт наше королевство с верного пути. Ни одна дьявольская тварь, посмевшая глумиться над словом Божьим, не сумеет укрыться в этих землях. И пусть горят их чёрные книги, пусть развеются тела их пеплом и никогда не будут упокоены. Ведь души их были проданы сатане до рождения. Речь пастора Финч‑Флетчли после официального изгнания волшебников на свадьбе короля и королевы Хогвартса. Король умер. Да здравствует король! …Автор неизвестен…?

***

— О, Петунья, ты невероятно милостива к этой попрошайке. Я бы отдала это проклятое дитя на попечение церкви. — Что поделать, от непутёвой сестрицы нашей семье всегда были одни беды. И девчонка ещё не худшая из них. — И всё же… Впустить в свой дом того, кто соприкасался с ведьмами? Да, её прокляли в детстве, но кто знает — может, тогда же сатана и забрал её душу. Теперь это уже не ребёнок, а дьявол во плоти. Внезапно со стороны заднего двора донёсся грохот. — Гарриет! Ну что ты опять натворила? — воскликнула Петунья, а затем виновато улыбнулась гостье. — Столько забот на мою голову… Прости, Мери. — Ничего, дорогая. Зайду к тебе в следующий раз. Стоило Петунье Дурсль закрыть за гостьей дверь, лицо её мгновенно изменилось. Мягкая улыбка сползла, в глазах погас блеск, а из голоса исчезло мягкое придыхание. Теперь она звучала как настоящая хозяйка дома. — Гарриет! Ко мне. Живо! Через несколько мгновений в дверном проёме появилась взъерошенная чёрная голова с сухими листьями и пылью в волосах. Девочке было всего девять лет, но для своего возраста она выглядела слишком худой и жалкой. Из одежды ей доставались лишь старые обноски двоюродного брата, которые были ей велики на несколько размеров. Однако сколько бы Петунья ни старалась, за этой неказистой внешностью невозможно было спрятать безумно зелёные, колдовские глаза. «Это ребёнок ведьмы!» — вопил каждый, кто видел эти глаза. «Нет‑нет, бедное дитя стало жертвой проклятия», — уверяли соседей Дурсли. Лишь после того, как Гарриет однажды привели в церковь на «очищение», деревенские жители наконец утихли. — Говори, не выводи меня из себя, — холодно бросила Петунья. — Простите, тётя… Я подметала двор и случайно задела лестницу. Я уже всё убрала, честно! — Да? — прошипела женщина. — Неужто клевер под окном сам по себе зацвёл? Петунья схватила девочку за голову и протащила через всю кухню к чулану. Гарриет плакала и бесконечно извинялась, но ничто не могло пронять сердце тёти. — Сегодня ты останешься без ужина, — бросила она напоследок и с грохотом захлопнула дверь. Гарриет не нравилось, когда её таскали за волосы. Но оставаться в чулане, как ни странно, ей было по душе. Только это место во всём доме принадлежало лишь ей. И именно здесь она хранила самое дорогое, что было в её жизни, — гримуар Лили Поттер, её матери. Именно из него Гарриет узнала, что ведьмам необходимо колдовать. Если же этого не делать, случится беда. Поэтому втайне от Дурслей девочка начала изучать магию. Так прошло семь лет. Гарриет часто бывала в церкви и монастыре. Монахи научили её читать, а она помогала им ухаживать за больными. Поначалу местные жители боялись обращаться к ней за помощью, но работа при монастыре довольно быстро очистила её имя от подозрений. Однако Дурсли были категорически против того, чтобы Гарриет готовила отвары и настойки в доме. Их согласие стоило девочке всей прибыли, которую она получала за свои услуги. Пусть так, всё равно главным для Гарриет была магия, которую она вплетала в снадобья. Такая жизнь сильно изменила её. Из гадкого заморыша она превратилась в миловидную юную девушку. Волосы её лоснились, кожа была чистой и мягкой. Только глаза не менялись с самого рождения и горели пугающим и одновременно манящим потусторонним огнём. Не зная другой жизни, Гарриет была довольна тем, что имела. Правда, иногда, перелистывая страницы гримуара матери, она с тоской думала о том, как прекрасно было бы попробовать сотворить настоящие заклинания. Но она слишком хорошо понимала, что случится, если хоть одна живая душа в деревне узнает правду. И эта история могла бы сложиться совсем иначе, если бы не Аргус Финниган — вассал герцога Грейнджера. Этот человек появился в деревне неожиданно. Без большой свиты, верхом на коне, словно заехал сюда случайно. Однако его слова повергли жителей в шок. Спешившись и пожав руку подбежавшему старосте, он без разглагольствований объявил: — Ваш господин, герцог Бенджамин Грейнджер, повелел призвать с каждого поселения в его владениях лучшего лекаря. Поручение срочное, поэтому уже завтра утром вы должны отправить подходящего человека в родовое поместье Грейнджеров. — Но, господин, в наших краях нет лекарей, — растерянно ответил староста. — Только монахи да знахарки. — Значит, шлите монаха! Или знахарку! Без разницы, кто лечит вас и вашу скотину. Главное, чтобы лечил хорошо, — отрезал Аргус Финниган. Уехал он так же резко, как и появился. Старейшина, недолго думая, обратился к отцу Вильгельму — самому старому монаху в монастыре. Однако на просьбу ехать к герцогу тот отвечал уклончиво. Лишь после долгих уговоров согласился, но с одним условием: — Я возьму с собой Гарриет. — Зачем она вам, отец Вильгельм? — удивился старейшина. — Она же обычная знахарка. — Я стар и слаб, — спокойно ответил монах. — За мной уже смерть ходит по пятам. Так пусть рядом будет тот, кто пышет жизнью. Спорить никто не стал. Дурсли были только рады возможности выслужиться перед господином. А Гарриет… Гарриет впервые за долгие годы почувствовала, как в груди разгорается робкая надежда вырваться из привычной клетки. В дорогу она взяла немного: ломти сухого хлеба и вяленого мяса, старую нижнюю сорочку с платьем, набор сухих трав и гримуар матери. Коротко попрощавшись с Дурслями, она села на телегу с отцом Вильгельмом и уехала. Тогда Гарриет и не подозревала, что вернётся сюда лишь спустя многие годы. По прибытии в поместье Грейнджеров их встретил слуга. Сообщил, что комнаты им выделили в служебном флигеле, и, поскольку приехали они поздно вечером, посетить госпожу смогут только завтра. — Сын мой, — окликнул уходящего слугу отец Вильгельм. — Скажи же, что происходит в этом доме? — Вам расскажут завтра. — Но как же я смогу молиться за жителей дома, не зная, какое горе их постигло? Слуга замялся, забегал глазами и, казалось, задумался. Отец Вильгельм смотрел на него спокойно и мягко. — Открой душу, сын мой. И слуга заговорил, понизив голос: — Госпожа Грейнджер тяжело больна. Господин уже всё перепробовал, но тщетно. Даже королевский лекарь приезжал, но и он не смог ничего сделать. — Раз даже королевский лекарь оказался бессилен, почему господин призвал нас? — тихо спросил монах. — Кто знает… Может, в деревнях ещё сохранились знания, способные сотворить чудо. Отец Вильгельм странно посмотрел на слугу. Тот, видимо осознав, что сказал лишнее, округлил глаза. Но старый монах лишь мягко улыбнулся: — Я буду молиться за вас. Спи спокойно, сын мой. Гарриет той ночью почти не спала. Ей снился странный лес, по которому она шла босиком. Деревья и кусты шептали ей непонятные слова, птицы молчали, а неба над головой словно вовсе не существовало. Только бесконечный лес и неясная тень, мелькавшая то тут, то там. А утром они встретились с госпожой. Миссис Грейнджер приняла их, лёжа в постели. Она была очень слаба. На переносице и щеках её алела болезненная красная сыпь, волосы поредели и потускнели. Семейный врач рассказал им о язвах во рту и сильной тошноте, которая начиналась всякий раз, стоило больной оказаться на свету. Гарриет стояла чуть в стороне от кровати и молча наблюдала за госпожой Грейнджер. Больше прочего девушку поразили её глаза — в них не было ни надежды, ни отчаяния, только глубокая, измождённая усталость человека, который уже слишком долго борется. — Добро пожаловать, — тихо произнесла герцогиня; голос её был слаб, но ещё сохранял благородную чёткость. — Отец Вильгельм… и вы, должно быть, Гарриет. Мне сказали, что вы хорошо разбираетесь в целебных травах. — Да, миледи, — скованно ответила Гарриет, слегка наклонив голову. — Я не лекарь, но знаю, как работать с растениями. Если позволите, мы с отцом Вильгельмом постараемся облегчить ваше состояние. В этот момент отворилась дверь, и в комнату вошла высокая стройная девушка примерно одного возраста с Гарриет. Её густые каштановые волосы были собраны в тугую косу, а проницательные карие глаза изучали прибывших. — Гермиона, — слабо улыбнулась герцогиня. — Это наши гости. Они приехали, чтобы попытаться помочь. — Рада знакомству, — вежливо произнесла она. Голос был ровным, но в нём чувствовалась скрытая тяжесть. — В последнее время наш дом принимает много гостей. Гарриет слегка нервно улыбнулась. — Тогда мы постараемся не повторить ошибок предыдущих. После короткого разговора отец Вильгельм и Гарриет предложили несколько вариантов укрепляющих отваров и компрессов, которые могли хотя бы снять воспаление и вернуть силы. Герцог, присутствовавший при разговоре, выглядел измотанным, но всё же согласился оставить их в поместье на некоторое время для наблюдения и приготовления необходимого. Когда они вышли из комнаты герцогини, Гермиона неожиданно задержалась в коридоре рядом с Гарриет. — Ты действительно думаешь, что сможешь ей помочь? — спросила она, неожиданно схватив девушку за руку. — Или это очередные пустые слова? Гарриет испуганно посмотрела на неё. В деревне, даже спустя столько лет, её старались не касаться лишний раз. — Я не обещаю чуда. Но я знаю травы лучше многих, кого вы видели. Если вы позволите мне попробовать кое‑что… я бы хотела попытаться. Гермиона долго изучала её взглядом, словно взвешивая каждое слово. Наконец она едва заметно кивнула. — Хорошо. Тогда пойдём. Я покажу тебе библиотеку и сад. Если тебе понадобятся редкие травы или книги — скажи. Я помогу. С этого дня между ними начало зарождаться нечто большее, чем простая вежливость. Гермиона, привыкшая к одиночеству среди бесконечной череды врачей и слуг, нашла в Гарриет не просто новую знакомую, а человека, с которым можно было говорить по душам. Они часами проводили время в библиотеке и в саду, обсуждая свойства растений, старые легенды и даже философию, в которой Гарриет мало что понимала. Но это не было помехой: Гермиона любила рассказывать обо всём, что знала. Отец, что удивительно, поощрял тягу дочери к учению и нанимал немыслимое количество частных педагогов. Гарриет была поражена. Впервые она встретила настолько умного человека, который не боялся её странных зелёных глаз и, несмотря на разницу в статусах, обращался с ней как с другом. Время шло, состояние герцогини улучшалось незначительно. Гермиона не говорила прямо, но Гарриет чувствовала, как тяжело она переживала происходящее. Всё чаще девушка стала видеть сны, в которых она стоит у кровати юной герцогини и слышит её приглушённый плач. Нередко такие сны заканчивались пробуждением посреди ночи. Тогда, найдя укромный угол и оставшись одна, Гарриет открывала гримуар и начинала искать рецепты более сложных снадобий и даже заклинаний. Ради подруги она была готова рискнуть. Днём в поместье была привычная суета. Почти каждую неделю прибывали новые лекари. Они осматривали герцогиню, хмурились, качали головами, давали новые рекомендации, брали щедрую плату и уезжали. Никто не мог добиться заметного улучшения. Однажды вечером, когда подруги гуляли по дальней аллее сада, Гермиона не выдержала. Она остановилась и тихо, словно у себя самой, спросила: — Сколько ещё это будет продолжаться? Девушка горько усмехнулась, глядя куда‑то в сторону. — Знаешь, я уже сбилась со счёта. Они все одинаковые. Сначала смотрят на маму с такой жалостью, будто она уже мертва. Потом обещают, что «вот это точно поможет», дают надежду и уезжают. И каждый раз отец становится всё мрачнее. Я устала, Гарриет. Устала от этих взглядов, устала надеяться и каждый раз разочаровываться. Гарриет долго молчала, а потом решилась: — Гермиона… Дай мне шанс. Я могу сделать кое‑что особенное. Не то, что делают обычные лекари. Гермиона резко повернулась к ней. В карих глазах мелькнуло напряжение. — Что ты имеешь в виду? — Мне нужно попасть в комнату твоей матери ночью. Когда там никого не будет. И чтобы никто — даже слуги — об этом не знал. Я приготовлю особое снадобье… но для того, чтобы оно сработало, требуется тишина и покой. Юная герцогиня смотрела на неё долго, очень долго. Потом осторожно спросила: — Ты понимаешь, чем рискуешь? Если кто‑то узнает, что ты делаешь что‑то тайком в комнате больной герцогини… — Понимаю, — спокойно ответила Гарриет. — Но я не хочу больше смотреть, как ты мучаешься. Доверься мне. Один раз. Гермиона отвернулась, её плечи были напряжены. Наконец она едва слышно выдохнула: — Хорошо. Послезавтра ночью. Я проведу тебя и буду стоять на страже. Но если что‑то пойдёт не так… — Я знаю, — мягко перебила Гарриет. — Тогда винить будут только меня. Две ночи спустя. В поместье Грейнджеров было особенно тихо. Даже слуги, казалось, спали глубже обычного. Гермиона ждала Гарриет в условленном месте — у старой, редко используемой лестницы для прислуги. В руках она держала канделябр с тремя свечами. Когда подруга бесшумно подошла, Гермиона молча кивнула и жестом велела следовать за ней. Они двигались почти беззвучно. Юная герцогиня знала каждую хлипкую половицу, каждую дверь, способную предательски заскрипеть. Она вела подругу длинным обходным путём через задние коридоры, мимо пустующих комнат и старой кладовой. Несколько раз они замирали, услышав далёкие шаги ночной стражи. Гермиона тогда крепко сжимала руку Гарриет, и они стояли, прижавшись к стене, пока опасность не минует. Наконец они остановились перед тяжёлой дубовой дверью в покои герцогини. Гермиона повернулась к Гарриет. В тусклом свете её лицо выглядело бледным и напряжённым. В карих глазах смешались страх, надежда и глубокая, почти болезненная нерешительность. Она долго молчала, прежде чем заговорить шёпотом: — Если тебя поймают… если что‑то пойдёт не так… — Голос Гермионы слегка дрогнул. — Отец никогда не простит. Меня тоже, но… — Она сглотнула. — Я верю тебе. Гермиона осторожно приоткрыла дверь. В комнате царил глухой мрак. Дыхание миссис Грейнджер было тихим и неровным. — Я буду стоять у двери снаружи, — едва слышно сказала Гермиона, передавая подруге канделябр. — Постучу два раза, если кто‑то пойдёт. И… Гарриет? — Да? Юная герцогиня на секунду сжала её руку. Так крепко, что почти до боли. — Будь осторожна. Пожалуйста. Она ещё несколько мгновений стояла в дверях, словно не решаясь уйти. Наконец глубоко вдохнула, кивнула и тихо закрыла за собой дверь, оставив Гарриет наедине со спящей матерью. В комнате повисла густая, почти осязаемая тишина. Канделябр отбрасывал тёплый, дрожащий свет. Девушка точно знала: миссис Грейнджер спала сейчас невероятно крепко, ведь уже давно ни один ужин герцогини не проходил без дозы болеутоляющих и снотворных настоев. Гарриет поставила на резной сундук узелок, из которого достала широкую глиняную чашу с уже готовым снадобьем. Тёмно‑зелёная, почти чёрная жидкость внутри едва заметно мерцала, словно в ней плавали звёзды. Гарриет замерла над чашей, глядя на спящую герцогиню. Сердце колотилось словно безумное, всё тело пробила крупная дрожь. «Что я делаю… — пронеслось в голове. — Если меня поймают… если что‑то пойдёт не так… Она много раз представляла этот момент, но сейчас, когда он настал, страх нахлынул с новой силой. Для неё это было не просто колдовство, а шаг за черту. Тот самый, после которого пути назад уже не будет. Гарриет закрыла глаза, сделала глубокий, прерывистый вдох и прошептала: — Прости меня, мама… если я ошибаюсь. Она осторожно вытащила один тонкий волосок из головы спящей герцогини и опустила его в чашу. Жидкость едва заметно колыхнулась. Девушка положила ладони по обе стороны от сосуда, склонилась над ним и начала читать заклинание. Голос сначала был тихим, почти неуверенным, но с каждым словом становился твёрже. Древние слоги наполняли комнату тяжёлой, густой магией. Воздух стал плотнее, словно перед грозой, заколебалось пламя на свечах. И тогда пришло первое ощущение. Руки начали нестерпимо зудеть. Этот зуд проникал глубоко под кожу, словно тысячи крошечных насекомых. Гарриет попыталась попыталась расчесать ладони друг о друга, потом о платье — бесполезно. Зуд перерос в жгучую боль. В незнакомом, отчаянном порыве она схватила маленький острый нож со дна узелка и, не раздумывая больше ни секунды, провела им по обеим ладоням. Резкая боль обожгла кожу. Тёмные капли крови упали в чашу, смешиваясь со снадобьем. В тот же миг заклинание вырвалось из неё последней, дрожащей фразой. И мир изменился. Тяжёлые, невидимые оковы, которые Гарриет носила всю жизнь, внезапно рухнули. Словно с неё сняли тяжёлые железные доспехи, в которых она задыхалась годами. Волна жаркой, первозданной силы прокатилась по телу — от макушки до самых кончиков пальцев. Она была горячей, живой, почти сладострастной. Гарриет тихо, прерывисто выдохнула. По коже пробежала дрожь, а внизу живота разлилось что‑то тёплое, почти запретное, чего Гарриет не ощущала никогда ранее. Магия больше не была чем‑то запертым внутри. Теперь она текла через неё свободно, мощно, жадно обнимая каждую клеточку тела. Она стояла посреди комнаты с кровоточащими ладонями, тяжело дыша, и чувствовала себя по‑настоящему живой. Настоящей ведьмой.