Вечеря

— Ну и как тебе… э… роль бессмертного? Морган с интересом подпирает подбородок ладонью; у него-то есть воспоминания, так что полностью новых ощущений от обретения бессмертия он так и не испытал. Киллиан вздыхает: — Знаешь, лет, наверное, двадцать-тридцать назад было тяжело. Я постоянно думал, что будет спустя пару веков, что нам всем останется… Они переглядываются с пониманием. Сначала все думают о том, как не утратить смысл жизни, как остаться собой, когда самое ценное - время - бесконечно для тебя, и как не стать пустой оболочкой, если интерес к жизни пропадёт. В том, что он пропадет, никто не сомневался, но, как оказалось, стоило. Приходят из разверзнувшихся небес новые времена, выползают из-под камней чёрными змеями знания, что не всегда во благо, и хочется впитывать это, пить, как пьют они ночами лунный свет и легкое вино из тимьяна и клевера, и сиять этими знаниями и этой яркой жизнью, хвастаться, словно дорогим камнем в украшении. — Понимаю, — говорит Валентин, изящно ведя плечами. — Но это, в любом случае, знаешь… будоражит. Киллиан фыркает в бокал с вишневым соком - пить что-то крепче Айвор не то чтобы запрещал… осуждающе одобрял, скорее. — Знаешь, вот от тебя такое максимально странно слышать. Учитывая обстоятельства обретения Валентином бессмертия. Морган улыбается едва заметно, и в его пальцах тоже покачивается бокал, сияющий темнотой и крошечными звездами; кто ему запретит пить, темному, свободному, такую мелочь… — Ну, согласись, что-то в этом есть. Киллиан пожимает плечами. Что-то действительно есть, и это что-то есть и в его истории, и в рассказах Моргана о себе… Оно под Холмами, в этой тонкой грани между чудовищным и человеческим, в волшебстве и грохоте молний, оно есть свет солнца и оно же - морская глубина. Азарт. Тяга к бесконечному совершенству; кому, как не им открыть грани невозможного? — Да, — соглашается он. Они переглядываются, как будто не совсем понимают друг друга, но всегда ли можно - нужно - понимать? Валентин трясет бутылкой: — Не то чтобы я любил пить, но стырить что-то из-под носа у лисы и не попасться - это святое, — он привыкает к сленгу… Морган щурит светлые глаза, и на мгновение через них проступают чернила - что ему вспомнилось, о чем подумалось? Киллиан чувствует себя ребенком среди взрослых, он отгадывает их поведение, как ребус, и во всех словах в этом странном мире - магическом мире - есть двойное дно. И не во всех его можно увидеть. — Мне точно не надо, — говорит Киллиан, и Валентин пожимает плечами: — Ой, ну как знаешь. Они учатся уважать по-дружески и говорить без намеков. Морган следит, как наполняется его причудливый - наверняка, им же и зачарованный - бокал, и глаза у него снова человеческие, мальчишеские. Странно видеть это юное лицо; Киллиан знает, что все они здесь обрели бессмертие, когда им было больше двадцати, но возраст выдают только глаза, а черты - совсем еще по-детски нежные. Странно видеть в Моргане студента, и знать, что его глазами смотрят тени, и как причудливо его, Киллиана, собственное отражение с лицом совсем еще молодого юноши, почти ребенка, который прожил век. Валентин - человек той же породы. Он улыбается, обнажая короткие белоснежные, лисьи клыки, и тоже выглядит едва ли на двадцать. Их, возможно, действительно старит взгляд; когда-то Айвор говорил, что, пока Киллиан спит, он чувствует себя почти извращенцем. Получил удар - впрочем, весьма слабый - и веселый смех. И улыбнулся. Валентин поднимает большую кружку с надписью “хочу кофе, пистолет и на ручки”: — Итак, я предлагаю нам с Морганом выпить за новое время, а господину трезвеннику, то есть, конечно, господину добрых вестей, продолжать хлебать свой сок. Киллиан закатывает глаза и демонстративно делает щедрый глоток - давится, конечно, и кашляет, и эти двое бессовестно хохочут. Ладно, он сам смеется так, что под ребрами болит, весь красный уже, наверное; они поднимают стаканы, кружки и бокалы, и спустя полчаса Киллиану ведет голову от усталости и вина, которое он выпил, даже, похоже, не поняв. Морган тыкает Валентина в лицо бутылкой, размахивая руками и крича что-то про “букву закона пьянки”, или, может быть, просто про букву, Киллиан не может разобрать. Тот, в ответ, машет лисьим хвостом, и Киллиан видел зверолюдей в аниме, поэтому адекватно воспринимать эту форму не может. Он сгибается пополам от смеха, когда заявляет, что Валентин похож на косплеера, и Морган пьяно хохочет вместе с ним… Валентин, вероятно, ничего не понимает, либо уже слишком напился: взгляд у него отсутствующий. Они валятся втроем на ковер, и Морган, разглядывая потолок, рассказывает что-то про Уилки. Кажется, жалуется. Киллиан не особо способен воспринимать реальность сейчас, но кто знал, что вино окажется таким крепким! — Знаете, дорогие наши пьяницы, вам, кажется, уже хватит. Сначала Киллиан видит черный, потом белый, потом красный, и три цвета мешаются у него перед глазами, как в чудовищном калейдоскопе. Он недоуменно моргает и дергает кого-то из собутыльников за рукав: — Что это… за кляксы?.. Ответом ему становится знакомый голос, смешок и ласковые ладони на плечах. Язык у него заплетается, как и ноги, когда черная клякса пытается привести его в вертикальное положение, постепенно обретая черты Айвора. Киллиан с любопытством тыкает его в щеку, и клякса вздыхает: — О да, тебе точно хватит… откуда вы вообще взяли бутылку? Он не ждет ответа, или, вероятнее, Киллиан слишком долго молчит, растерянно пялясь в одну точку. Клякса - нет, наверное, всё-таки, Айвор - бегло трогает его лоб, заглядывает в лицо и осторожно поднимает на руки: — Стоять-то ты можешь, но вот ходить… В общем, неважно… Под его бубнеж Киллиан уютно устраивает голову где-то в районе чужой шеи - возможно, на плече? - и закрывает глаза, однако уснуть, конечно, не получается. Айвор треплет его по волосам: — Когда ты неделями валялся на диване и играл в приставку это было лучше, признаю. — И безопаснее, — ехидно говорит красная клякса голосом Эйлахана… нет, это и есть Эйлахан. Валентин спит в его руках, как ребенок, и Киллиан завидует этому лисенышу белой завистью, которая в скором времени может стремительно почернеть. Особенно, если Айвор начнет читать нотации или, что еще хуже, дразниться… Нет, лучше не думать. И не пить, так, на всякий случай. Белая клякса - нет, погодите, это господин звонкий флейт! - вздергивает на ноги какую-то незнакомую кляксу… Эм… вероятно, это Морган. Да, это он, его можно узнать по недовольному голосу: — Отпусти меня, чертов извращенец… Киллиан фыркает, но тихо, потому что на руках у Айвора удивительно уютно, и портить минутку относительной тишины его голосом не очень хочется. Нет, придется, он должен сказать… — Ты знаешь, — заявляет Киллиан удивительно четко. — Когда ты не открываешь рот, ты очень милый. Это очевидный факт, но вдруг Айвор об этом не знал? Белая и красная кляксы взрываются хохотом: — А он прав, — замечает Эйлахан, отфыркиваясь совершенно по-лисьи. — Очень наблюдательный ребенок. — Эй, слышь… — лениво тянет Айвор, и его когти почесывают затылок Киллиана почти болезненно, но все еще приятно. — Я определенно не разрешу тебе больше пить, моя радость, ну что это такое… Киллиан оглядывается назад: господин звонких флейт укачивает Моргана на руках - повезло же этому темному засранцу - а потом мир схлопывается, и юноша проваливается в манящую темноту. Правда утро, скорее всего, будет не таким уж приятным.