neighbond: side story b

      С самого утра у Сынмина подозрительно щекотало внизу живота.              Он едва ли мог описать свои чувства и еще хуже справлялся с объяснением причины их появления. Он мог подумать на почти детский восторг от поездки на пляж, не зря ведь улыбка так и просилась на лицо, да и Йеджи его в этом отлично поддерживала — она еще позавчера надула нарукавники и все эти часы ходила очаровательно вдохновленная.              Может, причиной был отпуск, который Сынмин смог выбить со спокойной душой? В конце концов, он так долго ждал, когда в школу заявится новый тренер, и чудо наконец свершилось — к ним пришел Чхве Чонхо. Они еще не успели сдружиться, но отчего-то Сынмину казалось, что они отлично сойдутся характерами.              В самую последнюю очередь Сынмин думал на банальное отравление. Кто знает, из каких продуктов Чанбин приготовила ужин вчера? А даже если продукты вполне себе неплохие, сама Чанбин ведь тот еще поваренок…              Скулы совсем свело. Сынмин приложил ладонь к одной щеке, надавил на ноющее место пальцами, повторил то же самое с другой стороны.              — Зубы болят? — предположила Йеджи, задирая голову так, что розовая панамка чуть ли не слетела с причесанной макушки.              — Вроде того, — Сынмин кивнул и отнял ладонь, поправляя панамку. Не хватало еще подарками Чанбин по улице разбрасываться.              — А ты спой песенку, когда они выпадут. У тебя хорошо получается петь!              Объяснять повторно, почему у взрослых зубы не выпадают, Сынмин не имел никакого желания. Поэтому он еще раз оглянулся через плечо, проверяя, заехала ли на парковку у их дома знакомая машина, и радостно вздрогнул, увидев номера Чанбин. Йеджи, конечно, обрадовалась больше него — подскочила с лавочки, схватила фиолетовый рюкзачок и запрыгала на месте.              Видно было, как хотела рвануть вперед, но вынужденно ждала дылду-отца с его сумками и большой ладонью, которую отпускать теперь строго-настрого запрещалось. Хватило того раза на детской площадке, спасибо.              — Ну давай быстрее! — заканючила Йеджи.              Они и так шли, но ее, видимо, не устраивала уже скорость.              — Хочешь быстрее? — Сынмин хитро прищурился. — Тогда помогай мне.              Черная сумка, которую он так старательно отмывал вечером и протирал влажными салфетками утром, лишь бы Чанбин не увидела (не)существующую на ней пыль, опустилась на землю. Ничего страшного, порой приходится чем-то жертвовать. Чистотой ради жизненного урока, например.              Йеджи, конечно, пыталась поднять сумку, но в итоге просто дергала лямки. Оно и понятно — четырехлетке не под силу выдержать ту кучу вещей, от которой даже Сынмин недовольно вздыхал. С другой стороны, а разве у них были шансы поехать на пляж просто так, налегке?              Да ни за что в жизни.              Им нужны три полотенца, потому что стараниями отца Йеджи уже привыкла к только своим вещам, а Чанбин — настоящая растяпа, которая может забыть о себе либо — еще лучше — решить, что можно не вытираться после соленой воды. Для себя Сынмин взял серое махровое, еще чуть влажное после утреннего душа.              Без сменной одежды тоже никуда: на дне сумки лежит желтый пакет, собранный самой Йеджи и уже после проверенный отцом; сверху — сложенные в стопку шорты и футболка, потому что возвращаться обратно в мокром не вариант. Про пакет Сынмин благополучно забыл, все-таки за час до встречи он задумался о футболке и для Чанбин, а потому вытряхивал все вещи и укладывал их заново.              Футболку он, кстати, взял. Черную и просторную, какая понравилась бы Чанбин. Похожие лежат у нее дома. Похожая осталась аккуратно лежать в шкафу Сынмина.              Он честно хотел ее вернуть, но сама Чанбин смысла в этом видела мало — она и так часто остается у них на ночь, в ванной есть запасная щетка для нее, так чего тогда дурью маяться с возвратом шмоток?              Логично, в принципе. Сынмин кивал уверенно, соглашаясь с ее аргументом, и радовался, что она его опередила. Потому что если бы он открыл рот первым, то скорее всего бы неловко признался, что от футболки Чанбин очень вкусно пахнет.              (Кажется, это духи Хенджина, но какая разница, если ассоциируются они теперь только с ней?)              Остальное добро полностью забило сумку: крем для загара, различные спреи от комаров, специально постиранный для такого события плед, на котором они могли бы улечься и пообедать чем-то легким вроде фруктов и ягод, которые, кстати, он тоже купил и не смог засунуть в сумку…              — Опять он тебя достает, а? — перебила его мысли Чанбин, уже выпрыгнувшая из машины. Она сделала пару шагов навстречу, присела на корточки (Сынмин тактично отвел глаза от ее юбки) и распахнула сильные руки, приглашая Йеджи в них утонуть.              — Бинни!              Несмотря на все нудные и нужные разговоры об обращении к старшим, Йеджи все равно называла Чанбин ласково, и в этом было немало вины самой Чанбин — это ведь она фыркала на все варианты, хоть и называла Йеджи хорошо воспитанной девочкой. Один Сынмин краснел и терялся.              Может, стоило рассказать, как Йеджи упорно добавляла к «Бинни» приставку «омма»? Всего разочек, чтобы посмотреть на реакцию Чанбин. На ее смущение, розовый блеск на щеках и кривоватую улыбку уголками вниз?              Всего разочек… вероятно, потому что после этого Сынмин съедет в другой район, лишь бы не попадаться на глаза женщине, которую так нагло посчитали мамой чужого ребенка. Не то чтобы Чанбин не напрашивалась на это звание, но все-таки.              Из-под кудрявой челки показались развеселые глаза. Сынмин опустил козырек своей кепки пониже.              — Сынмин-а, переезжаешь куда-то? Это что за чемоданище?              — Ты с такими же в спортзал ходишь.              — Ну так я там и не плаваю, — тут же нашлась с ответом Чанбин, качая головой. — Будто не купаться собрался, а, я не знаю, с палатками там ночевать… Кстати, неплохая идея, — она задумалась и будто всерьез повернулась к Йеджи, поглаживая детскую спинку ладонью, — хочешь как-нибудь поспать у воды?              Лицо Йеджи залило светом.              — Не сейчас! — поспешно добавила Чанбин, опережая не то счастливого ребенка, не то Сынмина, который тяжело вздохнул и понес сумку к багажнику. — Как-нибудь, ага? Когда у нас с твоим папкой будут выходные.              — А они будут завтра? — с надеждой уточнила Йеджи, цепляясь маленькими пальцами за плечи, продуманно прикрытые легкой рубашкой.              Взрослые переглянулись. Завтра их ждал гадкий и ненавистный всем миром понедельник.              — Завтра у нас работа, — Сынмин взял на себя право разрушить детскую мечту и, закинув необъятную сумку в багажник, подошел ближе к ним. — Тебе что, воды мало? У вас в садике есть бассейн.              — Но в садике нет тебя и нашей Чанбин!              Манеру громко говорить она точно переняла у Со. Сынмин взглянул бы на нее наигранно строго, обвиняюще, да только в мозгу все закоротило от этого «нашей Чанбин». Чанбин же улыбнулась гордо, протянула «то-то же!» и гордой львицей расправила плечи.              — Так ты скучаешь по мне в садике?              — Конечно! — закивала Йеджи. — С тобой весело… и ложиться спать не надо…              — А ты вспомни, как Бинни заставляет тебя есть, — Сынмин не мог спокойно смотреть на довольную Чанбин.              Тогда девочка скуксилась, явно обиженно посмотрела на Чанбин.              — Когда едим, я по тебе не скучаю.              — Ах вот значит как?!              Казалось, что если бы Сынмин не намекнул на скорые пробки, Чанбин и продолжила бы так сидеть и тискать ребенка часами вместо заплыва на Ырванни. Расскажи это ей чуть больше полугода назад, и ее кудряшки бы выпрямились от шока. Сынмин из прошлого тоже удивился бы, он ведь видел все-все-все неуклюжие попытки Чанбин сблизиться с маленьким ребенком.              Что уж там, он и сам таким был и частенько выслушивал от матери добрые насмешки. Она приговаривала, что кто-то с этим даром рождается, а кто-то вынужден учиться ладить с детьми едва ли не всю жизнь. Она вообще много чего говорила.              Про неудачно выбранный для переезда район — далеко и неудобно (это специально). Отзывалась и о талантах звездочки Йеджи, которая «определенно должна сиять на сцене», и не то чтобы Сынмин с этим спорил, нет. Просто считал, что это решение должна принимать сама Йеджи, чтобы мечта была именно ее, а не какого-то обиженного ребенка, глубоко зарытого в теле взрослого человека.              Больше всего, конечно, мама говорила об отсутствующем члене их скромной семьи. Оба Кима страдали от нехватки женщины в их доме: Йеджи нуждалась в матери, которая научила бы ее красиво наряжаться, примерно себя вести и следить за домом, а Сынмин, наверное, проспонсировал бы все эти предполагаемые качества лучшей жены.              Правда, в отличие от своей мамы, Сынмин говорил довольно мало.              Он не считал правильным делиться абсолютно всеми планами, боясь, что тогда они и вовсе не сбудутся, и о походах втроем куда-либо сообщал уже слишком поздно (буквально в том числе, чтобы у матери не оставалось ни времени, ни желания его расспрашивать). Он описывал Чанбин будто бы нехотя, предлагая либо посмотреть видео (тем пикником в парке Сынмин искренне гордился), либо увидеть ее вживую (никогда, у матери плотный график).              Изобразить непоколебимость и полное равнодушие у него не вышло, раз мать все равно присела ему на уши с советами о том, как точно завоевать женщину. Создавалось впечатление, что она больше Сынмина переживает и волнуется, и… в целом, можно даже попробовать угадать, почему.              У Сынмина неплохая интуиция, к тому же и голова хорошо работает, так что он поставил и на чувство вины — все-таки с его бывшей женой мама не была так близка, — и на надежду вырастить Йеджи в такой правильной полной семье.              Ну или все было куда проще, и на самом деле мама просто не хотела, чтобы Сынмину разбили сердце второй раз. Любая по-настоящему любящая мать испытает боль, если ее ребенок пострадает.              Даже Чанбин болезненно шипит, когда Йеджи стукается головой о подголовник — между прочим, очень даже мягкий.              — А-ай! — тоненько пищит Йеджи, потирая ушибленный затылок.              — Ай-ай-ай! — Чанбин ее поддерживает несмотря на то, что за рулем ей всегда тяжело вклиниваться в чужие разговоры.              Тонкий писк быстро превращается в развеселое хихиканье. Чанбин подмигивает Йеджи в зеркале дальнего вида, улыбается и смотрит, а Сынмин давится сухим замечанием и смотрит на нее.              Хорошо, что вся ее концентрация снова уходит на дорогу и она ничего не замечает.              — О, тут Макдональдс рядом, — а нет, все-таки что-то да замечает.              Машина делает небольшую остановку. Чанбин берет на себя ответственность за их обед и повторяет те позиции, которые они обычно берут: себе по двойному чизбургеру с картошкой, кола или кофе по настроению, а Йеджи всегда просит «коробочку с игрушкой», и плевать, что игрушек у нее вагон и маленькая тележка.              Ну или маленький пакет. Вон, в багажнике лежит рядом с сумкой Сынмина.              — И мороженое хочу, — добавляет малышка, нетерпеливо облизывая губы.              На этой просьбе Сынмин чуть хмурится, оборачивается через плечо. Ремень безопасности туго облегает грудь.              — Ты же хотела мороженое на море?              — Там тоже, — кивает Йеджи.              Сынмин более чем уверен, что к тому моменту она объестся, лизнет рожок пару раз и отдаст взрослым, но не спорит.              Вместо этого он подается вперед, ближе к открытому окну и Чанбин, и кладет руку на водительское сидение. Нос окутывает что-то спокойно-сладкое с чуть терпкой ноткой. Жаль, что в духах он не разбирается — нашел бы такие же и купил целый флакон к ближайшему празднику.              Или просто так. Подарки просто так — тоже отличный праздник.              Чанбин уже приоткрывает рот, готовясь поторопить Кима, но тот опережает ее и обращается к работнику:              — Клубничное мороженое? — он оглядывается через плечо, и Йеджи бодро кивает, — клубничное мороженое, да, спасибо.              — Шоколадную крошку добавить?              — Добавьте, пожалуйста. Спасибо.              Парень кивает, вбивая новую позицию в кассу, а Сынмин задерживается в том же положении до тех пор, пока им не предлагают подождать пару минут в специально отведенном для этого месте.              Он валится на кресло напряженной спиной. Чанбин предусмотрительно паркуется в тени, солнце в глаза не лезет. У Сынмина нет никакого оправдания своему поведению, но оно, кажется, и не нужно вовсе — Йеджи причуды взрослых не особо интересны, она в своих фантазиях уже хрустит шоколадом, а Чанбин не задает никаких вопросов, беззаботно поправляя зеркало с милым брелоком с бусинами.              Забавно: любимый цвет у нее розовый, вон, даже кепочку Йеджи розовую подарила, чтобы «быть одинаковыми», а эта безделушка на зеркале оранжево-синяя. Сынмин немного залипает, постукивая пальцами по подлокотнику.              — А сколько нам еще ехать?              До аэропорта Инчхон им еще ехать минут сорок, если не будет пробок, и потом еще где-то двадцать… Чанбин бросает взгляд на наручные часы, хмурится и озвучивает все то, о чем Сынмин успел только подумать.              — Долго-о, — вздыхает Йеджи, со скуки болтая ногами.              — Ну, может, мы быстрее приедем, — Чанбин пожимает плечами, и ее голос кажется абсолютно неубедительным.              Йеджи деловито кивает, соглашаясь.              — Надо быстрее, а то ведь море без нас закроют!              Ее явно не волнует то, как взрослые загадочно переглядываются и хмыкают. Она-то уж точно знает, что там и как на пляже, на котором она ни разу в жизни не была, происходит.              — И всю воду займут, — Сынмин отлично подхватывает ее интонацию, — или приедем, а там только песок, потому что мы очень долго ждали бургеры и картошку.              Он даже не столько доволен глуповатой шуткой, сколько тем, как Чанбин качает головой и все равно усмехается.              — Пап, ты чего… воды ведь много, так не бывает вообще.              Чанбин не просто усмехается — она рассыпается на кучу «ха» и бьет кулаком сначала руль, а потом и плечо Сынмина. Для человека, которого только что предала дочь, он улыбается удивительно широко и даже не прикрывает лицо ладонью. Йеджи хихикает громче их вместе взятых, чувствуя себя победительницей, но вскоре замечает движение сбоку и знакомо облизывает губы.              Стук раздается со стороны водителя. Тот работник держит крупный бумажный пакет и терпеливо ждет, пока заказ заберут. Подставка с напитками слегка шатается в другой его руке.              — Ой-ё, — Чанбин осекается, так и не ругнувшись, и торопливо опускает стекло, — спасибо большое…              — Вам спасибо за заказ! Хорошего дня.              Улыбка вежливости Сынмину не нравится, так что он снова суется поближе и тянет руки, забирая такую себе тяжесть вместо Чанбин. Он шуршит пакетом, расставляя их между креслами, и кивает парнишке.              — И вам хорошего дня, спасибо.              Больше улыбки вежливости Сынмину не нравится, что Чанбин смотрит вслед этому работнику, и он поджимает губы, лишь активнее разбирая пакет. Пошутить бы, что Чанбин чересчур спокойно реагирует на еду, да во рту как-то кисло и горько.              Она хмурится. Привычно, на самом деле, она ведь всегда такая независимо от эмоции, которую испытывает. Сводит брови, когда спорит или расстроена чем-то, когда задумывается или считает в уме. Когда планирует подкатить к случайному парню, наверное, тоже.              Щелчок ремня безопасности выбивает из колеи. Сынмин поднимает голову, ничего не понимая, а Чанбин уже хватается за ручку и недовольно бухтит:              — Наше мороженое забыли отдать! — Йеджи грустно вздыхает сзади. — Пойду-ка я разберусь!              — Сиди. Оно тут, в пакете.              Под недоверчивый взгляд Сынмин достает аккуратно упакованный стаканчик и обещает отдать его дочери только после того, как она нормально поест. Хотя здешнюю еду, конечно, нормальной не назовешь — бургер немного суховат, не хватает соуса, а от картошки все губы ужасно соленые.              — Все положили?              — Ага. — Сынмин на всякий случай перепроверяет пакет. — Только номер телефона забыли оставить. Ну, того парня.              В голове звучало забавнее. Чанбин фыркает, смахивая со лба пушистые кудряшки.              — Пф, я такую хрень не заказывала.              Кусок чизбургера встает поперек горла, когда вроде как успокоившаяся Чанбин вдруг выходит из машины.              Сынмин так глупо пугается, что она вдруг решила пойти за тем работником, узнать его номер или еще что. Все-таки она свободная женщина. Подумаешь, пару месяцев назад пришла на день матери к Йеджи в детский садик, разве это аргумент?              Но Чанбин обходит капот и дергает дверь со стороны пассажира. Смешная, с перемазанными кетчупом губами, она дожевывает то, что осталось во рту, и кивает в сторону.              — Чего? — совсем не понимает Сынмин, выглядывая из-под кепки.              Сбегать и купить что-то еще? Влажные салфетки? Или это ему так намекают, что их так и не успевшая начаться поездка подошла к концу?              — Меняемся, — бубнит она, чавкая, — ты за руль, а я на твое упаду.              Пока Сынмин медлит, Йеджи с энтузиазмом подпрыгивает на кресле (и просыпает немного из пакетика с картошкой):              — А можно мне на папино место? Я там никогда не каталась!              — Потом.              — Когда домой поедем? — не теряет надежды ребенок.              Сынмин нагло врет, соглашаясь, потому что знает — на обратном пути Йеджи, разморенная после воды и всех приключений, сладко-сладко засопит в детском кресле и ни на что не станет претендовать. Да и делать ей на пассажирском сидении нечего, она не будет контролировать маршрут по навигатору и уж тем более не покормит водителя остатками фастфуда.              Чего не скажешь о Чанбин, которая перебирается на пассажирское сидение и развлекает салон своей болтовней, иногда прерываясь на перекус или кормежку Сынмина, чьи руки теперь заняты рулем. Сынмин помалкивает, открывая рот только для еды.              — Как хорошо, когда ты молчишь, — поддевает Чанбин, придерживая для него половинку чизбургера.              В ответ Сынмин загадочно мычит. Все силы уходят на подавление усмешки и генерирование плана по утоплению Чанбин. Она крепкая, кулаками машет на раз-два. И ее, в отличие от доверчивой Йеджи, не надуришь тем, что морское дно пахнет шоколадом. Нужно придумать что-то получше…              — Бинни, — зовет Йеджи, и Чанбин тут же протягивает ей подтаявшее мороженое и ложку.              — Держи-держи, мы не забыли.              Мы.              Кожа на руле слегка скрипит.              — Спасибо, — малышка прижимает стаканчик к груди, продолжает уже тише, будто секретничая, — а можно вопрос?              — Какой?              — А что такое «хрень»?              Сынмин не убивает Чанбин, хотя руки чешутся, и на то есть две причины. Во-первых, пока что горит зеленый и просто так от дороги не отвлечешься. Во-вторых, если Чанбин и убивать, то убивать красиво и ярко.              Например в воде, до которой они все никак не доедут.              

***

             — Криво.              — Так я же поправляла!              — И что? Все равно криво.              Чанбин задирает голову и метает молнии глазами. Молнии Сынмину не страшны — его быстрее зажарит беспощадное солнце. Или руки от всех сумок и пакетов отвалятся. Хорошо, что Чанбин действительно взяла с собой немного вещей, всего один рюкзак.              Еще один рюкзачок болтается на спине Йеджи, которая старательно поправляет завернувшиеся уголки пледа и шипит на горячий песок, кусающий ее пальцы.              — А уже можно плавать?              — Одну тебя никто не пустит, подожди нас.              Такого удара самостоятельная и слишком взрослая Йеджи не прощает и дует губы.              Несмотря на выходной день, людей на пляже не так много. Сынмин уже присмотрелся к семье, что разместилась в метрах семи от них, и к их золотистому лабрадору. Ладони чешутся погладить, и он даже подумывает осуществить задуманное с помощью Йеджи. Разве кто-то сможет отказать милой девочке с такими добрыми глазами?              Правда, лучше сначала отправить ее поплескаться, а то все добро затмило ее негодование.              — Все, готово! — Чанбин, кряхтя, встает на ноги и отряхивает руки от песка. — Сынмин-а, подай мне черный пакет.              — Какой из?              — Который мой.              Ни на одном из пакетов, к сожалению, «принадлежит Чанбин» не написано, так что Сынмин вздыхает и заглядывает внутрь каждого.              Куклы, мотоцикл, плюшевый заяц — стоп, плюшевый заяц? — и пара резиновых уточек из их ванной… Стопка полотенец…              — Ай, дай сюда.              Чанбин повторяет за ним, сует нос в каждый пакет и забирает последний, который Сынмин еще изучить не успел. В правой руке заметно легчает, и он вытягивает шею, любопытствуя, что же такое интересное и тяжелое прихватила Чанбин.              — Вот ты сам посуди: ты с собой вагон и маленькую тележку взял, а о самом главном забыл.              Из недр черного целлофана выглядывает темно-зеленый полосатый арбуз.              — Арбуз! — радости Йеджи нет предела, кажется, что она уже и не так горюет из-за вечных запретов взрослых. — Бинни, ты самая лучшая!              Чанбин ложится сбоку от арбуза с гордой улыбкой, как бы говоря «понял?»              Сынмин понял. Все-все понял. Еще давно, на самом деле. И насчет подкупности своей дочери, и насчет Чанбин, которая правда лучшая… и не следит за задравшейся юбкой.              — Подло.              Сынмин кривит губы и аккуратно опускает остальные пакеты на плед.              — Все по-честному, Сынмин-а. Ты меня знаешь, я по-другому и не играю.              Йеджи, наглаживая круглый арбуз, тихонько подсказывает:              — А в монополии…              — А что в монополии? Тогда Енбок-а воровал из кассы! И твой папуля, между прочим, тоже.              Пока женщины не начали вспоминать все его смертные грехи, Сынмин присаживается на край пледа и занимается распаковкой вещей. Легким движением пальцев он поправляет и край юбки, оголившей смуглое бедро.              — Ой!              Из Чанбин вылетает еще несколько забавных звуков, когда она, вся красная и смущенная, пересаживается по-другому. По какой-то причине она опять дубасит Сынмина по плечу.              — Это мое «спасибо»?              — Спасибо, — кулак разжимается, и пухлые пальцы поглаживают пострадавшее место.              Зря вообще рот открыл — теперь тоже красный, чувствует себя глупым.              — Если Йеджи насмотрится на тебя и начнет со мной драться, то…              — Ой, да ничего ты не сделаешь. И вообще, тебе полезно, Сынмин-а.              — Быть покалеченным?              — В том числе.              — А мне папа говорит громко не чавкать, а то это некультурно! А вам такого папа не говорил, да?              Кожу холодит и печет одновременно, ведь Сынмин видит Йеджи точно у той семьи с собакой. Он подрывается на ноги, планируя сейчас же принести той паре извинения за нарушенный покой и забрать дочь, но Чанбин решает пойти с ним, так что он останавливается и подает ей руку.              Ладони Чанбин такие же теплые, какими он их запомнил с пары случайных вечерних прогулок. Разве что мозолей стало поменьше, видимо, урезала количество тренировок.              Песок съедает их ноги, и Сынмин радуется тому, что не успел выпрыгнуть из кроссовок. Чанбин же проваливается и запинается, невольно заваливаясь на него.              — Йеджи-я, ты кого там воспитываешь? — Чанбин не сразу замечает душку-пса и сбавляет громкость.              Вместе с Йеджи на них оборачивается и та семья. По распухшим розоватым губам понятно, что они чавкали точно не во время еды, и Сынмин мысленно шлепает себя по лицу.              Экстравертный режим включается с первых секунд, и Чанбин уже очаровывается собакой. Она кланяется и приобнимает ребенка одной рукой.              — Какой красивый пес… или это девочка?              Йеджи вовсю строит глазки и покачивается, показывая, как развевается ее легкое платьице.              Сынмин кланяется несколько раз, извиняясь, и, если честно, тоже хочет потискать этого шерстяного добряка. Да и ему так дружелюбно показывают язык…              — О-о, это наш золотой мальчик Чангу! — отвечает, судя по всему, отец. — Он очень ласковый и любит играть. Можете погладить, если хотите.              Правда, нужно поживее заканчивать, потому что они оставили свои вещи без присмотра. Да и по лицу жены не скажешь, что она очень довольна, губой то и дело дергает.              Надо же, помешали. Так, может, для полного уединения стоит выбрать более укромное место и уже там вылизывать друг друга?              Как же хорошо, что под рукой живой антистресс, даже язвить не приходится. Сынмин с огромной любовью наглаживает Чангу, называя его хорошим мальчиком.              — Гладь-гладь, пока есть возможность, дома такого красавца не будет.              Сынмин думает отшутиться, что дома будет другой красавец — он, но вовремя обнаруживает, что Чанбин разговаривает вовсе не с ним.              Йеджи принимает все за чистую монету и почти повисает на игривом лабрадоре.              — Аккуратнее, милая, это тебе не игрушка, — Сынмин отнимает ладонь, чтобы мягко потрепать Йеджи за макушку.              Затем он поворачивается к мужчине, сознательно избегая лишнего общения с его женщиной. А оно именно лишнее, ведь зачем ему кто-либо еще, когда рядом его Чанбин и Йеджи.              — Это ведь идеальная семейная порода, не так ли?              — Лучше и не скажешь! — соглашается мужчина, заметно оживившись. — Все лабрадоры очень добрые и веселые, они так любят детей…              В беззаботный смолток вступает до этой минуты тихая жена. Она пододвигается ближе к Чангу, уверенно поглаживая его по спинке, и обращается к Чанбин с искренним сочувствием:              — Обидно, наверное, столько времени носить под сердцем крошку и потом видеть, что она — копия папа? — женщина улыбается Йеджи, которая заметно хмурится, поглядывая на взрослых. — Еще и такие последствия для организма… как же это все несправедливо, мне так жаль.              Сынмин предпочел бы и дальше наблюдать ее прикрытый рот, если честно. Благо, что ее муж старается этому поспособствовать — еле слышно одергивает, нежно касается рукой. Почти получается.              — Знаете, я могу посоветовать неплохую диету, моя подруга на ней сбросила целых двадцать килограмм!              Почти.              — Дорогая!..              — Что? Я же с благими намерениями!              — Знаете… — начинает Сынмин, позволяя эмоциям бежать впереди разума и сдержанности.              А потом Чанбин вдруг посмеивается, и неясно, что именно ее веселит: пассивная агрессия или насупленность Йеджи, которая на эту пассивную агрессию отозвалась моментально. Ласковые пальцы стирают хмурость между бровей, и Чанбин поправляет юбку, которая чуть сбилась из-за возни с собакой.              — Горжусь вашей подругой, но меня такое не интересует. В моем зале все увлечены сбалансированным питанием, а не какими-то там запретами.              Чангу следит за ней умными темными глазами, выпрашивает еще одно — уже последнее — поглаживание. Чанбин улыбается в своей излюбленной манере, треплет славного пса и абсолютно заметно кивает Сынмину в сторону, мол, пойдем уже. Сама делает первые шаги в сторону их пледа, оглядываясь через плечо.              Он и так планировал закончить весь этот цирк, да как-то не успел среагировать.              Ни когда какая-то хамка позволила себе слишком многое, ни когда Йеджи, придерживая заляпанное песком платье, невинно хлопает ресницами и говорит:              — Моя мама самая красивая, — она кивает мужчине и тычет пальцем на его жену, — ваша мама тоже симпатичная!              — Так, нам пора… — Сынмин быстро подхватывает ребенка на руки и кивает семейной паре. — Хорошего вечера.              Вряд ли остаток их свидания (если это было оно) пройдет хорошо. По крайней мере, Сынмин искренне на это надеется, потому что плохие люди не заслужили приятного отдыха. Они заслужили Йеджи, которая хихикает у него на руках и машет им на прощание так, словно не ее маленький остроумный рот подкосил чужую самооценку.              — Это было забавно, но больше так никогда не делай, — бормочет Сынмин очень серьезно, поглаживая ее худую спину, — и не называй Бинни мамой…              — А? — Чанбин оборачивается через плечо, щурится. — Чего?              — А, а! — передразнивает ее Сынмин, отводя взгляд от округлых смуглых икр. — Ничего! Дай мне понудеть с дочкой.              — Не доставай принцессу!              Принцесса Йеджи счастливо улыбается и задирает нос, будто действительно держа коронку на макушке, и тихонько спрашивает, секретничая с отцом:              — А мне нельзя так говорить, потому что Бинни не хочет быть моей новой мамой?              — Не знаю, — Сынмин вздыхает, еще крепче прижимая малышку к груди, — поэтому лучше не говори, ладно? А то всем будет неловко.              — Да о чем вы там шушукаетесь?!              Возмущению Чанбин нет предела — они продолжают сплетничать без нее, хотя уже давным-давно пора мыть и резать арбуз. Ответственная Йеджи хранит их тайну, слишком сосредоточенная на помощи тете Чанбин. От Сынмина чуть больше толку, все-таки он не просто держит арбуз, а поливает его чистой водой из бутылки.              Песок, кстати, кошмарно горячий, и это он узнает, когда заливает кроссовки и, фыркая на насмешки Чанбин, выпрыгивает из обуви. Все так располагает к плаванию.              

***

             Сынмин по колено в воде, но чувствует себя так, будто до сих пор там, на берегу. Сидит на корточках, гладит умного пса и смотрит на неприятное лицо случайной незнакомки.              Если честно, он переживает и злится.              И что-то подсказывает, что это прекрасно видно со стороны, раз Йеджи дергает его за руку и слабо тянет дальше, к уже занырнувшей Чанбин. Она морщится из-за привкуса соли во рту и старательно вытирает глаза, а влажные, выбившиеся из хвоста кудряшки липнут к ее шее.              Сынмин ловит себя на том, что так глупо засматривается, почему-то прокручивая слова матери. Да и ладно бы он их просто прокручивал… он с ними спорит.              Примерное поведение? Ох, Чанбин примерно себя ведет разве что при малознакомых людях, и то секунд тридцать, пока не решит открыть рот и мгновенно привлечь внимание всех окружающих. Она… совсем не такая невестка, она яркая и громкая настолько, что порой уши в трубочку сворачиваются. Особенно от ее смеха — «ха-ха-ха». Не то чтобы Сынмин смеялся сильно иначе, конечно.              Еще Чанбин абсолютно плоха в бытовухе, поэтому дома за нее прибирается робот-пылесос. Порой она кладет на него мокрую тряпку так, чтобы одна половина свисала на пол и оставляла после себя блестящий след. Чанбин называет это «влажной уборкой» и отмахивается от Сынмина, который тратит один из двух выходных на тотальное вылизывание дома. Готовка тоже не ее сильная сторона, так что ест она либо в ресторанчиках неподалеку, либо у их семьи. Это не кажется странным ни ей, очаровательно прикусывающей губы во время еды из-за, как она сама же говорит «отменного ужина», ни Сынмину, который привык накрывать стол в гостиной на троих.              А выглядит Чанбин… просто потрясающе. Этого, к сожалению, у нее не отнять.              Что в обычной черной футболке, чуть влажной после вечерней тренировки, что в легком летнем сарафане. В спортивных штанах, в строгих брюках — она их специально покупала для похода в театр, а всю дорогу до него жаловалась, как ее раздражают очереди в магазинах одежды.              Чанбин восхитительна и в мокром закрытом купальнике, состоящем из шорт и обтягивающего топа. Чанбин восхитительна сейчас.              Еще бы, правда, от воды до конца отплевалась.              — Ну как? — Сынмин старается придать голосу меньше заинтересованности, только подходит ближе, ведомый сводницей-дочкой.              — Случайно глаза открыла, ужас! — и чихает, прикрываясь рукой.              — Я тоже так чихаю, когда болею, — лепечет Йеджи откуда-то снизу, наклоняясь за чем-то в воде.              Мутная рябь скрывает ее крохотные пальцы, и на всякий случай Сынмин предлагает им сдвинуться ближе к берегу. Так маленькой охотнице за, вероятно, грязным песком будет проще проводить свои раскопки, а Чанбин наконец покажется из воды.              Сынмин думает, что не зря оставил кепку — так хотя бы глаза не выжигает солнце. Щурится он исключительно из-за Чанбин, одергивающей мокрую майку.              Йеджи плюхается прямо на задницу и на мгновение отрывается от своих важных дел. Рот приоткрывает в невинном изумлении.              — Бинни, ты такая… большая! — выдает она с придыханием.              — Йеджи! — Сынмин редко использовал этот типичный отцовский тон, но сейчас самое время это сделать.              Она и раньше называла Чанбин большой, даже тыкала пальцем в крупный бицепс. Ей нравились мышцы, а Чанбин нравилось этими мышцами хвастаться, потому она практически всегда носила вещи с коротким рукавом и, если вся остальная одежда окажется в стирке, простые обтягивающие майки.              Сынмин особенно любил такие дни. Сам сидел в бессменных белых футболках, а то и толстовках, и косил глазами на крепкие, привыкшие к железу руки. Был бы у него хвост — завилял бы, потому что находил разницу в фигурах очаровательной.              Да и не только в этом, на самом-то деле. Их разница в росте романтичная донельзя, настолько, что однажды он расчувствовался, ощутил забытую окрыленность и сказал об этом Чанбин.              — Романтичная? — переспросила она тогда, запрокидывая голову назад — Сынмин поднялся на поребрик, нависая над ней со шкодливой ухмылкой. — Так ты бы еще на крышу залез и оттуда мне это сказал!              — Я могу спуститься.              Сынмин тут же сделал шаг вперед и ступил на ровный асфальт. Чанбин отошла чуть назад, оставляя ему немного места, и уголки ее губ поползли вниз.              Во дворе стало так тихо, что дыхание оглушало и разносилось по улице. Сынмин непроизвольно улыбнулся, показывая зубы.              — Что за… — буркнула Чанбин, кажется, смутившись, — ты бы еще ладошки предложил сравнить, тц…              — Ну нет, это уже ребячество.              — Да ну? Так ты только этим и занимаешься!              Наверное, отчасти так оно и было: он ребячился, флиртуя как школьник-переросток, как один из тех, кого он тренирует на работе. Но не всегда — порой смелости хватало оставить Йеджи у бабушки или Феликса и пригласить Чанбин на свидание.              Разумеется, не говоря о том, что это свидание.              Сынмин оправдывал себя тем, что какие-то вещи не обязательно называть, чтобы они просто были. Никто ведь не говорит «я дышу», чтобы сделать вдох? Это происходит само, потому что это логично.              Сынмин оправдывал себя и ругал, понимая, что громче логики в нем говорит страх.              А страху нужно смотреть в глаза, так что когда-нибудь Сынмин точно позовет Чанбин не погулять, не пройтись и освежиться, не скататься до твоих спортивных магазинов, потому что я заметил, что твоя банка с протеином уже опустошена наполовину и нам срочно нужно купить новую, и я ее, кстати, оплачу.              Сынмин оставит Йеджи у бабушки или Феликса, наберется смелости и постучит в квартиру напротив, чтобы пригласить Чанбин на свидание.              Может, он сделал бы это сегодня, прямо здесь. Если бы только не переживал, что момент безнадежно испорчен из-за какой-то хамки и Йеджи, которая в силу возраста не понимает очень много вещей.              Она так и держит рот открытым, залипнув на Чанбин, и Сынмин слабо постукивает ее по подбородку. Тогда он замечает, какого оттенка ее губы.              — Пора нам с тобой вылезать, — хмурится Сынмин, вытаскивая ее из воды.              — Не-е-ет! Я хочу купаться!              — Обсохнешь немного, и будем дальше купаться, — Сынмин оглядывается через плечо, кивает Чанбин, — я… сейчас…              — Ой, да поняла я, иди уже. Или мне с вами сходить?              — Отдыхай, все нормально.              По дороге к пледу Сынмин все-таки думает, что должен был ответить иначе. Позвать с ними, пошутить про недоеденный арбуз. Предложить позагорать, не зря ведь прихватил с собой ароматное масло.              Хотя, возьми он Чанбин с собой, и никакого толку бы от воспитания Йеджи не было. Где Чанбин, там и улыбки и смех, а его дочери все же порой нужно выслушать строгие наставления и посидеть с надутыми губами.              Все еще синеватыми, кстати. Сынмин вздыхает и поправляет полотенце, съехавшее с плечика.              Йеджи упрямо спихивает его вниз.              — Йеджи.              — Ну!..              Она бухтит, но теряется под твердым взглядом. Нос-кнопку опускает и в глаза не смотрит.              — Не гунди, тебе надо погреться, — Сынмину тоже бы не помешало, а то влажные шорты вызывают табун мурашек. Хорошо хоть футболка почти сухая. — А дома нас с тобой ждет серьезный разговор.              Йеджи еще сильнее куксится.              — Да почему…              — Потому что Бинни называет тебя принцессой, а ты называешь ее большой.              — Ну и что в этом плохого?              Сынмин оборачивается на темно-синюю воду, на Чанбин, и впервые не может придумать достойный ответ, потому что ничего плохого на самом деле и нет.              — Я люблю все большое, — добавляет Йеджи, елозя ладонью по виску.              То ли комар укусил, то ли короткие мокрые волосы раздражают. Сынмин протягивает руку и касается ее лба.              — Я тоже люблю, — он вздыхает, приглаживая непослушные волосы назад, — но некоторые слова могут звучать не так, как мы хотим, чтобы они звучали, понимаешь?              Ребенок хмурит брови, долго думает.              — Можешь сказать, что она сильная, — подсказывает Сынмин, вновь оглядываясь на Чанбин. Она тоже смотрит на них, кивает, наверняка что-то спрашивая, — или хорошая…              — «Красивая» могу сказать?              — Конечно.              — А ты когда так скажешь?              Сынмин вздрагивает от неожиданности, поворачивается и сразу же жалеет — Йеджи необычайно серьезная, будто бы сердитая.              — …когда захочу, тогда и скажу, — ворчит он, качая головой, — ты давно командовать стала?              Услышав знакомые отцовские нотки, Йеджи светлеет в лице, пододвигается ближе и высовывает из-под полотенца кулачок.              — Захоти сейчас, — и разжимает пальцы.              На небольшой ладони три ракушки, все мокрые и в песке, но видно, что хорошенькие — целые, без водорослей и грязи. Йеджи тычет ими чуть ли не в нос.              — Подари их Бинни и скажи, что она красивая, как эти ракушечки.              — Так и передать? — выгибает бровь Сынмин.              — Не говори, что это я собрала! Скажи, что ты нашел!              Дочь упрямится, настойчиво предлагая подарить ракушки для «бусиков на шею», и Сынмин пихает их в карман. Что-то подсказывает, что любящая цепочки и часы Чанбин вряд ли станет носить такое украшение, но отказы Йеджи совершенно не принимает.              Тогда Сынмин берет с нее встречное обещание спокойно посидеть и обсохнуть. Йеджи демонстративно ныряет в полотенце с головой.              — Ты что, наказал малявку? — меньше всего он ожидает услышать именно это, вернувшись к Чанбин.              Он планировал встретить ее взгляд своим, подразнить, потом — поинтересоваться ее самочувствием и, может, предложить зайти на глубину и посмеяться с Чанбин, которая тонет там, где Сынмин еще стоит.              Но увы — Чанбин смотрит в сторону берега, видимо, тоскуя из-за наказанной малышки, а Сынмин сжимает кулак с ракушками в кармане и открывает-закрывает рот.              — Почему?              — Да она никогда так послушно себя не вела! — Чанбин фыркает, отвлекаясь на него, подходит чуть ближе и разгоняет теплую воду своими крупными бедрами. — Признавайся, запретил ей играть в телефон? Не пустишь на площадку? Или как там еще ругают…              — Не притворяйся, что не знаешь, — Сынмин усмехается.              — Правда не знаю, — неясно, хвастается она или просто недоумевает. — Меня никогда не наказывали.              — Да ну? Не верю.              — Я серьезно! Только сестра старшая шутила надо мной, это максимум.              — Так я тебе и поверил, — это правда, он верит, просто донимает, раз Чанбин ведется. — Любимая младшенькая, ага? Ну да, ну да…              Влажные пальцы цепляют воротник футболки и тянут на себя.              — Ты как со старшими разговариваешь, Ким Сынмин?              Чанбин строит из себя грозную, а Сынмин ей подыгрывает, наклоняясь вслед за ее рукой.              — Прости, нуна, я больше так не буду.              Оба знают — будет. И бесить, говоря глупости, и щипать за округлые плечи, и плескаться водой.              Он контролирует силу, так что капли орошают уже мокрую прикрытую грудь. Чанбин расцепляет пальцы, громко прикрикивает и шлепает по воде в ответ, заставляя Сынмина сильно жмуриться и уворачиваться от атаки.              — Получай, Ким Сынмин!              — Я же, кхе-кхе… — все-таки умылся и напился, — я же отвечу.              — Это должно было меня напугать?              Развеселить, — думает Сынмин и не озвучивает, просто еще пару раз брызгаясь. Запал кончается, когда Чанбин стаскивает с него кепку и поднимает ее над своей головой.              Он мог бы отобрать, если бы только сделал шаг вперед и протянул руку.              Вместо этого он ныряет пальцами в левый карман.              — Предлагаю честный обмен.              — На чт… о?              Честного в обмене ракушек на кепку маловато. Сынмин отвлекает внимание Чанбин от своих подрагивающих пальцев и прочищает горло.              — Это тебе. Они… такие же красивые, как и ты, — и добавляет смущенно, — их Йеджи нашла.              Чанбин хмыкает себе под нос, забирает одну пузатую ракушку и внимательно разглядывает.              Видно, что хочет что-то ответить, но то ли держится, то ли думает долго. Терпения, как и смелости, в Сынмине мало, так что действовать приходится быстро.              — И не слушай никого, ты большая только в нужных местах, а так… очень даже маленькая.              Сожаление приходит сразу же, но уже поздно. Да и сказал он то, что все это время жило в его мыслях.              Чанбин приподнимает брови, удивленная и впечатленная одновременно. Сынмин протягивает руку, почти касаясь ее вьющейся влажной челки.              — Маленькая… — он поджимает губы, держа руку вытянутой, — вот такая…              Внимательные глаза лениво мажут по его запястью, по тонким пальцам, и возвращаются к лицу. На дне темной радужки плещется веселье.              — Я старше тебя на год и больше килограммов на десять, Сынмин-а.              — Все равно, — упрямится Сынмин, неловко опуская руку. Оставшиеся ракушки щекочут ладонь. — Большая маленькая нуна.              — Сейчас я тебя точно ударю, — обещает Чанбин, плохо сдерживая ухмылку.              — Я только этого и жду.              Она всерьез замахивается, проверяя, но Сынмин и не пробует дернуться — замирает, готовясь морщиться и ойкать из-за отбитого плеча.              Рука опускается. Чанбин ласково поглаживает пальцами мелкую рябь на воде, трет морщинистые подушечки пальцев друг о дружку.              — Мило, если ты так меня поддерживаешь из-за той бабы, но со мной все в порядке. Знаешь, сколько я дерьма похуже слышала?              Сынмин на секунду теряется, риторический это вопрос или нет.              — Не знаешь. Так вот, я говорю, что много, — Чанбин невесело усмехается, вытаскивает руку из воды лишь для того, чтоб мокрыми пальцами счистить песок с ракушки. — И знаешь, что я думаю?              Опять непонятно. Сынмин на всякий случай мычит и наклоняет голову вбок, в ее сторону.              — Я думаю, что хорошего человека должно быть много, а я очень хороший человек, и только попробуй сказать, что это не так. И вообще… если принимать чужие слова близко к сердцу, то столько сил на это потратишь и на себя ничего не останется! Так что лучше оставить эту задачку злым языкам, чтоб они и дальше тонули в сплетнях. Ну а нам надо жить свою жизнь и не обращать на них внимание, Сынмин-а, это самое главное.              — …неожиданно мудро с твоей стороны. Я приятно удивлен.              — Да я тебя сейчас!..              Толкают в спину либо предатели, либо очень крепкие, разъяренные и красивые женщины. Сынмину приятно, что он ныряет головой исключительно из-за второй причины. Горло немного дерет, в носу зудит, но это правда того стоит.              Они вспомнили о Йеджи слишком поздно — она уже поковыряла сердцевинку арбуза ложкой и подружилась с каким-то мальчиком. С пледа, как и обещала отцу, не вставала, так что играть им пришлось в таких вот непростых условиях: мальчик у воды, в сыром песке, а Йеджи на суше.              — Я тебя заморозила, заморозила! — вопит Йеджи, вытягивая руку вперед и выкручивая пальцы странным образом.              — Разморозь!              — Не-а!              — А я тогда… а я!.. Ки-и-ия!              — Бды-ы-ыщь!              Сынмин и Чанбин молча переглядываются. Затем Сынмин замечает в нескольких метрах от их пледа хохочущих взрослых, чей ребенок, видимо, осилил технику бесконтактного боя, кивает отцу семейства и кривит губы, чтобы не заржать и не задеть нежные чувства малолетних волшебников-драчунов.              — Я боюсь туда идти, вдруг Йеджи меня заморозит? — притворно капризничает Чанбин, нехотя перебирая ногами.              — Не заморозит, она тебя любит, — Сынмин ненавязчиво прихватывает ее за локоть, шепчет: — это мне стоит бояться.              — Ла-адно, Сынмин-а, я замолвлю за тебя словечко. Прикрою твое тельце своей широкой могучей спиной.              Закатное солнце играет с кудрявыми волосами Чанбин, оседает тонкой полоской света на ее румяной мягкой щеке, и Сынмин теряет возможность дышать на эти бесконечные секунды. Все в груди замирает, не слушается, и только сердце грохочет и глухо стукается о ребра.              Он не узнает свой голос, когда говорит:              — А я взамен угощу тебя пастой, — Сынмин прикусывает губу, — если ты захочешь сходить со мной на свидание.              Еще больше он не узнает Чанбин — она мелко дрожит ресницами, сбитая с толку, краснеет всем лицом и даже ушами.              Узнавание приходит вместе с привычным ударом по плечу и веселым «я люблю карбонару».              На берегу Йеджи докладывает, что за все время их отсутствия не произошло ничего страшного (за исключением одного замороженного ребенка). Об издевательствах над арбузом она тактично молчит, уговаривая взять ее с собой в воду, и Сынмин полностью перекладывает ответственность на Чанбин и вытирает влажные волосы полотенцем.              Затем он собирает мусор и готовит свободный пакет под мокрые вещи и грязные тапки. Их хватит еще на несколько заплывов, если не меньше. А потом солнце окончательно сядет, а девочки начнут ворчать от голода и холода, как это обычно у них бывает. Не теряя времени зря, Сынмин промакивает лоб краешком полотенца и достает телефон из сумки.              Ближайший ресторан буквально в ста метрах от пляжа. Звучит хорошо, не так ли?              Внезапная капля превращает буквы на дисплее в поплывшую кашу. Сынмин выглядывает из-под челки, цокает.              — Ты как Енбок-а, — фыркает Чанбин, все больше нависая над ним. Мокрая как собака, она кивает на его телефон. — Там интереснее, чем с нами?              — Да, — нагло врет Сынмин и убирает телефон обратно, уже понимая, что Чанбин не уйдет без него.              Их хватает ровно на два заплыва. Даже Йеджи легко успокаивается и просится в настоящую взрослую раздевалку. Она не выпускает ладонь Чанбин, заодно дергая за пальцы и Сынмина.              — Папа-а, а где тут туалет? Бинни очень надо.              — Эй, это был наш с тобой секрет! — тушуется Чанбин.              — Ой…              Сынмин ведет их уверенно, будто сотню лет провел на этом пляже, и туалет обнаруживается как раз рядом с раздевалкой. Он подставляет руки под чужие вещи, надежно удерживая их и на всякий случай прижимая к груди. Йеджи все вертится у его ног, бьет холодными от воды волосами себя по щекам и отца по ногам.              — А ты в туалет не пойдешь? — уточняет Сынмин у нее, щурится. — По дороге домой останавливаться не будем.              Йеджи гордо качает головой.              — А мне не надо, я в море пописала.              — Ты… главное не делай так в бассейне, ладно?              Доверие — штука тонкая, очень хрупкая, а из-за вечных проказ Йеджи и вовсе невыполнимая. Сынмин мысленно готовится выслушивать неловкие замечания от воспитательницы в детском саду, но не дает дочери понять, что он в ней сомневается. Разве что насчет переодевания лишний раз переспрашивает, предлагая свою помощь с комбинезоном, но Йеджи твердо отказывает и ему, и вернувшейся Чанбин.              В раздевалку Йеджи заходит одна, как очень важная леди. И выходит уже одетая, с криво застегнутыми лямками.              — Это определенно успех, — кивает Чанбин и удаляется следом.              — Ты очень хорошо справляешься, — Сынмин присаживается на корточки, поправляя застежки, — ты вообще у меня самая умная, ты же знаешь об этом?              — Знаю! — Йеджи улыбается до глаз-щелок и повисает на его шее, почти доводя Сынмина до остановки сердца от неожиданного трепета.              Правда, сразу после Йеджи переводит тему и шепчет на ухо:              — Ты ракушки подарил?              — Подарил, — отчитывается Сынмин, поглаживая ее по спине.              Йеджи отодвигается ровно настолько, чтобы заглянуть отцу в глаза. Проверяет, не соврали ли ей, и довольно кивает.              — Ей понравились ракушки?              — Ну… наверное?              Тут он помочь Йеджи ничем не может — сам не знает, забыл ведь спросить. Да и не о том они тогда заговорили…              Но раз Чанбин выходит из раздевалки в сухой одежде и просит отдать ее вещи, потому что на свежих шортах есть карманы, а потом пихает отмытые ракушки вместе с телефоном внутрь, то подарок она приняла. Как и футболку Сынмина, в которой она правда выглядит большой маленькой нуной.              — Удобно? — интересуется Сынмин, все еще не сменивший одежду. — Нормально сидит?              — Вы мне скажите, — Чанбин фыркает и шутливо покачивается из стороны в сторону.              Йеджи хихикает, когда специально для нее напрягается смуглый бицепс. Сынмин же прикусывает язык, чтоб не сказать, что именно так Чанбин и надо ходить.              Почему-то он решает, что лучше пошутить про подобный наряд на их свидание. Ошибка, ужасная ошибка… говорить это при Йеджи, ведь она тут же задает тысячу и один вопрос, вгоняя в краску и Чанбин, которая «все-таки захотела стать новой мамой», и Сынмина, который «будет ухаживать за новой мамой и перестанет грустить».              — Так, я пошел, — тактично смывается в раздевалку Сынмин, буквально убегая от проблемы.              — Ким Сынмин, ты трус!              Не трус, а хитрец. Великий тактик. Ловкий манипулятор, может быть.              Или все-таки плохой стратег, потому что по его возвращению выясняется, что Йеджи настолько расстроилась из-за ночевки не дома, что развела взрослых на дополнительную порцию мороженого и газировку. Чанбин пожимает плечами и на все «нельзя» отвечает:              — Откуда мне знать, что малявкам такое еще не дают?..              Йеджи, видно, обижается на малявку, но слова против не говорит — ждет, пока переговоры закончатся успехом.              — Только один раз, — бескомпромиссно заявляет Сынмин. — только один стакан, — дочь выпячивает нижнюю губу, — и… только если Бинни пообещает чаще надевать сегодняшнюю юбку.              — Эй! — Чанбин чуть хмурится. — Меня в ваши споры не приплетай, я вообще не участвую.              Неизвестно каким образом Чанбин, идущая с ним на свидание и разрешившая Йеджи сладкое и газировку, вдруг перестала быть его подельницей. Хотя спорить уже не о чем и незачем, потому что малышка атакует круглыми глазами-бусинами и — на всякий случай — обнимает ее за руку, ударяя по броне Чанбин убойной дозой выученной невинности.              Еще ни одна крепость не выстояла перед Ким Йеджи. Со Чанбин не исключение.              — Ты злодей, Ким Сынмин, — бухтит Чанбин, пихая его локтем.              Сынмин еле слышно ойкает, почти сваливается с деревянного мостика, по которому они идут в ресторан. Скулы уже сводит от частых улыбок.              — А ты красивая в этой юбке.              Ошибся. Сводит не только скулы, но и плечи, ведь у Чанбин очаровательная реакция на комплименты и действительно мощные кулаки.