Тебя там нет давно

Кафка исчезла. Бело-радужные полосы помех на мониторе телевизора напоминают о том, что Блэйд не может понять своих чувств. Ни вообще, ни о том, что сейчас происходит — неизменный хаос и шум; скачок двадцать пятого кадра в череде бессвязности — как мелькнувший проблеск сознания. Кафка, говорит Элио, исчезла. Блэйд закрывает глаза: она не могла уйти далеко, и стойкий запах её дорогих духов всё ещё клубится в прихожей. Штаб-квартира пропитана её присутствием, но слова Элио — как рассекающая трещина. Подобные трещины бывают на зеркалах — и перечёркивают отражения, запутывая и связывая измерения. Переворачивают с ног на голову — точно так же, как чья-то внезапная, незапланированная пропажа. Элио говорит: Кафка исчезла — он заводит эту шарманку снова и снова, будто пытаясь осознать; для Блэйда его слова обретут и вкус, и цвет, и значение большее, чем просто надрывная констатация. Блэйду совершенно непонятно, как должны вести себя те, кто снова потерял нечто дорогое. Кафка исчезла, и проницательный взгляд Элио не смог её найти. Сильвер Вульф уже поставила точку в этом вопросе: сигналы пропали; отрезки движения замкнулись и провалились сквозь рыхлый цифровой грунт. Ни одна охотничья свора, даже виртуальная, не может напасть на след. Не осталось ничего, и даже духи — выветрятся. Телевизионный шум и его брюзжание раздражают глаза сквозь веки, но Блэйд неустанно разбирает аромат Кафки на составляющие, словно бы прокладывает тропы и ищет, куда они могут привести; и как ему с ними обходиться. Полынно-ягодный крой должен говорить о том, что она улыбалась, когда закрывала дверь. Тонкая апельсиновая горечь — о сожалении, что не оставила ни письма, ни помадного следа на тамбурном зеркале. Блэйд хочет уйти раньше, чем выветрится её отчего-то вдруг болезненный аромат. Раньше, чем она по-настоящему поставит точку. И если Кафка исчезла — — Я найду её.

***

С края зонта падает капля — прямо в лужу; в лужу — в отражение Кафки. Рябь начинается у подбородка и разбредается на глазах. Возвышающаяся над лужей Кафка сонная, но незабвенно красивая. Помада на её губах схожа с цветом крови, забрызгавшей лицо после минувшей перестрелки. Блэйд хотел бы коснуться — стереть или размазать подсохшие брызги; слизать оставшийся на собственных перчатках след. Это был бы глупый, но изящный способ скрепления их успеха. И сближения друг с другом — своеобразного, уродливого, потому что кровь, в самом деле, никогда не бывает красивой. Кафка единственная, кто находит в ней очарование. Ей нравится запах, липкость и тепло — ей нравится свежая-свежая кровь, ещё живая. Блэйда кровь дурманит. Тем не менее — он кровь почти ненавидит. — Мы славно потрудились, не считаешь? — она начинает разговор первая, и голос её звучит едва ли громче стекающих из водостока ручьёв. — Да. Славно. — Пригласи меня прогуляться. Я, конечно, не люблю слякоть, однако здешние улицы навевают воспоминания. Она хочет запомнить их. По своему обыкновению Кафка забирала три сувенира с каждой из планет: пальто — обязательно краденое и страшно дорогое, — винтажную пластинку и отголосок из переулков. Кап-кап. Звеньк-звеньк. Спешить некуда, ведь все строки сценария приведены в действие, связаны все руки потенциальных нежелательных соавторов и изящно закрыты пробелы. В ливнёвки уже успел стечь каждый след их, Охотников, правки для согласованности фабулы. Блэйд кивает — и прячет за спину левую руку, а правой — огибает пространство за поворотом. Случайно задевает карликовый гладиолус, на углу посаженный в уличное кашпо. Следом его касается и Кафка, но игриво и мягко — оставляет бутон дрожать. Глухая улица и озябший бутон. Кап-кап. Тук-тук. Дождь и не думает прекращаться: то моросит, то стоит завесой. Блэйд нехотя стирает с лица катящуюся каплю, так и не раскрыв свой зонт. В противовес ему Кафка — почти абсолютно сухая, под малиновым зонтом; испачканы только подошвы и острые носики её сапог. Подобранных со знанием, что на планете Имбрис будет восемнадцать часов в сутки идти дождь. Плечи у Кафки дрожат, должно быть, от холода. Расстояние между ними — всего в два шага. Можно прервать: обогнать, поровняться или схватить идущую впереди Кафку за запястье, чтобы она остановилась. У неё, должно быть, холодные руки, и даже перчатки, эти тонкие чёрные куски ткани — если бы сохраняют её руки в тепле. Блэйд тоже — согревается едва-едва. В нём слишком много холода, и Кафка наверняка интуитивно его сейчас избегает. Как очередной источник студенистой слякоти. — Я хотела бы поймать недоступные человеческому глазу вещи, сокрытые в этих улицах. Особенно в переулках, — легко заметить, как очки оказываются на переносице, и шаг замедляется. Это — момент откровения. Хрупкий и мимолётный. Но голос Кафки подрагивает не от таинственности, а от банальной зябкости. — Любая улица видела больше, чем кто-либо по-настоящему живой. Гнев и его отрицание, боль за бесконечные торги, принятие стоимостью в чью-то жизнь — это всё не имеет своей формы для нас с тобой. Не печально ли? Смотреть на закоулок, потрёпанный и тёмный, но не видеть в нём ничего, кроме разбитого тротуара — правда же грустно? Она устремляет свой взгляд куда-то за плечо и сквозь Блэйда, будто бы там кто-то стоит. Будто бы согласен, потому что исчез беспамятно в уличных хитросплетениях. Так или иначе, Блэйд ей не отвечает — потому что нечего. Это привычно: когда она говорит, а он молчит. Блэйд всегда размышлял куда более приземлённо, его ценности — мирские; и в улицах он видит только улицу, даже если она становится сердцем трагедии. И он не увидит никого эфемерного, почудившегося Кафке фантомом. Кап-кап. Тук-тук. — Скажи, Блэйди. Кафка стремительно, почти наотмашь разворачивается, и стук каблука её — как запятая. С зонта сыплются капли воды, а кляксы крови — всё так же нетронутые, уже сухие. Точно трофей, который она несёт в двуликой процессии на обозрение тем самым тайнам, молчащим и запечатанным в стенах городских подворотен. — Ты бы остался искать меня, стань я воспоминанием?

***

Блэйд не хочет вспоминать одну из тех ночей, когда Кафка ещё была с ними. В частности потому, что это больно, а ещё потому, что его чувства смешиваются, и эта суспензия — текучая и болезненная. Она просачивается в раны, и из-за неё вскипает кровь. Спектр эмоций для Блэйда так же непривычен, как всяческое физическое тепло. Тоска. Злость. Отчаяние. Вина. Надежда. Сама Кафка охотно выцарапала у этой надежды глаза. Так вырывают сорняк, оставляя дыру в земле. Охотники за Стелларонами не были обязаны друг другу ничем. Они — просто куча мала коллег, что относились к одной глобальной цели и личным обещаниям от Элио. В самом деле, Блэйд знал: рано или поздно их симбиоз распадётся на составляющие. Он был готов — к тому, что придётся смотреть, как их мир разваливается на куски. Он был готов стирать с лица пыль и чувствовать на корне языка вкус крови. Он был готов — к концу. Нет, правда был. Но не был готов к тому, что это наступит так скоро. — Хей! — Сильвер почти что пихнула Файерфлай в бок. Последняя предусмотрительно сдвинулась на край дивана. — Ты специально проигрываешь, да? Мне уже надоело ретраить раз за разом. Здесь же простейший уровень, как ты умудряешься продувать! Неловкий смешок. Их узенький, маленький мир — в четырёх стенах одной комнаты. Микровелюровый диван, геймпад, тумба, стеклянный журнальный столик. Людское наполнение — Охотники за Стелларонами. Кафка неизменно была рядом с ними, как константа. Она никогда не играла — просто смотрела. Наблюдала, как жизнь течёт без её участия. Быть может, она заранее ото всех отгородилась. Осознанно и в то же время подсознательно — выстроила стену, через которую не пробиться. Но через которую просочилось её ненавязчивое, осторожное тепло. Дозированно, на пробу — улыбками и похвалой. Слова — есть главное оружие человека. Блэйд не понаслышке знает это: то, насколько разящими могут быть слова и до какой всё-таки степени — необходимы, когда нежны. Важнее воздуха; лучшая замена шуршащему невнятно радио в комнате. — Неправда, — Файерфлай из испуганной себя сделалась вздыбленной. — И то, что я специально, и то, что его так легко пройти — это всё неправда. Я чувствую себя… Ой. Как будто бы играю на пианино. Да невозможно нажимать столько кнопок сразу… — Это всё потому что ты деревянная, — лопнувший пузырь жвачки — это точка. Сильвер пусть и была недовольна, но отобрала геймпад без резкости. Файерфлай, впрочем, и сама потеряла всю охоту играть. Ей больше нравились симуляторы для одного игрока и поинт энд клик. Что-то, не требующее активности рук. Глубокие сюжеты, атмосферные миры — то, во что Файерфлай погружалась с головой, и это её эскапизм и в то же время её криптонит. Сильвер, наоборот, активна. Получение эмоций через что-то динамичное — вот то, что подсаживало её на игру. Блэйд знал: это так или иначе их маленькие трагедии, помещённые в цифровой мир, и каждая справлялась с ними по-разному. А иногда и просто игры. Просто вкусы. — Блэйд, — эти серые глаза посмотрели на него не с надеждой. Скорее — с железобетонной уверенностью. — Поиграй со мной ты. Ты обещал. Взгляд пронзающ. Но Блэйд не успел сказать и слова, как Кафка аккуратно забрала у Сильвер Вульф геймпад и вновь прилегла к спинке дивана. Скрип каркаса показался слишком громким. — Дай товарищам немного отдохнуть, — она подмигнула заинтригованной Файерфлай, — а с тобой пока сыграю я. Однако помни: я понятия не имею, что и как делать. Наблюдать за вашими эмоциями веселее, чем за тем, как вы перебираете пальцами. У Сильвер челюсть отвисла. — Ого! — вскинутые брови выдали искреннее удивление, и Сильвер даже вытянулась, — сегодня нас поглотит чёрная дыра? Или Вселенная замёрзнет? Леди Я-Не-Участвую-А-Просто-Наблюдаю Кафка почтила меня своей добротой! Кафка лениво провела ногтем по уже потёртой крестовине, подмечая давность, и ухватила контроллер за одну из ножек двумя пальцами, как будто бы посчитала его старым, а себя — уверенной мастерицей фокусами руками. В деталях она была права. — Будешь ёрничать — останешься играть с самой собой. Блэйд расценил это шуткой с самого начала. Вероятно, Кафке стало скучно и она решила развеять свою тоску крошечной забавой — подпитаться детской, наивной верой Сильвер и сразу после незамедлительно подвесить над сопкой. Но в этих глазах, вне чужих взглядов и кровавых миссий, теплилась самая настоящая искренность. Весёлость он заметил лишь когда Кафка принялась поигрывать с геймпадом, затыкая рот Сильвер своей бесхитростной манипуляцией, а в остальном — прозрачность намерений. Ему тогда следовало прислушаться к внутреннему голосу, твердящему: что-то здесь не так. Они все — Блэйд, Сильвер, Файерфлай — не посчитали этот прецедент обыкновенным, но и не придали исключительного значения. А стоило — потому что люди редко разменивают настолько внезапно своё постоянство. Зачастую это не про желание новизны, а про ненавязчивый, почти мелочный план отступления. Сам её запах становился более осязаемым, желая оставить след — горячий и болезненный. Именно такой, на какой была способна только лишь Кафка. Было бы органичнее, если бы Кафка ушла тогда. В один из дней и в одном их совместном воспоминании. Оставила бы гейпад и тёплую ямку на диване, свой след. Она могла бы закрыть дверь — не за собой, а за ними.

После её ухода Файерфлай, сжимая шприц с миорелаксантом, поделилась, что ощутила, как последний гвоздь вбился в крышку её гроба — она, пусть и насильно наученная ценить все те крохотные моменты счастья, привыкла к их всеобщей естественности. Кафка словно бы поставила точку в сцене её участия в жизни Файерфлай и рядом — подпись. Как символ вечной памяти. Блэйд размышлял: всё это — история о безудержной тоске или сюжетно важная интерлюдия, виртуозно сыгранная на подмостках их общей связи?

Не было секретом — Кафка любила причинять боль. И наверняка любит — куда она денется? Нельзя отрицать, что резкое, вдавленное в горло сожаление по ней — это филигранный жест, оставивший всех изумлёнными. Её игрой. Её улыбкой. Её ароматом. Её взглядом. Её присутствием. Они запомнят её — потому что Кафка сама того захотела. Блэйд, как и любой человек, не любил расставания. И потому хотел найти Кафку. Хотел поставить точку, на которую она не осмелилась. Настоящую. Безоговорочную. Без излишков и избеганий настоящего расставания. Это стало его новой причиной жить.

***

На этой планете слишком много огней, и Кафка с большой вероятностью может прятаться за ними — за билбордами и фонарными столбами. Её тень – повсеместно и невообразимо тонка, как паутина. Блэйд теряется в потоке зевак; он пёстрый, одет в алый с золотыми запонками — так, как того требует нынешний порядок дресс-кода. Всё тут искусственное и бумажное: можно попробовать бросить зажжённую спичку и целый квартал превратится в пепелище. Раньше у Блэйда были смыслы и причины сжигать целые улицы, сейчас — он делает всё, чтобы не сожглись мосты. Чтобы перекошенные и ржавые, они остались стоять. Увековечив — Её имя. Её имя Блэйд ищет на столбах. Находит только склейки из рекламы и поисковых баннеров о пропаже собак. Всё одно — рваная рана на чьём-то сердце или ценник. Блэйд никому не скажет, если встретит потеряшку. Блэйду это едва ли интересно. Ни одного упоминания её. Ни одной схожей фотографии или даже линии под полупрозрачной дешёвой бумагой объявлений. Бесцельное скитание. Искать здесь Кафку — что тыкать пальцем в небо. Случайность, исход надежды, приправленные самым обыкновенным молчаливым отчаянием. Блэйд не знает, куда идти. Никто не знает, в каких галактиках и в каких городах и числах нужно искать Кафку. Даже Элио говорил: я утерял с ней связь. Хитросплетения фабул чертятся у него перед глазами, но Кафка сошла с подмостков и её больше нет. Ни с ними, ни в кругах обзора. Она — призрак вчерашнего, и вчера давно утекло, оставив после себя только размазанный след от губной помады. Вся она стала — отпечатком на зеркале. Блэйд был ушёл подальше. Сел на космический корабль и уехал, если бы это не означало сдаться. Сдаться и позволить Кафке кануть в небытие. А он этого не хотел. Наоборот — Блэйд хотел отыскать её, взять за грудки (чего он бы никогда не сделал) и спросить: почему, ну почему ты ушла так внезапно? Завеса заката не темнеет, но теряет яркость. Эта планеты — буквально картина в объективе фотокамеры, и экспозиция падает, чтобы неон вывесок мог расцвести как в первый раз. Прошла планета наоборот была будто бы выбеленной, вышколенной до уровня белоснежного полотна, и после неё воспринимать яркость этого места — слишком тяжело. Выжигает глаза и внутренности. Тормозит. Сильно мешает искать, хотя по сути своей поиски кого-то желающего по-настоящему исчезнуть — равно что искать иголку в стоге сена. Сжечь стог Блэйд не мог. У него нет огня, чтобы обратить в пепел каждый божий уголок. Сразу после ему придётся до тошноты долго искать иглу. Однако эту планету он бы всё-таки с огромным упоением бы обратил в бумажную труху. На местных часах время показывает двадцать два тридцать шесть. На циферблате красуется пёстрый мозаичный гладиолус. Незнакомый пьяный увалень, привалившийся на Блэйдовское плечо, тычет в циферблат пальцем: — В двенадцать он поменяет цвет. Представляешь? Как тыква, — человек икнул. — Я каждый день тут и каждый день удивляюсь! От него несёт перегаром. Не то чтобы простой трюк с примитивной метаморфозой мог кого-то удивить. По крайней мере удивить — трезвого. Человек с полминуты пялится на бокал в руке Блэйда и вдруг улыбается: — Дружище, выпьешь со мной? В бокале Блэйда какой-то напиток. Вроде как даже алкогольный. Ничего особенного: лёд для украшения, вишнёвая ягодка. И даже такая обыкновенная, прозаичная вещь как красивый бокал — напоминает Блэйду о Кафке. Прискорбно. Она, вроде как, умела смешивать напитки. Блэйд вспоминает: Файерфлай как-то раз попросила её дать ей пару уроков, и Кафка заставила ту пробовать все напитки из своей коллекции, собранной со всех уголков света. — Пока ты не узнаешь их вкуса, не поймёшь, что с чем мешать. Это не было сакральной мыслью и идеей. Чтобы не опьянеть в дрова, Файерфлай пила понемногу и не каждый день. Энтропия разъедала ей тело, и Файерфлай не хотела, чтобы алкоголь ослабил организм и стал для болезни топливом. Упади на полоску бензина одна искра — и заполыхает всё вокруг. И каждый Охотник знал, как сильно Файерфлай хочет жить. Но она хотела узнать что-то новое, пока не умрёт. Возможно, породниться через ягодный спирт. Блэйд не отвечает на приглашение разделить вечер. Просто очень долго молчит, и пьяный человек уходит сам, буркнув что-то едкое и обидевшись на безразличие. Плечо запоздало само дёргается, будто сбросив с себя лишнее. — А сейчас на вашем экране появится самая главная звезда нашего шоу! — разгорячённый голос ведущего хрипит и рябит от помехов. Даже видео-планета страдает от плохой связи. — Вы точно слышали о ней и видели её на рекламных щитах. Блэйд безучастно глядит вперёд. Его мысли последнее время занимает один и тот же человек и одни и те же смыслы. Ведущий на экране прислоняется ближе к экрану и как бы по секрету сообщает всей публике бара голосом, воистину ощущаемым над ухом: — Вы себе не представляете, сколько раз мы звали её к себе. Эта женщина не просто роковая красотка, но и неприлично занятая дива, — затянутая нота скрипки как открывающий завесу тайны аккорд. — Представляем вашему вниманию: Грета З.! На экране крупным планом появляются пальцы, едва ли не рвущие смычком струны скрипки. У Блэйда спирает дыхание; весь его мир замыкается на линиях тонких фаланг, и каждое их движение — удар набатом ему по вискам. Чем дальше, чтобы оттянуть кадры до полной картины женщины, тем сильнее Блэйд сжимает свой бокал. Ещё чуть-чуть — и он лопнет. И тогда лопнет и сам Блэйд, очутившийся как при горячке рядом с причиной своей болезни. Он видит Кафку. Рябящую, съедаемую помехами и отгрызаемую лагами. Хор трёх грубых голосов жалуется на качество картинки. Не слышно, что говорит сама гостья, но она после приветствия, когда должна сказать пару важных для публики слов, улыбается и смотрит прямо Блэйду в глаза. Эффект местного телевизора превращает каждое мгновение происходящего в нечто таинственное и личное. Всё это — только между Кафкой и Блэйдом. Она начинает говорить — и вдруг просто исчезает. Убегает из кадра, и Блэйд, в конце концов раздавив стакан, срывается вслед за ней. Барный стул падает под очередной гул. Капли крови и растекающийся алкоголь — следы его присутствия. Всполошённая публика не может найти ответ: этот господин вспомнил, что не выключил утюг, или так перепугался госпожи Греты? Возомнил себя важным и побежал в центральную съемочную башню? Он несётся вперёд сквозь толпы людей из конфетти и папье-маше, потому что Она исчезает в набитой до отказа улице. Блэйд пытается найти Её среди людей, но безуспешно. Сжалившись, Она даёт ему подсказку. — А сейчас госпожа Грета исполнит свою фирменную мелодию! И Блэйд с ужасом понимает, что в очередной раз ищет не там; что он слеп и глуп и что надо задрать голову повыше. Выше, на билбордах, — Кафка исполняет свою импровизированную колыбель, и Блэйду в ней слышится реквием. Кафка улыбается ему — именно ему и никому больше. Пока струны под смычком лопаются и бьют по рукам. Она в перчатках, а значит защищена. Она красива, даже когда её ресницы и уголки подкрашенных бордовым губ дрожат — от боли, ведь не может быть рад человек, которого нашли вопреки его желанию исчезнуть. Однако Блэйд так давно не видел её — по всем ощущениям без малого сотню лет, — а потому ему всё равно на её желания; ему кажется, что Она красивее всех на свете. Красивее луны и звёзд; красивее гирлянд, вспышек и красивее увядших лепестков; красивее самого света. Он хочет сказать: я скучал. Но его пальцы кровоточат, а в горле сухо. Он так много обо всём думал и ровно столько же гневался, пока мара застилала ему глаза. Пока мара внутри вен кипела и вспенивалась. Такой человек как Блэйд не должен скучать. Он — мёртв, и всё в нём должно было сравняться с землёй. Именно поэтому он не понимает, как можно так сильно желать надорвать горло, во всеуслышание всей планете заявить — о том, как он, в самом деле, соскучился. В прямом эфире Кафка подмигивает и, поправив перчатку, разворачивается кругом (должно быть на своих каблуках), и вот — она уже на другом гигантском полотне. Блэйд чувствует себя проигравшим, потому что не успел, и, раскидывая ничего не понимающих зевак, торопится прорваться дальше. У него нет времени извиняться, и он честно считает, что все эти люди — помеха для его цели. Вырвать бы их как сорняки — чтобы не мешались. Зато у Кафки путь выложен через экраны и припорошён лепестками гладиолуса и роз из реклам. Вьющиеся рукава Её платья трепыхаются от движений, и Кафка выглядит счастливее, чем когда была Охотницей за Стелларонами. Блэйд не может заметить сокрытого. По своему обыкновению Кафка продолжает скрывать Себя, но в этот раз линз на её радужках нет. Есть макияж, и макияж слепил из неё освобождённую, торжествующую в честь своего перерождения женщину. И только Блэйду известна каждая её неровность, каждая крапинка— возможно, именно поэтому он видит в этом крупноплановом лице не страх, но подлинное недовольство. Она не хотела, чтобы он её нашёл. Она хотела стать Гретой З. и гастролировать в вечернем платье цвета фуксии с открытой спиной, играя на скрипке и уверенная в своей силе, — по какой-то планетке, где всё хрупкое, бумажное. Теперь придётся сменить имя, инсценировать смерть под небоскрёбом, вытрясти из сапога гранату. Лишняя морока. Вероятно, только кажется, что позади завыли полицейские сирены — это саундтрек к её новому плану. Блэйд нашёл её, поэтому она игриво сбегает. Кафка поправляет гриф скрипки и снова кружится, и длинные рукава её платья похожи заставку межгалактического канала. Её силуэт не идёт, а переключается между кадрами без щелчка. Легко спрыгивает в другой билборд, которыми до отказа заполнен город, ведь каждый человек здесь любит полномасштабное шоу. Погоня — как будто бы вечна. Кафка то здесь, то снова вдали, по-кошачьи сталкивая фарфоровую чашку со стола демонстрации экспортируемого фарфора. В другом месте она примеряет на себе аромат белого персика и сливы мирабель. Руки больше не держат скрипки — только поправляют мех, берут игристое шампанское и пару крупных серёжек. Виновница крадёт всё, что плохо лежит, и время Блэйда — не исключение. Она как игривый зверь из передачи про дикую природу: заманивает к себе через фривольное лукавство, а потом — прячется за ветвями. Мимикрирует и маскируется. Виртуозно меняет действия и локации. Кафка машет с края экрана, пасхалкой запрятанная на уже другом шоу. Она теряется в цветовом градиенте рекламы декоративной косметики, и Блэйду приходится едва не выскребать её глазами оттуда. Верный меч висит на поясе, а мог бы рассечь каждый местный телевизор. Глядишь, это как с зеркалами: разбив десятки, найдёшь источник отражения. Вереница улицы — бесконечна. Кафка — беглянка, берущая измором, только в её случае — измором она отрывается. Кафка волчьими тропами Блэйда запутывает. Или ведёт к кульминации. Это похоже на обман. Словно бы суть погони — не сыграть, а отвести внимание. Блэйд слишком поздно замечает, что за ним тянется хвост. На тротуаре ставшей пустынной улицы он видит отблески мигалок, шум — полицейской сирены. Песня спета, скрипка разбита, как и бокал, оставшийся окровавленным на барной стойке. Блэйд — уничтожен, потому что хитрая Кафка, приведшая его в глухой переулок просто растворяется за границами экрана. Она даже не отправляет поцелуй. Не прощается. Она, понимает Блэйд, просто водила за нос, уводя подальше от настоящей себя, и на самом деле в экранах её нет давно.

***

Фильмы часто полнятся загадочными сценами и символизмом — множат мистификацию и манипулируют чувством хрупкой безопасности. Блэйду особенно сильно не нравилось то, что режиссёр задумывал его как ведомого и ровно столько же хрупкого. И также Блэйд никогда не верил, что в телефонной будке кто-то позвонит — именно ему. Недавно прошёл дождь. Воздух пах петрикором. Блэйд сетовал на то, что его обувь промокла и, честно говоря, требовала замены — была рваная на подошвах. Липко, зябко. Помимо обуви вне порядка была и одежда, и причёска: неказистый колтун, выдранный клок; сюртук в крови и грязи — не его крови, если важно уточнить. Блэйду не повезло пару раз встретиться с вольными головорезами, следовавшими по пятам по жажде наживы. Планировали отдать его голову КММ. Так или иначе, охотник, ставший добычей, никогда не разучится выпускать когтей. Небо всё ещё было свинцовым. Клубящиеся облака на этой планете — естественность, обычный исход. Постоянство местности — в её погоде. Неприятно казалось, что вот-вот снова закапает дождь, что вот-вот снова не повезёт промокнуть, и вместе с каплями дождя начнёт вытекать из берегов гнетущее отчаяние. Он так и не смог напасть на Её след. Покинув планету экранов, Блэйд больше Кафку не встречал. Он заставил себя запомнить каждый шмоток воспоминания о ней на той планете: её в билбордах, её в отражении игристых вин и её, почти садистски раздавливающей лепестки гладиолуса. Блэйд не позволял воспоминаниям угасать, ведь именно они придавали ему веру и стремление. Несчастный человек, некогда потерявший всё, внутри себя боится снова остаться один. Под рёбрами у него ныло и болело. Мара отступала на второй план, прирученная и схваченная за узду. Теперь она пластична, а Блэйд — приспособляем. Но всё равно разум треснул. Болел и шатался. Блэйд схватил Мару за горло — и в тот день тоже шёл дождь. И в тот день Кафка была рядом с ним: надменная и страшно уверенная в себе. Даже в его маре — она сосуществовала с бессмертием; и равно с ним оставалась бессмертна — в его памяти. Блэйд остановился у телефонной будки. В большинстве миров эти автоматы носили исключительно косметический характер. Стенка холодная и мокрая — выжигала холодом почти до кости. Блэйду это что отрезвление. Нужен перерыв. Сначала казалось, что необходимо быть оперативным, имелось много сил и ресурсов на поиски, однако с каждым покинутым шаром планет всё это терялось. Сейчас время вовсе запутанно, сложно. Блэйд очень устал. Он сел прямо у телефонной будки, забыв про грязь. Камешки, веточки, сточенные дождевыми капельками стекляшки — он ощутил каждый из них, как и страшные мокрые кляксы по всем двум штанинам. Через осязаемость начал искать осознание. Может, это была бы та самая крошечная деталь, как капля в море, — чтобы вышло из берегов его беспредельное отчаяние; или же наоборот: забился бы гвоздь, чтобы Блэйд наконец-то решил вернуться в то место, какое назвал домом. И запах Кафки — станет выветрен, её пальто вытравлены из шкафа и след помады — выжжен. Длинными ночами он мог спрашивать себя, где же она. Длинными ночами он слушал тишину — и безответность неба. Длинными ночами он вопреки продолжал спрашивать: «Где ты?» Коротким днём ему пришёл ответ. Воздух сжался. Почти закупорился — верный признак дождя и предстоящего удара извне. Блэйд совершенно точно не ожидал, что телефонная будка гаркнет, затрясётся и — зазвонит. Тоненько, хрипловато, как если бы телефон визжал где-то на расстоянии пяти метров. Первый звонок. Второй звонок. Третий звонок. Блэйд не хотел отвечать. Не потому что снимать трубку в глухой местности — плохая примета; и не потому что сейчас, должно быть, на них звонят только мёртвые. А потому что смертельно устал. В солнечном сплетении заныло. Как когда волнительно или когда в ожидании. Стряхнув грязь с испачканного рукава, Блэйд наконец-то решил подняться и распахнуть заржавевшую дверь. Телефон и не думал прекращать звонить. Блэйд снял холодную липкую трубку. — Алло? — и этот голос — как обухом по затылку. — Привет, Блэйди, ты слышишь меня? Долго же ты брал трубку. Думала, оборву телефон, пока до тебя дозвонюсь. Такая лёгкая, непринуждённая речь. Текучая, как ртуть. Он молчал. Небо над его головой скрывала крышка будки и древняя паутина с такими же древними и трупами мух. Запах здесь — неизбежность времени; то есть несло гадкой пылью. — Я знаю, — продолжила Кафка, не заметив молчания, и её слова рябили, как когда-то телевизионный шум, — знаю, что ты меня ищешь. Я видела тебя у экранов. Ты стоял как вкопанный. Забавно искал что-то. Блэйд продолжал молчать; и не верить своим ушам. У него сухо во рту. И пусто в голове. Его руки — дрожали крепко. — Тебе понравилось, как я играла Паганини? Ты ведь слушал? — она продолжала говорить. Она не ждала ответа. Никогда не ждала. — Уверена, что да. Жаль, что я так и не научила тебя играть на скрипке. Ах, это было бы очень, очень тяжело — но совершенно точно стоило бы того. Крючок зацепился за нёбо. Блэйд кое-как нашёл себя стискивающим кудрявый телефонный проводок. — Кафка… — он не заговорил, а захрипел. — Где ты? Она тоже решила не отвечать — теперь её черёд слушать и ничего не говорить. Так они обмениваются молчанием ещё секунд десять (или двадцать, или минуту, или полчаса), пока Кафка, в конце концов, с хриплым смешком не решила закончить эту пытку, превращая её в новую. — Неважно. Это не то, что ты должен знать. — Тогда зачем… ты звонишь? Послышался смешок — отрешённо-нежный. — Чтобы поставить точку, — пауза. — Возвращайся, Блэйди. Перестань искать меня. Блэйд неосознанно сжал трубку. Пальцы побелели. Всё вокруг него заходилось ритмом, как сердцебиение. — Ты бросила нас. Бросила меня. — Бросила? — насмешливо-ласково. Так тихо.— Я не подбирала ни тебя, ни кого-либо ещё. Невозможно бросить того, кого не делала своим. Воздуха в лёгких стало не хватать. Дождь действительно начался: накрапывающий и осторожный, как будто бы его своевременность нарушило что-то сакральное и что-то, требующее тишины. — Тогда зачем ты появилась? — Чтобы поставить точку, — она повторилась. — И чтобы ты понял: меня нет. Нигде. Ты ищешь не меня, а своё успокоение. Собственный конец. Я — просто декорация к нему. Просто лицо, которое ты на него пришил, и просто имя. — Ты пускаешь мне пыль в глаза. — Возможно, — легко представить, как Кафка пожала плечами. — Ну, я кладу трубку, Блэйди. В последний раз. — Постой! — крик вырвался сам собой, но наткнулся на пустоту. В трубке послышались размеренные гудки. Они шли в такт набату в висках. — Почему… — он отчаянно потряс безмолвную трубку. — Почему ты не осталась? Кафка была где-то за стеклом, проводами и бегущим по ним током — ускользающий облик выразительной изменчивости и несуществующей надежды. Умирающей надежды. Образ тоски, который Блэйд добровольно выбил на своём теле, чтобы страдать. Чтобы никогда-никогда не найти покоя ни в жизни, ни в смерти. Этот звонок принёс ему ещё больше боли. Он не мог понять: это её слабость или её развлечение? Она сама страдала от того, что с кровью вырвала из себя кусок за куском; или — намеренно тянула за шерсть, методично сдирая с Блэйда шкуру и наслаждаясь тем, как он мечется от боли и тоски — по ней? Здесь, в этой будке, Блэйд вслушивался в размеренные гудки. Ему словно под рёбра воткнули перо. И ни крови, ни жизни — в нём не осталось.

***

Свежие гладиолусы в вазе очень и очень красивые. Этот сорт пахнет весной, какая бывает на большинстве планет: тёплая и сладкая. Кафка не без старания отрывает от веточки один цветок. — Не вставай, — она разворачивается шумно — местный паркет старый и дряхлый. Из нового — только свежесорванные цветы; и те окропленные кровью. — Твоя рана будет заживать долго, а я бы не хотела пачкаться в ещё и в твоей крови. Они на задании. Точнее говоря, на зачистке. Ещё точнее — выполнили всё, почти не марая рук. Только лицо. У Кафки снова на скулах —кровавые росчерки; и за окном снова идёт дождь. Блэйду натурально тошно: от того, как часто в последнее время они попадали под проливной ливень, и от того, что из раны в его бочине хлещет как из прорванной плотины. Багряный поцелуй — фирменный удар хозяйки этого дома. Она была писательницей детских сказок. Кафка убила её выстрелом в голову. Ведь больная голова никуда не годится, верно? Особенно если твой хлеб — письмо. И особенно если твоя голова неустанно болела и становилась твоей слабостью, как у той женщины. Диван со скрипом проминается под Кафкой. Она бросает головку гладиолуса куда-то под ноги и достаёт из футляра на поясе охотничий нож, чтобы разрезать бинты, которыми Блэйд вечно скреплён, будто без них он развалится. Рана кровоточит. Кафку немного, где-то на самых задворках сознания, беспокоит этот факт — кровотечения. Тело Блэйда не заживает. Не стягиваются рваные края Блэйд — бумага, которую невозможно склеить. — Поговори со мной, — просит она, не без извращённого интереса рассматривая то, как ножевое темнеет и бурлит кровотоком, — я бы не хотела, чтобы ты потерял сознание. — Это мелочь. Его таким не убить — это констатация. Они оба знают: Блэйду не умереть — ни сейчас, ни позже, когда взойдёт солнце и высушит землю. Он вообще — бессмертен. Кафка всегда задумывалась украдкой: а если его разорвать на куски, выкорчевать позвоночник, скрутить нервы и вены в узел — соберётся ли Блэйд воедино по волокнам? Если бы этот опыт не означал принести Блэйду массу страданий, она бы уже попробовала уничтожить его — по кускам. — Я не умру, — повторяет Блэйд. — И ты тоже. Я никогда не дам тебе умереть. Не умрёт, но начнёт бредить от потери крови. В его словах Кафка слышит скорбь. Словно бы он уже её потерял — быть может, ступая по той кромке фантазийного бреда, куда его уносит кровопотеря. — Да, мы не умрём. По крайней мере, я — не сегодня. А ты, Блэйди, вообще никогда. За её словами есть желание. А Кафка желает многого. Она — жадная женщина; и она знает, чего хочет и в каком количестве. И следование букве плана Элио, и сплетение судьбы с Охотниками за Стелларонами, и канатная дорога с частоколом битого стекла под нею, и подковка себя под непременное расставание — это всё ради её крошечной, личной цели. В самом деле, Кафка очень, очень жадная и эгоистичная женщина. Ничто не утолит её голода. Она — всепожирающая чёрная дыра, неистощимая и неубиваемая. —У тебя ведь нет права на смерть, — Кафка позволяет себе вольность: склоняется ниже. От Блэйда пахнет железисто, кровью; и пеплом, и гнилью. — Элио… Ты ему веришь? Мы безоговорочно следуем его плану, и у всех нас — своя причина. Но я никогда не знала по-настоящему: это всё-таки моя цель или цель Элио? Всё это — от надежды, что он едва слышит её. Пусть Кафка окажется отголоском на краю сознания. Как раннее воспоминание, отражённое в неполном пробуждении. — Порой мне кажется, что мы — просто пешки в игре Эонов и их эманаторов. Они и сами — ферзи, фигуры на доске; но хотя бы более властны, чем мы, обязанные следовать плану. Меня это… Немного злит. В одно мгновение мускулы на её лице поджимаются, и выражение лица Кафки становится почти диким. Она вцепляется в подбородок Блэйда, в глазах которого осознание — что звон на дне колодца. Кафка заставляет его смотреть на себя. — Злит, но не пугает. И я ненавижу то, что наш контракт оттягивает исполнение обещания. Я не боюсь, что Элио в один момент скажет мне: умри ради меня; умри ради Вселенной или умри ради нашего общего плана. — пальцы разжимаются. — И я, наверное, правда умру. —...Потому что иначе у тебя не будет смысла жить? Блэйд под её пальцами что пластилин. Осознанность в его глазах — полузеркальна. Кафке вдруг кажется, что он вовсе её не терял. Просто слушал. Слушал её вероломное откровение. И не то чтобы она удивлена. Её собственный взгляд — ровный, ничего не выражающий, кроме ёмкой насмешки. — Красиво сказано: не будет смысла жить, — сначала соглашается она, а потом ресницы её опускаются и брови сводятся к переносице. — Хотя у тебя его тоже нет. — Давно нет. А ещё я просто не могу умереть. Это удручает. За окном рокочет гром. — Безысходность делает из меня ту самую пешку. Ветер рвётся в окно, хлещет ветвями, и от его напора мелко вздрагивает хлипкий столик, тесно прижатый к стене. Ваза тоже дрожит. Она хранит то, что уже неживое, то, что просто доживает. Кафка подтрунивает над самой иронией этого факта — над тем, что Блэйд как связка гладиолусов; и над тем, что Кафка здесь — ваза. — Именно, — она соглашается, и от рефлекторного кивка передние пряди её волос опадают ему на лицо. — Ты для Элио — такой чудесный инструмент. Блэйд не останавливает её, ведь именно это Кафке и нужно — быть услышанной. Наконец не быть осторожной. В ответ лишь позволяет себе сущую слабость, фривольность, о какой жалеет лишь секунду. Тонкая, незаметная резинка, стягивающая волосы в хвост на чужом напряжённом затылке, поддаётся. Волосы Кафки обрушиваются на него малиново-кровавым течением. Закрывают обзор. Поглощают его всего и делают мир камерным. Он хочет — чтобы она обволакивала его своей сутью. — Мы ведём войну против самой идеи, на которую обречена вселенная, — Кафка продолжает, но голос её делается тише. Она никогда не расскажет о том, что её сердце пропустило удар, — тем не менее я сомневаюсь. В том, существует ли во всём этом смысл. И в том, что новый сценарий Элио — будет лучше. — Ты не веришь… Потому что план Элио кажется тебе сменой декораций в неизменной пьесе? — Да. Блэйд болезненно усмехается. Болезненно — потому что в боку всё ещё рана. — Я понимаю, почему ты так думаешь. Гром и ветер над их головами рвёт и мечет. Здесь, в этом мире, не штормы — штормики. Пугалки для детей. Кафка слышит лишь ноты для антуража; Блэйд равнодушен к погоде. Кафка смотрит на Блэйда сверху вниз и дыханием согревает лицо. Совсем непонятно, что именно выражают её глаза: они, как и всегда, неподвижны. Внутри искрится магнетизм, Кафка нашпигована криками тех, кого застрелила или кому подрезала колени. Она — книга с открытой концовкой. Кафка — идея, а не человек. — Почему ты продолжаешь следовать за Элио? Но прежде чем дать ему ответить, она прижимает к его губам указательный палец. — Не говори ничего про свою смерть. Это клише. Невозможно столько лет следовать за кем-то и ни разу не задуматься о том, насколько он честен. Кафка даёт ему поразмыслить. Она не выпрямляется, только взглядом возвращается к ране, которая уже как минимум перестала кровоточить. На краю дивана пролегли струйки крови, впитавшись и оставив след. Красивый подтёк краски, не нарочно оставленный начинающим художником. Та, кто пырнула Блэйда, несомненно начинающая. Кафка уверена: если обучить её как минимум крепко держать нож, из неё выйдет смертоносная охотница за головами. Но Кафка её убила. И бросила тело в прихожей. —...Ты права, — на лице Блэйда залегает тень. — Я уже давно делаю это не только для себя. Для Охотников. Для… Чувства — это не про них. Чувства подразумевают уязвимость. Говорить о них равно тому, чтобы раскрывать свою грудную клетку, оголять беззащитное сердце. Внутри все они — слабы и боятся боли. Вырывать сердце — это больно. Таким образом, искренность — про боль, и в ней невозможно найти успокоения. — Для кого? — этот вопрос слишком нежный. Блэйд не отвечает. Не произносит имени. Они меняют положение. Кафка сливается с интерьером, оседая подле дивана, а Блэйд всё также лежит. Дождь превращается в морось. Отступает ветер. Мгновение, когда природа пересекает точку кипения, мир затихает, и можно услышать, как она надрывается. Кафка прислушивается, пытаясь уловить ноту, и её закрытые глаза выражают доверие. —...Кафка. — Да? — этот ответ слишком быстр. Блэйд принимает сидячее положение, и широкая его ладонь закрывает правый глаз как при крепкой головной боли. По всей видимости, рана успешно закрыла кровотечение. Когда зарастёт, стоит отправиться в путь. — Я чувствую: она подступает. Мара — это такой же дождь. Это такой же порыв, какой Блэйд и Кафка ощутили несколько минут назад: к болезненной уязвимости. Мара не предупреждает — она рьяно вгрызается в сердце, чтобы отобрать остатки человечности. Мара — это цветы, но уродливые и гнилые от рождения. Мара есть болезнь проигравших и в то же время она плата за победы. Блэйд для неё — лакомый кусочек. Мара для Блэйда — переломный момент. — Борись, — ей легко даются эти слова. Блэйд, разумеется, борется. Это нелегко. Как терпеть боль и кусать губы, чтобы не взвыть. Как отказываться от контроля, когда он твой криптонит и аддикция одновременно. — Помоги мне. — Я не буду использовать Шёпот духа, — она поджимает к себе одну ногу и даже не смотрит на Блэйда. Отстраняется, — потому что не хочу. Он мог бы возмутиться, если бы мара не поглощала в нём всё. Сложно вспомнить момента, когда Кафка в открытую пасовала, и не было такого, чтобы Блэйда мара хватала за горло вот так просто и в пространстве, похожем на вакуум. Блэйд заставляет себя ходить. Как будто это поможет разогнать мару, но на самом деле гонит кровь по венам активнее и, как следствие, мара вскипает в каждом уголке его тела. У Блэйда болит голова. И болят руки, ноги — всё, от стоп до макушки. За окном мокро и пахнет петрикором. На бархатные головки гладиолусов падает луч света, и Блэйд наклоняется, чтобы попытаться ощутить их запах. Но он ничего не чувствует. Вообще ничего, кроме потребности к забвению. Его кожа начинает чесаться, и Блэйд готов поспорить, что сейчас его эритроциты становятся семенами гинкго. Раздражение — кожное и внутреннее, пробивающееся сквозь чёрную дыру, — клокочет и порождает желание разбить вазу, растоптать цветы. Он выдёргивает одну веточку, и за ней летит и ваза, и остальные. Бьётся, но не разбивается. Вода заливает край стола и пол, но Кафка не поднимает головы. Лишь смотрит, как растёт лужа и как влажно капает с края стола. Вместо осколков — мокрые разводы. Волосы Кафки по-прежнему, неизменно завешивают ей лицо, когда разум Блэйда застилает туман и он хватает её за плечо. Тормошит. Толкает, будто она – тряпичная кукла. Блэйд ничего не говорит, как и сама Кафка, которая на него даже не смотрит, словно бы и в самом деле отказалась не просто помогать — даже банально смотреть. Его мучения — только его; она к ним не имеет никакого отношения. Их общая уязвимость сминает всё его существо в фарш. Блэйд обжигается, потому что Кафка от него закрылась и обесценила всё то, что они друг другу показали. Для него это — катастрофа. — Не… ты не… — он рычит. Дикий зверь встряхивает Кафку. — Смотри! Смотри на меня! Блэйд её трясёт. Если бы эта сцена была унижением, то унижала бы самого Блэйда: недоступная, отрешённая Кафка и он, в страшном отчаянии и ощущающий себя преданным. — Ты смотришь сквозь! Пока я страдаю! Кафка поднимает на него глаза. Она смотрит исподлобья куда-то за чужое плечо и заговорщицки цедит: — Не могу же я за тебя всё делать. Ты окрепший птенец. Выпади из гнезда и научись летать. — Но ты, ты, ты даже не смотришь на меня! — Блэйд её отталкивает, и Кафка глухо бьётся об подлокотник лопатками. Её волосы теперь полностью закрывают лицо. — Я смотрю на тебя. И ты смотришь на меня. Пока я вижу тебя, ты видишь мару. Она окончательно дистанцируется. Театр абсурда. Блэйд знает: он не сможет её принудить. Но ему в самой глубине души страшно, ведь сценарий предусматривает иной расклад. Он не успел забыть, какая на вкус мара, когда расцветёт. Успел забыть, что кончики пальцев перестают ощущать влагу и холод, что его в пустота в груди – абсолютна. — Помоги мне, — слишком отчаянно для такого человека, как Блэйд. — О, нет. Научись жить без меня. Но Блэйд этого не слышит, потому что в момент, когда Кафка открывает рот, он срывается с места и возвращается к столу. Облокачивается всем корпусом, прикладывает как можно больше сил, и кажется, что хрупкий столик вот-вот сдастся под натиском неведомой Блэйдовской силы. Но он – держит его, как нечто совершенно крошечное, с удивительной силой удерживающее человека от безумия. Блэйду нестерпимо хочется себя заполнить. Пустота в его груди — гнетущая и мучительная. Как всякая пустота по своей природе стремится к балансу через заполнение, так и Блэйд, всё его телесное и когнитивное воплощение, желает наводниться. Кафка справа от него — живая и тёплая. Тёплая. Тёплая. Т ё п л а я. Холод тает в пекле. Кафка осознаёт то, насколько всё-таки Блэйд холодный, когда он припирает её к стенке и окольцовывает её шею руками. Разрушение в нём кипит, а Изобилие следит на его теле ростками. Мара, которая Шёпотом духа откладывалась, а не лечилась, всё это время копила силу и в момент слабины разрослась, как сорняк. Если бы тело Блэйда было полем, то его бы заполонили цветы бессмертия. Они очень красивые. Кафка видит их в провалах чужих скул. Тенистый цветник; лоскут кожи, облюбованный пробуждёнными ликорисами. Говорят, они — цветы, символизирующие смерть. Кафка смеётся: насколько же ирония жестока. На самом деле Блэйд очень тяжёлый, а ещё — распущенные волосы не делает ситуацию лучше. Кафка смахивает их с лица, но бороться — нет, не станет. Она вообще не оказывает сопротивления. Только улыбается — смело и знающе. — Ты меня не убьёшь. Она в этом уверена, как в самой себе. И неважно: стойко или зыбко. Кафка делает ставку, и разменная монета — её жизнь, а не кредиты. Всё-таки она — la femme fatale. И она не будет драться. — Откуда ты знаешь? Почему, — Блэйд бешено усмехается, — ты настолько в этом уверена? Это ведь — прямое противоречие плану Элио. Её смерть — вне тетрадных полей. Тем не менее Кафка знает: Блэйд, даже охваченный марой, её не убьёт. Он просто не сможет, потому что она была перед ним уязвима. И это — причина оставить её живой, а не наоборот. — Потому что ты слаб. Очень-очень слаб, даже когда ты в шаге от убийства… Кого-то близкого, так? — Ты не знаешь… — Знаю. Ты сильно нуждаешься во мне. — Ты знаешь и то, что я этого не хотел. Блэйд звучит надсадно. Дыхание внутри него обрывается. Может быть всего через полчаса тело научится дышать буйствующими ветвями. Кафка согревает ему щёку ладонью. — Так красиво… Ты теряешь себя и ищешь меня. Не мою смерть, а — меня. Ты не можешь без меня, верно? — Я… — Блэйду становится страшно, когда он представляет, насколько громко могут хрустеть у Кафки кости, — ненавижу такую тебя. Ненавижу в-всё это. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на неё. В шалых глазах — мара. Но в самой глубине есть что-то ещё. — Это правда. Поэтому ты никогда меня не убьёшь.

***

Пепелище не даёт ответов. Молчаливое море гари текуче и переменчиво. Его волны забиваются в ноздри и под заплатки одежды, налипают на склеру и, в общем-то, взбалтывают скорбь. В пепле нельзя утонуть, но нет ничего невозможного, когда ты столько дней и ночей провёл в поисках; нормально не ел, не пил, не спал, а только думал и выскребал изнутри клочки надежды. По стенкам и до самой крови, лишь бы найти силы продолжать. Но вот она — цель. И от неё, цели, остались только пятна на открытой земле, сваленные в кучу кости и запах пустоты. Блэйд слышал, что Кафка вернулась на Птеруги-V. Её снова пытались поймать, и когда он сошёл с корабля, листовки о ней были всё ещё свежи. Громадная сумма за поимку была красивее своей величиной, нежели хитрое улыбающееся лицо самой Кафки. Потом Блэйд узнал, что в одном из районов Нового Вавилона прогремел взрыв. Это место, как сказал ушлый информатор, считалось местным кладбищем. Оно — океан пепла. Обугленных костров. Ритуальных инструментов. Черепов. Говорят, туда уходят умирать или казнить страшных преступников. Блэйд собрался просто пойти по следу. Как отчаявшийся пёс, он позволяет ногам просто себя нести; как преданный пёс, он поджигал себя снова и снова, потому что по-прежнему хотел Кафку найти. Подробности о взрыве он вычитал в новостной газете, оставленной кем-то на одной из ресторанных веранд. Журналисты вещали: гремело громко, почти феерично; пламя долго лизало землю, обгладывая саму пыль. Очевидцы, едва оставшиеся в живых и в тот день проводившие кремацию своей пожилой тётки, поделились тем, что видели среднего роста женщину в белом одеянии. Блэйд представил Кафку в белом. Она никогда не хотела чистоты внутри себя и даже снаружи. Предпочитала носить изящный цвет густого рассвета, потому что ей не нравился броский красный. Кровь должна быть роскошью, а не обыкновением. Ещё те очевидцы поделились, что женщина была подозрительно сильно похожа на ту самую разыскиваемую преступницу. Один в один. Как две капли — так сказал мужчина, находившийся ближе всех к месту происшествия и обгоревший спиной. Разумеется, объявления о розыске никто не снял. Все знали: коварная лиса устроила шоу, но не умерла. И всё-таки. Он смотрит на пепел под своими ногами и пытается справиться с чем-то в глубине себя. Блэйд не даёт этому Чему-то имени — потому что если дашь имя, то зацепишься. Начнёшь думать. Мыслительная жвачка ещё более ядовита, чем цианид: она вынуждает тебя чувствовать. Блэйд сжимает ткань на груди. Ему больно. Так же больно было когда умерла Байхэн, когда распался на осколки Квинтет, когда Цзинлю его убивала, когда Кафка укладывала его голову на свои колени. Эта боль — по утраченной близости. От вставшего поперёк горла права на то, чтобы кому-то себя открыть; от привязанности, которая врезается в кожу. Отвратительная боль. Бегство – не спасение, ведь отдача настигнет тебя, исподтишка выпрыгнет с ножом в руке. Блэйд не может существовать без кого-то, как бы он ни пытался сбежать. Человек — это про боль; про встречи и расставания; про потери. Его потери с запахом закалённого железа, перьев и мороза. А также с полынно-ягодным кроем и тонкой апельсиновой горечью. Ему нужно это пережить. Ему нужно принять: что всё кончилось и что Кафка исчезла. Её клинок был воткнут в землю, и неказистый кусок корпуса её бомбы валялся рядом, будто надгробный цветок. Опалённый временем гладиолус, сбросивший свой последний лепесток. — Насколько давно тебя нет? Элио выполнил своё обещание. Не солгал. Внутри Блэйда что-то сломалось, как когда-то сломалось внутри Инсина, и раздавило осколками лёгкие, изувечило сердце. Блэйд разбился.

Смерть не всегда означает физический процесс.