До одури нежные

      Смеяться уже невозможно: покрасневшие щёки болят, проступившие слёзы стираются краем ладони, оба, растрёпанные, лежат скрученными из-за боли в животе, касаются дрожащими плечами. Но Марин добавляет ещё поверх несусветного бреда, из-за которого смеяться можно только в три ночи и под четырьмя бутылками пива. — О-о-ой, — выдыхает Марин на последних смешках. Аркаша протирает глаза, улыбается, несмотря на боль. — Ужас, — бормочет. Марин поворачивает голову, смотрит с вопросом: происходящее совершенно не кажется ненормальным. — Надеюсь, никто не слышал этих шуток, а то утром мне будет очень стыдно. — Тебе? — подкалывает, рассматривая пьяную смешинку в смазанных карих. — Не выдумывай. Как-то же ролики свои выкладываешь и в моменте считаешь это смешным, а тут… — Ну так мне стыдно за них! — восклицает Аркаша, поднимаясь на локти. — А не должно быть, — подмечает Марин, пробиваясь пятернёй в сбившиеся тёмные пряди.       Повисшая тишина заполняется фоновым шумом: активизировавшимися в полчетвёртого соседями, музыкой десятых, поставленной играть на телевизоре, бьющимися об открытые на проветривание окна, обоюдно громким дыханием.       Будто трахались, а не смеялись с тупых чёрных шуток, честное слово. — Дичь, — усмехается Марин, прокручивая шутку за шуткой. Как ещё могут быть связаны гитара и дупло, если не парой баночек слабоалкогольного? — Я вот задумываюсь: а не посадят ли нас за шутки про маму, — усмехается и смотрит прямо в наблюдающие за ним карие. Аркаша теряется и не находит, что ответить. — Ну про твою, может, и посадят, — слабо, но это всё, на что он способен в таком состоянии.       Марин тянется к спутанным кучеряшкам, распутывает, поправляет. Аркаша бесстыже скользит взглядом по отросшей бороде и смявшейся домашней футболке.       Как же ему нравится видеть его такого домашнего рядом, иметь возможность касаться и не пользоваться этим, вытягивая из себя всё напряжение. Слабость завладевает бёдрами из-за возможности быть смешным, неидеальным, глупым, дурацким, настоящим и не стыдиться этого.       Марин недовольно тпрукает, когда второй раз промахивается — хочет взять ещё пива. — Очкарик ты слепой, — мягко поддевает Аркаша, легко хлопает по спине и, потянувшись через него, подаёт несчастную полупустую жестянку. — Кто обзывается — сам так называется, — закатывает глаза Марин, допивает. Аркаша опирается о руку, прослеживает ватные движения с улыбкой. — Не уверен, что в моём случае это так сработает.       Марин усмехается — в уголках довольных карих собираются лучики. Аркаша не может перестать странно ласково улыбаться, рассматривая родные черты, тёплый румянец, выделившиеся от смеха складки у губ. Он открытый, такой знакомый, осязаемый, настоящий, привычный и до ужаса притягательный, что в голову из сердца закрадываются позорные желания.       Аркаша игнорирует голову, идущую кругом, невольно нависает, кладёт бледную ладонь на горячую грудь. Под пальцами быстро бьётся мариново сердце — и вдруг становится совершенно всё равно на мир вокруг. Он улыбается, хихикает тихо, поняв, что Аркаша бесстыже загляделся, и в этом есть что-то по-своему привлекательное.       Глупо, но Марин сам кладёт ладонь ему на затылок, давит легонько. Аркаша поддаётся, склоняется, закрывает глаза.       С ним хорошо, тихо и в растаявшем удовольствии особенно спокойно.       Губами к губам. Он тянется сам, мажет своими по чужим, слабо касается и совсем без мыслей проводит ладонью по щеке. Тише и тише — и Аркаша отвечает, пробует, мягко давит, делится нежностью, протопившейся сквозь пальцы лаской, с ума сошедший улыбается. Марин отвечает тем же, отпускает смешок и продолжает, теряясь в необузданном гнёте близости. Кончики пальцев неосторожно касаются мягких волос, горячих щёк, носы случайно мажут по щекам, снова, и снова, и снова.

«Давай держаться на расстоянии,

Ты знаешь, что случается, когда мы пьяные,

Смешные, безумные, с ума слетевшие,

До одури нежные.»