Цветы на окне

В стерильно белой палате витала полусонная тишина. Доктора только что ушли. Только что? Хотя нет, постойте. Я соврал. Когда именно ушли доктора, я точно не знал. Пару минут назад или пару часов — не помню. Меня одурманили торазином. Такая себе дрянь для обуздания психбольных, которые не слушали простые уговоры пойти лечь в кроватку до темноты. Откровеннейшее дерьмо. Все еще чувствовал эту дрянь под кожей, от которой хотелось спать. Из-за вынужденных частых тычков у меня почернели и вздулись вены на сгибе локтя. Сейчас этого, конечно же, не увидеть. Руки снова были плотно стянуты тканью смирительной рубашки. Сестрички постарались на славу. Стянули узлы за спиной так, что едва ли не переломили хребет. Что ж, доктор часто утверждал, что все это на благо. Они просто делают свою работу. Жаль, что я откусил сестре Бетти только один палец в тот день, когда она пыталась меня связать. До сих пор чувствую во рту привкус ее гадской крови. Должно быть, все из-за овощей. Дорогая Бетти гордилась тем, что была вегетарианкой. Теперь же, меня мутило. При мысли о том, сколько наркотиков прямо сейчас гуляет в моей крови,  у меня внутри все свернулось. Не от ужаса. Тем более, не от сожаления. Я был эмоционально кастрирован и распилен нейролептиком на две части, и прямо сейчас казалось, что моя вторая часть готова обмочиться прямо на кафель комнаты. Хотя воды в теле не было. Ни капли. Эта дрянь, гулявшая по сосудам, вытянула из меня все подчистую. Я будто сидел не на полу своей камеры, а в дикой пустыне, брошенный в самое пекло. И все же, отчего-то мне было холодно. Плечи непроизвольно дрожали, язык распух, став похожим на неповоротливого червя, а пальцы постепенно немели. Я был бы рад пошевелиться, очень рад. Но это задачка не из легких, когда не чувствуешь собственных ног. Где-то прокричала пациентка. Я не разобрал голоса, только понял, что крик принадлежал девушке. Она, должно быть, сопротивлялась. Ну да, что же еще. Санитары не приходили в палату, чтобы предложить конфет, нет. Они поступали умнее. Заставляли верить пациентов в то, что действительно хотят предложить им сладость в яркой обертке. На деле же, вталкивали в глотку таблетки, начиняя больных, как гусей ко дню благодарения. Я сплюнул, стараясь не слушать, но с губ сорвался только сухой воздух. Рот полностью пересох. Знаете, если бы я действительно мог помочь, я бы это сделал. Но сейчас у меня в голове все спуталось. Я чувствовал, будто моей головой поиграли в боулинг, затем кинули в гриль и вот, прикрутили на место, как оливку на шпажку. Худшего ощущения не придумаешь. Хуже всего было то, что я все еще не собирался сдаваться. Я сидел так еще некоторое время. Передо мной проносились призраки, странные фигуры и летающие корабли космоса. Плечи все еще подрагивали, когда я пытался совладать с разумом, но каждая попытка нарушалась приступом сна. В конечном счете, я даже не понял, заснул ли окончательно или нет. На меня упал полумрак, густой и тяжелый. Иллюзорный сон проник в тело, схватывая каждую мою часть. Казалось, я окончательно ушел в себя и это было надолго, но из дурмана меня выдернул ритмичный стук в окно наверху. Я не испугался. Препарат отлично блокировал мои эмоции. К тому же,  прекрасно знал, откуда исходит стук. Окно, маленькое и грязное, находилось высоко над кроватью. Моя палата располагалась на первом этаже лечебницы. Если бы я мог держать спину ровно и каким-то образом выпутался из ткани рубашки, я бы умудрился зацепиться за ручку и встать на постель. Пару раз я уже делал так. Балансировал на изголовье, глядя на пустынную улицу. Кругом все было заброшено. Никаких зданий и магазинов. Обветшалый пустырь, пожелтевший к осени, тянулся на километры вперед. Мрачный пейзаж был единственным, что мы видели сквозь окна за завтраком. Это выглядело почти как насмешка над психбольными. Главный врач любил пошутить про то, что никому из больных, получивших его лечение, далеко уж точно не убежать. Смешно, верно. Жаль, что я был слишком вялым, чтобы откусить его пальцы. Стук повторился. Тонкая рука, облаченная в перчатку без пальцев, толкнула окно. Затем, послышался шорох. Затем — цветы. В чистой комнате, где меня кололи наркотиками и вливали в кровь опиум, я уловил запах цветов. Это были полевые травы. Я не сомневался. Он всегда приносил мне полевые цветы. — Руф… Мои губы приоткрылись, но звук его имени был похож на скрежет камней. Я знал, что это он. Его визиты приходились на час, когда санитары заканчивали обход и уходили из больницы. Оставались лишь те немногие, способные вразумить бушующих больных среди ночи. Но санитары не всегда это делали. Они полагались на то, что пациенты успокоятся сами. Зачастую, после таких ночей, кого-то увозили из палаты в черном мешке, обнаруживая на идеальной стене влажное пятно. Санитарам было не о чем беспокоиться. Они не брали это на совесть. Должно быть, они очень хотели, чтобы другие больные тоже не думали о смерти, как о возможности сбежать. Они поступали хитро. После смерти пациента нас обычно ждал теплый обед и суп с мясом. Санитары улыбались и утверждали, что никто ни одной из своих частей не сможет покинуть стены этой больницы. Не лучше ли, чтобы останки остались в наших желудках? Вы думаете, я ел? Нет. Я всегда отказывался. Мне было необходимо мясо, а еще овощи и молоко. Все, на чем здоровый человек без нейролептиков строит свой организм. Кости медленно рушились, суставы болели, хотя мой организм был еще молодым. От нехватки еды выпадали зубы. Но меня выворачивало от воспоминания о супе с челюстью Мэйви, которая только вчера рассказывала мне веселую историю про своего щенка. Мэйви была хорошей. Окно ударилось о мягкую стенку. Я попытался поднять голову выше, но перед глазами все поплыло. Меня будто сбросили с моста в реку, резко подняв с постели. Голова закружилась, и внутри желудок сжался в узел. Слабая попытка вытолкнуть наружу что-то переваренное. Загвоздка в том, что там не было даже кислоты. Во мне не было ничего. Вместо ужина под кожу вкололи торазин, так что я походил на сушеный фрукт. Осушив тело, санитары желали осушить мое сознание. — Меллори? Юноша с копной темных волос откликнулся на мой голос. Я не смог ничего сказать в ответ, поэтому лишь слабо повел плечами. — О, Меллори… В его голосе слышалось сочувствие и скрытая злость. Он знал это мое состояние, когда я едва мог пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы обнять его. Руф знал, что мне этого хотелось. Руф знал, что я едва мог дышать. Ветер зашелестел листвой за окном. Руф поспешил. Он скинул сначала сумку, а затем протиснулся сквозь небольшой квадрат в стене и приземлился на постель. Я бы пошутил про то, что стану ругаться на мятые простыни, но мои шутки застряли глубоко в глотке. — Меллори… Руф подошел ближе и тотчас опустился на колени передо мной. Я безвольно уставился на него, пытаясь разгадать смесь бушующих чувств в его глазах, но видел перед собой сразу сотню лиц. Тени и лица. Водоворот моего любимого Руф. Он, вероятно, мог это почувствовать. Сняв свои перчатки, юноша обхватил мое лицо и прижался к губам поцелуем. Я задрожал. У него были невероятно теплые руки. В комнате, где никогда не работала батарея, его руки были теплотой, что меня спасала. — Ты с-но-ва п-ришел… Я старался выговорить слова, но звук вышел сдавленным, будто я набил свой рот горячей кашей и обжег небо. Какая на вкус каша, вы не подскажите? Хотя, как бы точно вы сейчас не описали вкус и структуру, вряд ли я что-то вспомню. Языка я уже не чувствовал совершенно. Мне казалось, что тело начало атрофироваться именно с языка. Но я чувствовал руки Руф. Теплые руки. — Конечно, я пришел, глупый. Как я мог не прийти? В его голосе прозвучали нотки смеха. Болезненно-грустного, дождливого. Того смеха, каким плачет усталая скрипка в пустом баре, где только что разразилась стрельба. Интересно, как сейчас веселятся в барах? Я не знаю. Я год чувствовал себя анчоусом в консервной банке, которого ежечасно набивают дерьмом под названием «препарат счастья». — Тебе не следовало, — попытался прошептать я — Тебя могут за-ме-тить… Я стал говорить по-слогам, пытаясь звучать понятно. Руф меня всегда понимал. — Нет, этого не случится, — твердо заверил он, глядя в мои глаза. Должно быть, мои зрачки были просто огромными — Это произошло снова? Я кивнул. Мне не хотелось скрывать что-то от Руф, особенно в таком месте. В сказках не было никакого смысла. Мне было паршиво и я хотел домой. Я хотел забыть об иглах и крови, и больше никогда не возвращаться сюда. Я хотел, чтобы меня пожалели. Мне плевать, что это звучало жалко, я хотел, чтобы Руф меня пожалел. Тепло рук скользнуло по моим волосам, затем огладило шеи и только потом охватило плечи. Дрожь все еще не унималась. Я чувствовал себя жертвой дешевого кино, привязанной к рельсам перед ходом бегущего поезда. Тело будто вновь разделили. В каждой из частей оно ощущалось по-разному. Я попытался рванутья к Руф, резко разводя руки, но те свело жуткой судорогой. Я не смог побороть капкан ткани и рухнул Руф на плечо, ощущая аромат полевых цветов на его тонкой шее. — Ты романтик-идиот, Ру-ф… Мой шепот пролился на бледную кожу, утонув во впадинке меж ключиц. Руф вздрогнул, а затем обхватил меня жадно, будто спасал от падения в новый сон. Признаюсь честно, препарат заставлял меня думать, что я хочу спать. — Открой рот, милый. Я тяжело вздохнул. Руф принес с собой что-то. Бутылку воды. Такая простая радость, доступная миллионам, для меня была настоящим счастьем. Руф аккуратно направил бутылку к сухим губам, наблюдая, как я с придыханием пью, разбавляя кровь чем-то, кроме таблеток. — Послушай, что я скажу, милый, — продолжал Руф, вливая в меня воду — Они заставляют тебя думать о том, чего на самом деле не случилось. Они хотят, чтобы ты потерял себя. Я знал это. Думаете, я не догадался? Это обычное дело. Любая психбольница меняет сознание в пользу санитаров. Им гораздо проще успокаивать пациентов так, нежели тратить время на программы восстановления. Думаете, в мире существуют щадящие методы? Конечно. Таких методов много. Но в этих пустошах ходят волки в белых халатах и они не станут читать сказки для Красной Шапочки. Они не церемонятся. Они рвут на части с порога. — Я думаю, сегодня тот самый день, — сказал Руф, когда я опустошил бутылку. — Ч-то? — Сегодня, Меллори, — прошептал Руф — Мы сбежим. Поначалу эти слова витали где-то в комнате. Я чувствовал сладкое звучание, аромат цветов и теплоту. — Я не могу ходить. Я признался без страха. Когда планируешь побег из психбольницы с человеком, который залезает в палату через окно каждую ночь, нельзя поддаваться страху. — Что они сделали? Руф наклонился ближе, сжав мои плечи тонкими пальцами. — Ванная. Такая вот незатейливая процедура. Их было две разновидности. Ванная с горячей водой сорока градусов или же с ледяной. Такая штука называлась ванная-сюрприз. Пациента лечили гидротерапией, которая вызывала у него мышечный шок. Когда-то мне была не знакома эта процедура, но затем, ее стали внедрять в мой лечебный план. Я вдыхал тяжелые, влажные пары, пока сестры толкали мое ватное тело в горячий раствор. Вода обжигала и приводила мышцы в движение, но через пару минут я уже не чувствовал ног. Руф рвано выдохнул и достал что-то из-за спины. Блик промелькнул поблизости, следом послышался разрыв ткани. Руки внезапно стали слишком тяжелыми, лишившись поддержки каркасных завязок. Руф безжалостно растерзал рубашку в клочья, освободив меня. — Послушай. Слушай очень внимательно, Меллори, — прошептал он прямо в губы — Ты должен это запомнить. Я кивнул. Перед глазами вновь расплясались круги. — Я введу тебе кофеин. Он убьет сонливость и слабость, расширит сосуды. Ты должен прийти в себя через пару минут, — объяснил Руф, доставая купленный шприц — Мне нужно, чтобы ты пришел в себя. Иначе не справимся. Я снова кивнул. Спать хотелось невероятно. — Когда ты придешь в сознание, я открою комнату. У меня есть отмычка. Мы должны уходить быстро, понял? — На выходе есть охрана… — Нет, — Руф покачал головой — Я проверял. Там только двое санитаров, они в комнате отдыха. Смотрят телевизор. Им все равно, они ничего не заметят. О, как бы мне хотелось надеяться. Эта ночь была решающей. Я протянул Руф свою руку с черными, как смоль, венами. Он пару мгновений задержал на них взгляд, а затем резко ввел иглу. Кофеин не действовал сразу же, но сознание постепенно начало проясняться. — Вот так… Тише… — Руф снова взял мое лицо  в ладони и ласково погладил бледную щеку — Лучше? Я слабо усмехнулся. — Немного. — Это хорошо. Мы на верном пути, так ведь? Я надеялся. Руф приходил ко мне каждый день, с того момента, как мы познакомились. Он приносил цветы. Поначалу цветы оставались на подоконнике. Тогда я еще мог ходить и держаться на ногах крепче, чем сейчас. Я собирал их, а на утро выкидывал обратно, чтобы сестры не заподозрили. На вопросы, что за аромат в моей комнате, я лишь глупо улыбался и качал головой. Теперь же, мне следовало уйти. Я попытался подняться. Руф придержал меня за грудь. Мир покачнулся. — Как себя чувствуете, мистер? Этот голос не был голосом Руф. Это был голос санитарки без пальца. Я резко встряхнул головой, пытаясь осознать, куда меня занесло. В палате была пустота. Руф исчез. Аромат цветов тоже. За окном уже наступило утро. — Как жаль, мистер. Вам снова снился мальчик из соседней палаты? О, как жаль. Санитарка затянула ремни и убрала использованный шприц с препаратом счастья. Сквозь закрытую дверь я слабо увидел табличку с именем Руф. Он был здесь сегодня ночью? Нет? Я начинал серьезно сходить с ума. Но это ведь невозможно! Я чувствовал его руки, его поцелуй, его… кость. Я почувствовал приступ. Никто не уходит из больницы. Когда Руф уносили из палаты, я ел мясной суп. Теперь же, Руф остался где-то внутри меня, под кожей, в моем желудке. Препарат не позволил ему выветриться. Руф впитался в мой организм и стал вторым телом. Я безвольно выдохнул и заплакал, стиснув острые зубы.

***

На вечере гости смеялись. Бокалы шампанского казались золотыми в свете свечей. Голоса, музыка, танцы — все было по высшему разряду. Я знаю, зачем здесь собрались гости. А вы? Вы проследили за одним из дней моей жизни, почему бы не задержаться на ужин? Не отказывайтесь. Следуйте вот сюда. Да, это телевизор. А это кассета, которую мы с вами будем смотреть. Кстати, забыл представиться. Я детектив Меллори Шелдон. К вашим услугам. Итак, внимание на экран. Вы видите психиатрическую лечебницу. Люди в белых халатах не доктора. Это больные. Один из них надел поварской китель и точит нож. Люди поодаль — санитары. Двое женщин и мужчина, а за ними прячется главный врач. Вы думаете, это такое шоу? Нет, спешу вас заверить. Но не будем отступать от темы. Вы продолжаете наблюдать. На лицах санитаров застыли гримасы ужаса. Повар, который раньше был насильно заперт в игровой комнате, теперь вспомнил свои поварские навыки, полученные в лучшем колледже штата. Он виртуозно владеет ножом, отрезая главному врачу уши. Картинка меняется. Слева от вас раздается испуганный вздох. Фильм пришлось обрезать из-за наличия жестоких сцен. Однако, новый кадр. Репортаж не заставил себя ждать. Перед вами накрытый стол. Чистые скатерти. Горячие блюда. Санитары рассажены вокруг своих блюд. В их тарелках дымится мясо. Их обступают больные, наблюдая, как те кривятся от отвращения. Они не намерены отпускать санитаров, пока те не закончат трапезу. Одна из женщин пытается бежать, но ей связали ноги. У нее ничего не выходит. Больной, стоящий позади, высокая, крепкая леди, насильно окунает ее лицо в раскаленный суп. Крик боли заглушен, не пугайтесь. Эта крепкая леди очень похожа на Мэйви. Она — ее старшая сестра. Санитарка извивается и рычит от боли. На ее лице расцветает красный ожег. Она бешено дергает руками, на одной из которых не хватает пальца, и что-то кричит. Ее снова макают в суп. Давят до тех пор, пока та не давится костью. Челюсть главного врача толкается в ее глотку и пропадает внутри. Я не смотрю этот фильм вместе с вами. Моя работа закончилась тогда, когда я вернулся в агентство, где увидел плакаты с изображением собственного лица. Я был объявлен в розыск. Теперь же, дело о психбольнице оказалось завершено. Я не жалею, что освободил больных вместе с Руф. Кстати говоря, Руф жив. Он стоит позади. На нем красивая шелковая рубашка и бусы из опала, которые я ему подарил. Руф никогда не был пациентом той клиники. Но он спас меня в тот день, когда я думал, что это сон. Вы ведь верите мне или нет? Если нет, вспомните, что сказал мне Руф, когда ввел в вены кофеин. Здесь нет плохого финала. Я вас уверяю.