Не женщина, а…

"Отношения Кирка и Боунса похожи на отношения старой женатой пары"       (C) Карл Урбан

_

___

______

________

____ ^ __

                  _            - _ Не женщина, а мечта. Мечта одного конкретного Джеймса Кирка. Просто увидев ее однажды, он сразу понял какую жизнь хочет прожить. Это прям, как с «Энтерпрайзом»: один взгляд – и все стало предельно ясно. Он был для космоса рожден. И для Леоноры МакКой тоже. Джим понял, что они с Боунс подружатся буквально с первой секунды, как та появилась в его поле зрения, обмениваясь с милой девушкой «любезностями» в шаттле. Джим тогда наивно думал, что он один тут такой «неуместный»: без униформы, весь растрепанный, потрепанный, помятый, парень в кофте с разбитым лицом. Но тут заявилась женщина победившая его во всех планах по «неуместности». Ах, а еще это чисто южное очарование с первых секунд. Начиная с: — Я облюю тебя. Заканчивая пылкими описаниями всех подробностей смерти в космосе. Ну, просто прелесть! Джим тогда аж опешил от перспективы испачкаться еще до попадания в академию (знаете ли, «пачкаться» он собирался иначе). По внешнему виду собеседницы он понял, что, да... Так называемая «Мне не нужен доктор, я и есть доктор!» не шутит, а очень злобно (сквозь зубы) предупреждает. Выглядел она, конечно, в тот день неподражаемо. Еще ни разу Кирк не видел такого убито-разбито-харизматичного человека. Одетая в какую-то грязную куртку, потертые, старые джинсы и менее пыльные ботинки, без даже самого скромного макияжа, с жирными, темными волосами во все стороны, вся вспотевшая от страха и явно подвыпившая. Видимо именно так готовятся матерые врачи к поступлению во Звездный флот? Даже захотелось пожалеть попутчице чисто по-людски пару бутылок пива, будто знал Кирк ее невесть сколько лет. Однако МакКой уже была предусмотрительно оснащена заначкой с чем-то довольно крепким по составу. Аж передернуло! С ходу, эта вселяющая страх (и восхищение) в любого женщина разоткровенничалась о своей земной жизни, протянув ему свою козырную флягу, то ли в знак мира, то ли, просто, как одноразовое предложенное, и Кирк вмиг растрогался. Ничто так не ценил в людях, как прямоту и честность. Будь Леонора хоть последней алкоголичкой (отчасти так и есть), Джим бы все равно ей заинтересовался. А потом она сдержала свое слово и, правда, облевала. И тогда Джим в очередной раз убедился, что это определено его судьба и ничья больше. Ну, жирней намека ему Вселенная еще не посылала! Его в прямом смысле «зеленым цветом» пометили. Да и, в конце концов, гении должны держатся вместе. Так считал сам Джеймс Кирк. Но у них с Боунс с самого начала мнения малость расходились. Она не какой-то простой новобранец, а уже довольно зрелая, серьезная женщина, с большим опытом за плечами и не только в своей сфере… Особу ее ранга поместили в женское общежитие, где-то в особом отделение для медиков, а Джим, малого того, что мужчина, так и курс он держит на капитанство, то бишь тяжело было им пересечься… Но не для Джеймса Кирка! Всего-то пару взятых дополнительных курсов, незаконных махинаций в расписании, основательных походов в бары с гарантированным мордобоем и готово: «Добрый день, крошка, мне на прием к доктору МакКою!». Благо, у нее не было братьев, или однофамильцев во флоте. Да и кочевряжилась та не долго. Так, поворчала для вида и с наличием теперь у нее лучшего друга быстро смирилась. Видимо тоже разглядела в нем что-то свое этими нелюдимыми, вечно уставшими и малость презрительными, зелеными глазами. Каждое веко ему хотелось нежно и кротко поцеловать. Впрочем, как и всю эту недовольную гримасу, с красивыми до жути бровями, губами, щеками... Ну, продолжать можно долго. Джиму, грубо говоря, нравилось все: от болезненных затрещин (Ох ты ж! А ручка-то у доктора тяжелая…) до ощутимых пинков под зад (А-аагх, и нога бойцовая!). Хоть та и идет на уступки большую часть времени, бывают моменты, когда ничто не сдвинет с места великую и ужасную Докторшу МакКой. Причем, «великой и ужасной» она стала еще в академии. Большинство поступивших медиков на флот были еще, как говорила Боунс, «сосунками» и не столь подкованными в медицине, как некоторые леди старой закалки. Это не бахвальство, а просто озвученный факт. Леонора из-за этого всерьез нервничала. Особенно сильно ее почему-то волновало отсутствие «старой школы» и чересчур сильный упор на использование новомодных устройств. Джим любил шутить о том, что Боунс уже ведет себя, как старая брюзга, хотя еще не при должности СМО, но при этом не мог скрыть то, как восхищен этой чертой МакКой. Та не просто увлечена своей работой… Она ей живет. Медицина – штука необъятная, непостижимая и вечная, съедающая умы всех поколений без остатка. Он всегда это знал, но благодаря Боунс впервые это увидел. Ведь сколько бы Боунс не ныла, не ворчала, не причитала, не молилась бы, покой никогда не наступит для кого-то вроде нее, хорошего и правильного доктора. Доктора, что хоть кровь из носу, а любого засранца на ноги поставит. Джим, к слову, возглавлял список засранцев. Он часто совал голову в пасть льва, чтобы его потом спасал человек, носивший имя «Лев». Лео-нора же! Надеюсь вы выкупили шутку, ведь сама Леонора отвесила за нее подзатыльник… И, что ж, Джим редко обременял себя последствиями, оставляя их на кого-то другого. И этим «другим» была опять же Боунс. Бедняжка Боунс, привыкшая тянуть на себе все. Ворчавшая, что такими темпами Джим не доживет и до сорока. Кирк учтиво помалкивал, заглядывая в грустные и уставшие глаза подруги. Почему-то Кирк был уверен в обратном. Нет, не в том, что проживет сорок, а того и больше земных лет. Джеймс знал, что умрет не самой естественной смертью. Просто иногда ему казалось, что смертный агнец тут не он, а кто-то другой… Кто-то, кто стареет не по годам. Слишком быстро. Слишком скоротечно. Большую часть времени Джим игнорировал волнение. Леонора всем своим видом доказывала, что не хочет опеки, заботы, поддержки. Что ей не нужны слабости и подачки. Что она матерая и, между прочим, очень устрашающая, поэтому «Не смей тут при мне нюни распускать, маленький ублюдок!». И все же, сколько бы та не тужилась, под конец смены выглядела точно также, как и в первую встречу: убито-разбито-харизматично. Джим применял все известные ему психологические уловки: и напускал серьезный вид, и давил на жалость, и манипулировал дружбой, и угрожал отстранением. Думаете это что-то дало? В такие моменты она будто бы и не слушала. Ее было тяжело отчитывать, ведь, черт, как можно ругаться на смертельно уставшую и несчастную женщину в разводе, делающую свою работу более чем прекрасно? Это бриллиант, а не доктор, пусть и характер у этого бриллианта не сахар. Но лучше одна Боунс, чем сотни других покладистых докторов со всех миров, галактик и Вселенных. Это же их милая ворчунья в возрасте! Его лучшая подруга. Его «Боунс». Джим всегда называл ее так в шутку. Просто уж больно эпично и драматично Леонора тогда сказала это пафосное «Bones», что словцо попросту прилипло к Джимову нёбу. Совсем скоро кличка потеряла первоначальный смыл и ложилась на язык привычным: «Эй, Боунс!»; «Как дела, Боунс?»; «Это и был наш план, Боунс» «Увы, он прав, Боунс» «Да ладно тебе, Боунс!» «Бедная моя Боунс...» Или же наоборот, привычно вертлявый язык жалостливо скулил: «Ты чего, Боунс?» «Боунс, что мне делать?» «Боунс, прекрати, не нужно-…» «Бо-о-о-оунс…» «…Боунс, где бурбон?» «Боунс, ты долго будешь свою мензурку в руках греть?» Да, его подруга была не только хорошим собутыльником, но и доктором. И не абы каким, а хирургом, так что для окружающих эта шутейка про «кости» была лишь аналогом заезженного прозвища «костоправ». Мол, Джим проявил хваленный креатив и дал подруге более уникальное позывное. Однако теперь во рту все пересыхало и привычное слово не выходило из уст. Просто застревало в горле, царапая стенки. Назвать ее сейчас так было бы верхом бесчеловечности. И в конце концов: «При любом сценарии победа возможна, Боунс» Но сама бы МакКой бы с ним не согласилось. Она бы обязательно поспорила, отчитала за ребячество, поставила под сомнения столь смелые слова. — Бывают такие «сценарии», Джим, когда «победа» открыто шлет тебя в задницу и забывает там надолго. В очередной раз сканируя трикодером, угрюмо сказала ему однажды подруга. И наверное сказала это неспроста, что-то явно подразумевая под этим. Возможно, делилась личным опытом, или просто высказалась от души, как умеет. Сейчас Джим не берется судить. Просто он любил ее. Любил, как собственную руку. Отчасти Боунс даже заменяла ему родную мать (или несуществующую сестру), ведь той всегда было не до сына. Забавно, что потерял Джим в катастрофе вроде только одного родителя, а в воспитании отсутствовали оба. Виола постоянно была в командировках, оставляя его на отчима, отношения с которым тяжело назвать теплыми. Леонора же тоже далеко не эталон женственности, зато материнский инстинкт ого-ого какой! И влечение к ней, как к вполне себе женщине, должно бы прозаично загореться в Джиме сверхновой, не обламывай та его постоянно словечками по типу «Малец», «Парнишка», «Мальчуган», «Пиздюк» и тому подобными, открыто показывая, что для нее он всего лишь сперматозоидный мелюзга. И такое предвзятое отношение, конечно, больно ранит любое мужское достоинство. А какому, собственно, понравится, что крышесносная дамочка напрочь отказывается воспринимать тебя, как половозрелого самца, хотя разницу у вас всего в пару лет? Ведь, эй, вся прошлая жизнь Джеймса Кирка крутилась вокруг: «Одна зависаешь, детка?». Любая женская особь должна быть им взята на абордаж! Да, конечно, осечки случаются. Чего стоит та же Ухура! Но она просто ледяная леди, которая искала себе не менее ледяного принца. Вместе они, кстати, прекрасная пара. Боунс же пошла дальше и стала ему покровительствовать, то бишь, заботится, как о проблемном подростке. Долгих трудов ему стоило подняться хотя бы до ранга «придурка-друга», а не «младшего бро». И знаете… Впервые он был доволен тем малым, что заработал, не кидаясь слепо за большим Ну, почти. Во всяком случае, он до сих пор не залез в женские трусы-семейки (Боунс наверное единственная обладательница таких). Не получилось. Да и все это было не всерьез. Не с тем напором, как обычно. Однажды, когда они здорово надрались в ее каюте после отбоя, Джим погладил свою СМО чуть выше колена, получив тогда лишь иронично выгнутую бровь и ленивый, как у льва, зевок: — Скажи-ка мне, Джим, дружище, чего ты больше хочешь: иметь под рукой доброго и верного тебе друга, готового заштопать твой неблагодарный зад всегда и везде, или злейшего врага, который потом скажет «Извините, не могу его оперировать, ведь у меня с этим козлом был секс»? Поверь, назад дороги нет. Руку он убрал. И не потому что испугался, а потому что прекрасно все понимал и, главное, уважал Боунс. Не то, что бы до этого он был предвзятым к женщинам говнюком. Ха! Попробуй только скажи Ухуре, что она чего-то там не может! Она пройдется по твоей самооценке, как по пилону. Хотя это, конечно, «цветочки» по сравнению с настоящими «ягодками»… Вот, если сказать Леоноре МакКой, что пить виски из горла, ругаться матом через слово, служить во флоте и, в принципе, работать – не женское дело, можно увидеть, как эта женщина, оказывается, может делать классные левый и правый хук, да так, что отлетишь в лазарет надолго. И потом она же тебя из него выпишет. Конечно, не в характере Боунс распускать руки. Она же все-таки врач и где-то в глубине души Мать Тереза, не ободряющая путь насилия. Однако никто и не подходит с подобными заявлениями, или даже намеками на них. Один только взгляд на широкий разворот плеч; вовсе не хрупкие руки; внушительный для женщины рост и телосложение выбивают все вопросы. Боунс на равных спорила со Споком. Не имела никакой тоненькой фигурки, как у Ухуры, или нежного голоска, как у своей помощницы сестры Чапел. Терпеть не могла юбки, норовя постоянно одеть под стандартную женскую униформу флота свои затасканные штаны. Совершенно не ухаживала за собой! Увидеть Боунс с укладкой и макияжем, как увидеть улыбчивого Спока в балетной пачке – такое в природе не встречается, а если и встречается, то это явное отклонение от нормы! Санитаров звать пора! Походка же такая, будто вот-вот проломит стену. Шприц засаживает без всякого сожаления, еще приговаривая какой-то ты безалаберный идиот. Кто-то скажет: «Изверг, а не женщина!». Джим же на весь мир проорет: «Богиня, а не женщина!» Но глупо думать, что среди мужчин совсем не найдется ценителей такого самородка. О, в этом плане Боунс производит неповторимый эффект. Большинство даже не взглянет на эту фурию, однако, то меньшинство, что взглянет – грезит покорить это дикое упрямство. Джим собственными глазами видел, как какой-то совсем молоденький энсин прямо растекался перед ней лужицей. Все боялись, что паренек не переживет сердечного приступа. Брал на себя он очень многое… Во всех смыслах. Этот маленький герой-любовник бегал по всему кораблю, расспрашивал о докторе МакКое, посещал все плановые медосмотры, заявляясь в медотсек с таким деловым видом. Говорят даже специально себе член поцарапал, чтобы… В общем, пришлось его перевести. Да, таких страстей капитан «Энтерпрайза» не потерпит. Всему есть предел. Во-первых, как сказал бы Спок, это грубое нарушение субординации. Во-вторых, это просто какое-то извращение. В третьих, Леонора Горация МакКой – его тридцатилетняя подруга, тяжело пережившая развод, у которой есть ребенок и много не решенных проблем в жизни. Нечего всяким малолетним придуркам за ней ухлестывать! Да, есть в этом доля лицемерия. На месте этого обезумевшего Ромео мог бы быть и сам Джим, но он за себя в ответе и точно знает, что не поступил бы с ней плохо… Не поступил бы? Что ж, этот вопрос навсегда останется без ответа. Но в глубине души Кирк прекрасно знает, что повел бы себя не лучшим образом в академии, или каком-нибудь пабе, попросту заприметив бойкую брюнеточку с южным акцентом. Но Джим ею проникнулся. Пропустил через себя все горести, радости и невзгоды. Не мог уже просто кинуться в омут, теребя чужие раны… Так устроен Джим: ему что дают, то он и возвращает. А Боунс на собственных плечах протащила его на «Энтерпрайз»(пусть и экстравагантным способом), ухаживала за ним во время прививок, столько раз ставила на ноги, спасала жизнь, вправляла мозги, когда это требовалось... По сути, Джим может смело назвать Боунс – основополагающим в его личности фактором. Не было б Боунс, не было б и всем известного Джеймса Кирка. Ее существование рядом, как воздух. Ты не замечаешь, что дышишь, пока не начинаешь задыхаться. И это всегда самое болезненное осознание, когда вдохнуть уже не можешь, а, оказывается, так хочешь… Оказывается, что это жизненная необходимость, черт возьми. Вот, обычная Боунс, в домашней футболке и шортах, с очаровательными паклями и заспанным видом опять берет его щетку и проливает зубную пасту. Вот, классическая Боунс ворчит, что униформа Звездного флота жмет ей во всех причинных и не очень местах. Вот, ржет, как последняя сука, когда Джим разбил лицо об двери турболифта. И не надо спрашивать: «Что Боунс делала в его каюте утром?»; «Почему он присутствует в комнате, пока та переодевается?»; «Почему вообще заходит к ней в медостек по поводу и без?». Лучше обратить внимание на то, что, вот, в серой рубахе и странно зеленой кожанке та вполне себе привлекательная женщина. И, нет, вовсе не потому что две верхние пуговицы расстегнуты. А потому она в этот момент расслабленная и благосклонная к миру, вертит в руках свой бокал, заглядывает в будущее без опаски. Это День Рождение Джима и он в праве загадать желание. Но у него уже есть один большой подарок – его друзья, его экипаж, его Энтерпрайз. Просить о чем-то еще глупо. Он счастлив и все вокруг тоже. Спок с Ухурой наконец в полном единении души, Скотти нашел себе бойкую подружку, Чехов флиртует с очередной инопланетянкой, а Боунс, кажется, обретает свободу. Именно свободу. Он читает в глазах такую тишину и умиротворение, что чуть ли не умирает. Сердце Леоноры МакКой вновь свободно. Леонора МакКой обросла мясом и готова вновь пожертвовать собой, хотя в прошлый раз от нее оставили лишь кости. Джим никогда не терял от себя и кусочка, однако все равно боится доверить что-то больше гладкой кожи. У Леоноры же совершено другие представления о любви. Для нее это вещь далеко не глупая, не одноразовая, не спонтанная. Не на одну ночь. А навсегда. Эту историю он выучил наизусть: Когда-то одна молоденькая красавица Джорджии, Лео, мечтала о стабильном браке, большом доме, счастливой семье и детях. Она не была в этом плане чересчур требовательной. Эгоисткой и стервозницей ее тоже не назовешь, несмотря на всю вспыльчивость. Напротив, из нее бы получилась отличная мать и вряд ли уж настолько сварливая жена. Чтобы с такой нежностью рассказывать о собственной дочери, рожденной через адские муки, надо иметь большое сердце. Она была вполне счастливой женщиной, пока не стала абсолютно несчастной. Джим же полюбил ее за эти годы даже такой разбитой, теперь завистливо кусая губы. Боунс кому-то достанется целой, красивой, невредимой… Но Джим ведь всегда будет ее приоритетом, да? С мужем можно развестись, парня бросить, а друг – это надолго. Это навсегда. По крайней мере, для него. — Чего один киснешь, малыш? Я для кого весь этот дет.сад собирала, а? — Привычно язвит Леонора, ероша его волосы. Друзья – это больше, чем секс, нижнее белье, петтинг, ласки, поцелуи и флирт. Это понимание, надежность, доверие. Когда они смотрят друг другу в глаза Джим отчетливо понимает, что ему не так важен этот секс, как все то, что между ними… …но он бы все равно не отказался. — Почему один? Со мною виски! — Не может удержать себя от игривой улыбки в ее сторону и та подсаживается рядом. — Это самая ужасная компания, парень, поверь мне. — Может тогда ты к нам подтянешься? Разбавишь, так сказать, компанию своей южной болтовней? Боунс и не надо об этом просить. Она уже сидит тут, рядом с ним, вырывая из рук стакан и вливая в себя залпом все содержимое. Беспардонно, нагло и ни капли не женственно. Боунс такая Боунс. Она громко выдыхает, упоминает Господа, прикрывает глаза, щелкает пару раз языком, облизывает губы и глядит на него хищно. Выпивка пришлась по вкусу. — А ты раскошелился, Джим… Замечает она. — Ну, я сегодня вроде именинник. Могу себе позволить. Позволить Джим себе хотел бы куда больше. Все-таки он по природе ненасытен. И ненасытность эта проявляется во всем: в одержимой тяге заграбастать себе на новенький «Энтерпрайз», уломать себе очередную пятилетнюю миссию, откусить парочку лакомых кусочков от Вселенной и поцеловать наконец Леонору Горацию МакКой. Последнее наверное слишком явно читается на его лице, вспыхивающим красным окном об разрешении. И Боунс снисходительно качает головой, громко ставит стакан на стойку и ждет. Ждет весьма терпеливо, безмятежно и даже с каким-то пониманием во взгляде, что ли. Ведь Джим вроде бы готов уже накинуться и освежевать трофей, а вроде робеет на пол пути, просто не в силах перепрыгнуть собственное неверие, подкормленное страхом и совестью: «Что если понял не правильно? Что если все погубит? Что если…?». Терпение у Боунс на этом заканчивается. У нее оно, в конце концов, далеко не ангельское! И предварительно закатив глаза, та притягивает его за воротник куртки, обнимает за шею железной хваткой, буквально врезаясь в чужие губы своими. И Джим душою улетает. Улетает прямиком к небесам, звездам, галактикам, Вселенным. К своей судьбе. К судьбе, что кусает грубо, сопит сурово, держит крепко. И целует так вкусно! Это не женщина… …это его жена!