Список того, что Тилл терпеть не может

Победа пахнет металлом. Тилл всегда об этом знал. Этот запах впечатался в память также сильно, как и ненависть к нему. Он въедался в кожу, в волосы, в ткань костюма, а затем держался какое-то время, напоминая: ты победил, а значит выжил. Но в этой победе не было ничего хорошего. Ни радости, ни облегчения. Только тяжесть. Но никто не дал иного выбора — пришлось принять это, научиться жить по чужим правилам и уметь побеждать, если хочешь пройти дальше остальных. И он учился. Сжимал зубы, закрывал глаза на то, на что смотреть было невыносимо, и шёл вперёд, ни разу не оглянувшись назад. И всей душой ненавидел это. И Тилл ненавидел, когда ему лгали. — Эй, обещай не делать глупостей.. там. Ты понял? - Тилл хватает его за рукав перед самым выходом, отворачиваясь куда‑то в пол, то ли от непонятного страха, то ли из‑за того, что ему не хотелось снова замечать то, с каким теплом на него смотрит Иван. Пальцы у Тилла предательски дрожат - он сам не понимает, зачем хватает, будто если отпустит рукав, Иван тут же растворится. Иван останавливается, не успев сделать шаг. Он чуть наклоняется, чтобы поймать излюбленный взгляд, но не настаивает, просто стоит и терпеливо ждёт, пока Тилл продолжает прятаться в тени собственного плеча. Тилл не признается, что ему страшно. Но Иван понимает это без слов, всегда понимал. — Конечно, — Иван мягко улыбается, — Мы пойдём до конца вместе. Тилл замирает, будто от этих слов в коридоре на секунду стихает даже гул вентиляции. Улыбка у Ивана не натянутая, слегка усталая, но настоящая. Такая, какая шла ему больше всего. А ещё оказалось, Тилл ненавидел, когда ему давали пустые обещания. Он осознаёт это, когда Иван бросает свой чёртов микрофон и вместо того, чтобы продолжить петь, целует его, хватая за руку, чтобы не дать отступить. Осознаёт, как ловко его обманули, когда чувствует, как после очередного поцелуя, Иван прижимает его к полу и начинает душить. Нет, он вовсе не душил. Иван не причинит ему боли — он лишь слегка обхватывает шею руками, чтобы обмануть зрителей и систему, но даже так Тилл успевает прочесть в его взгляде сожаление: "прости меня, потерпи немного". Этот взгляд врезается в сознание острее любого удара — в нём нет ни страха, ни горечи, ни беспокойства. Он с самого начала это планировал, с самого начала знал, что солжёт и даст пустое обещание. Это бесило больше всего. Какого чёрта он ни на секунду не поколебался, осознанно делая шаг в могилу? Тилл слышит, как счёт на табле с электронным щелчком сменился в его пользу. Вот чего добивался Иван, устраивая этот дешевый спектакль с удушьем. Звук кажется неестественно громким, будто специально выдёргивает из оцепенения, напоминает как раз о том, что конец уже настал. Исход был решён, но Тилл всё равно хочет закричать — выплеснуть наружу все эмоции разом: обиду, злость, даже колючее чувство вины, будто он сам виноват в том, что Иван решил не оставить ему выбора и поступает, как последний идиот. Только в горле встаёт тяжёлый ком, плотный, как кусок льда, и не даёт вырваться ни звуку, во рту появляется неприятная горечь — смесь страха и горького осознания: он не может ни сопротивляться, ни принять это. Тилл вновь чувствует чужие губы на собственных — этот поцелуй уже не был таким настойчивым, как прежде, когда Иван пытался за считанные секунды высказать всю свою многолетнюю любовь, которую, вообще-то, даже не пытался скрывать. Этот поцелуй был прощальный. Иван успевает только отстраниться, как в следующее мгновенье в зале раздаются несколько точных выстрелов — резких и сухих, будто кто-то рвёт воздух на куски. Звук ударяет по ушам, вышибая из головы все мысли, и на долю секунды время будто замирает: Тилл лишь размыто видит, как на сцену падает уже безжизненное тело Ивана. Тяжёлое эхо выстрелов ещё катится по залу, а Тилл не может оторвать взгляд от неподвижной фигуры на полу, в которой только-только была самая дорогая ему жизнь. В воздухе тут же повисает горький запах пороха — он смешивается с металлическим привкусом страха и гнева, оседая на языке. Тилл сжимает ладони в кулаки так, что ногти врезаются в кожу, оставляя на ней тонкие полумесяцы. Он чувствует, как подступают слёзы, но он стискивает зубы, не позволяя им пролиться. Злость начинает царапать изнутри, разъедая грудь. Краем глаза он замечает знакомый размытый силуэт в тени дальнего угла сцены. Тот стоит почти неподвижно, лишь едва заметно склонив голову, и смотрит — этот взгляд Тилл узнал бы из тысячи. В груди что‑то обрывается, а потом вспыхивает с новой силой: он вдруг понимает, что всё это нереально, но он так хочет ему врезать со всей силы. За то, что сам всё решил и не дал выбора. За то, что солгал. За то, что пожертвовал собой, хотя Тилл его об этом не просил. За то, что, блять, даже не испугался, когда пуля прошла сквозь него, а он продолжал смотреть своими чёрными щенячьими глазками на Тилла так, будто всё было отлично, пока не упал замертво. В нём не было страха даже за секунду до смерти. Тилл ненавидит запах победы. Победа пахнет металлом — холодным, едким, въедающимся в ноздри так, что от него першит в горле и хочется кашлять, лишь бы вытолкнуть эту горечь наружу. А ещё его победа пахнет отчаянной любовью — той самой, что держится на последнем вздохе и на дрожащих пальцах. И это последнее, что он заберёт отсюда.